Особенные

             Кир уложил голову своему парню на грудь, чувствуя трепетные касания на верхней части тела и чужое сердцебиение затылком. Ночь окутывала их, лишь свет фонарей и фар с улицы играл бледно-белыми и серыми бликами на стенах. Серёжа аккуратно погладил его по солнечному сплетению, опускаясь ниже и ощупывая талию. Вдруг он мелко усмехнулся, тихо хихикнув. — А ты поправился, — Акумов зарылся носом в сплитовые волосы, мягко нажимая ладонью на почти неощутимый пресс. — Кто-то в последнее время любит покушать после работы на ночь глядя, м? — Так заметно? — Кир откинул тонкое одеяло, наблюдая за чужой рукой, обводящей округлившийся низ живота. — Неделю, если ты заметил, ем одни салаты, но ничего не меняется. — Значит, ты испортил себе обмен, поздравляю. Но это ничего, я ведь тебя не за стройную фигуру полюбил, — Серёжа почувствовал, что сплитовый сник, отворачиваясь к стенке. — То есть, за неё, конечно, тоже, но если ты прибавишь в весе, я сильно сомневаюсь, что моя любовь резко испарится. Не такой уж я человек.       Кир молчал, царапая простынь рядом с собой, и покусывал пухлые губы, слегка отрывисто дыша. Акумов принялся осыпать его поцелуями, нежно покусывая хрящики ушка, а затем мягко взял за щёчку, легонько трепля за неё. — Буду называть тебя милой булочкой… — У меня третий месяц нет течки.       Поглаживания замедлились, вскоре практически пропадая. — Но у тебя иногда так бывает. — Да. Пошёл четвёртый месяц, а течки нет и не предвещается. Мне стало больше хотеться есть. Но самое главное… — он серьёзно глянул в травянистые очи, шмыгая носом: — У меня вместе с течкой пропали месячные. — Ага… — Серёжа задумчиво протянул, укладывая обе руки на чужую талию. — Ты намекаешь на то, о чём я думаю? — Мне кажется… я… я залетел, — он приложил запястье ко рту, всхлипнув, и зажмурился, сжимая левую руку в кулак. Черноволосый спохватился, гладя его по плечам. — Тише-тише, ну, чего ты… Всё хорошо будет… — Нет, не будет, — плаксиво ответил Курседов, пытаясь увернуться от поглаживаний. — Что я скажу родителям?.. Ваш сын долбоёб и залетел не замужем в двадцать? — В таком случае, выйдешь за меня? — Сергей перехватил его руки, параллельно утирая мокрые реснички. — Прекращай плакать, ну, что ты как маленький? Нам ведь не по шестнадцать. Залетел — значит, залетел, уже ничего не изменишь. Надо жениться и рожать, будем воспитывать. — Выйду, но... Ты так спокойно говоришь об этом, будто… я не знаю… Будто женитьба — это погулять сходить, а я ещё и с ребёнком… — он задушено шептал, дрожа. — А мне всё равно, что скажет кто-то другой. В тебе наш будущий ребёнок, и ничего более не имеет значения. Я предлагаю просто расписаться по-тихому. Оденешь свободный костюм, и твой округлившийся живот не будет заметен, если не хочешь пока никому сообщать. Я завтра пойду в ЗАГС, узнаю, когда есть ближайшее время, и, думаю, через недельки три мы уже узаконим наши отношения. — Серёжа… Ты правда всего этого хочешь? — он растерянно вопрошал, всё ещё немного всхлипывая. Черноволосый аккуратно уложил его ладони на чуть-чуть выпирающий животик, опуская свои сверху. — Конечно. Мы почти год живём вместе, ты проводишь со мной каждую течку, а я оставляю метку во время гона. Не мешает и расписаться, в конце-то концов, тем более, что у нас будет ребёнок. — Может, никого и нет, а у меня сбой какой-то. — Я всё равно остаюсь при своих словах. А насчёт этого — пойдём завтра в больницу, всё и узнаем, — Акумов крепко обнял его, аккуратно ощупывая живот. — Я тебя ни за что не брошу, с лишним весом, с ребёнком — неважно. В противном случае я себя самого уважать перестану. — Спасибо, — Кир вновь укрылся приятным одеялом, ластясь к черноволосому поближе. — Я так тебя люблю, Серёж... Спасибо тебе. — Да за что спасибо-то? Я поступаю так, как сделал бы каждый альфа.       Тот повернулся к Сергею лицом, быстро целуя в губы. — Нет, ты не каждый. Ты — особенный, — пухлые губы чувственно прижались к его шее, звонко чмокнув. — Кстати, если хочешь знать, то я понял, почему ты пахнешь гречкой. — Ну, давай, удиви меня, — он вытащил руку из-под одеяла, чтобы зарыться пятернёй в разноцветные волосы. — У тебя не запах гречки на самом деле, а запах зерна. Терпкий и с горчинкой. Я понял это во время твоего осеннего гона, вот так вот. Очевидно, в обычное время он становится мягче, и кажется, будто ты только что стоял у плиты рядом со сковородкой, готовя ужин. — А я и не замечал, — черноволосый хмыкнул, зачем-то принюхиваясь, однако ноздри окутал привычный аромат каши вперемешку с алкогольной сладостью. Впрочем, что-то изменилось. — Знаешь, у тебя чуть-чуть стал другим запах, я только сейчас уловил. Погоди-ка, — он приподнялся, хорошенько обнюхивая чужую шею и ключицы, а после задумчиво принял былое положение, вновь находя ладонью круглый животик. — Наверное, это всё-таки беременность. От тебя исходит тонкий-тонкий, почти неразличимый аромат сливок, а коньяк немного ушёл на второй план. Теперь ты пахнешь слаже и более насыщенно. — М-да уж... — Курседов тяжело вздохнул и устремил взор в зашторенное неплотной занавеской окно, сквозь которую проглядывали огни соседних домов. Чужая грудь мерно вздымалась под его затылком, вселяя странную уверенность и безграничное спокойствие, хоть сознание и пыталось метаться во все стороны, нервничая и паникуя. Тёплые руки, дарящие нежные касания, умиротворяли.