Особенные

             Курседов командовал шестилетним Святику и Леське стать то в одну позу, то в другую, щёлкая их на большой чёрный фотоаппарат, сверкающий под ярким сентябрьским солнцем. Подле галдели нарядные дети в школьной форме, кто-то из родителей с завистью смотрел на семью с бесплатным профессиональным фотографом, учителя тоже изредка поглядывали на них. Первый звонок — это вам не это, что называется. — Так, папа Серёжа, иди в кадр, — Кир замахал на мужа рукой, подгоняя, — становись по центру, за детьми... Нет, правее... То есть, левее... Держи виноград. — Тот поднял добротную гроздь тёмно-синего винограда, неловко улыбаясь. — Святик, стань ближе. Леська, смотри в объектив. Серёжа, чего ты щуришься? Раскрой глаза нормально! — Да солнце светит, что ты нас мучаешь? — Акумов присел на корточки, несколько уравнявшись в росте со счастливыми первоклассниками. — Давай, нажимай кнопочки быстрее, мы уже устали моделями быть. — Молчи, — сплитовый сделал пару снимков, отнимая камеру от лица. — Всё, можете быть свободны, утомлённые солнцем. — Папа Кир, папа Кир, покажи! — мальчик и девочка уже скакали вокруг него, прося посмотреть, что же там нафотографировал их отец, и восхищённо тыкали пальчиками в отображающиеся на экране изображения.       Серёжа тоже подобрался ближе, всовывая Киру виноград. — Ну, что, а теперь, как я и обещал, в кафе есть пиццу и пить лимонад? — он подхватил детей на руки с неким усилием, и те радостно запищали, обнимая его за шею. Курседов удивлённо посмотрел на мужа, поднимая бровь. — Не понял, какое такое «кафе»? — Обычное, через пару улиц пиццерия хорошая имеется. — А борщом ты детей покормить не хочешь? Что это за обед — пицца с лимонадом? — Праздничный. Да чего ты заладил-то, будь проще, Святик и Леська теперь школьники, да, мелочь? — он поцеловал детей в щёчки, получая довольные хихиканья и ответные чмоки по всему лицу. — Пошли уже, чего мы стоим? — Ты бы хоть меня предупреждал, что ли, — омега холодно посмотрел на него, уходя вперёд. — В конце концов, я тоже занимаюсь воспитанием наших детей. — Если бы кто-то соизволил поинтересоваться нашими планами накануне, а не пялить в монитор компуктера, он бы знал, что мы запланировали пойти в кафешку, — Серёжа неспеша потопал за ним, крепко держа первоклассников. — Знаешь, иногда... — вдруг он осёкся, посмотрев на заинтересованно глядящих в ответ детей. — Потом скажу.       Курседов сцепил зубы, еле сдерживаясь, чтобы не заскрежетать ими; данное желание усилилось, стоило Серёже начать обсуждать с детьми, какие пиццы они возьмут. В общем-то, семейная жизнь у них шла гладко, но по мере взросления детей Киру всё больше начало казаться, что он становится каким-то… лишним. С самых первых дней пополнения их семьи черноволосый носился с двойняшками, разрываясь между ними, работой на кассе и удалёнкой в Интернет-магазине, при этом умудрялся всегда поддерживать дома порядок и готовить покушать. Святик и Леська привыкли, что папа Серёжа всегда рядом, к нему можно прийти и попросить помощи или просто что-то спросить. С началом школы на его плечи легли все гербарии и поделки, конкурсы рисунков, праздники и поздравления учителей, родительские собрания и так далее, и тому подобное. Иногда дети просили помочь с уроками, и тогда они втроём перебирались на кухню, усаживаясь за небольшой обеденный стол. Акумов на досуге сам стал открывать некоторые учебники и лезть в Интернет, чтобы припомнить тот или иной материал, ведь с каждый годом сложность задач повышалась. Кир пару раз тоже согласился помочь, но оба раза закончились неудачно. Первый раз, тот самый, названный «Папа Кир спит за столом Святика и Леськи, ведь его мозг не может решить даже задачку для второклассников» окончился по итогу тем, что Кира, естественно, разбудили, он ещё с пятнадцать минут посмотрел на задачу о мерках по математике, а затем погнал детей спать, так ничего и не решив. От усталости он выпил пару бокалов вина, но даже это не помогло, а Серёжа в кровати недовольно сморщил нос, унюхав запах алкоголя. Второй раз был уже в пятом классе, и Курседов не смог решить задачку о треугольниках. Он зло пихнул детям книжку, ручки и тетради, выгоняя из кухни, повысив голос. — Всё! Тупые, блять, как пробки, вы должны сами решать свои уроки, валите по комнатам! — Эй, эй, тише будь, — Серёжа выскочил из спальни, наблюдая, как дети со слезами на глазах забегают в одну из своих комнат. Он попытался остановить их, но те лишь быстро закрыли дверь, показывая, что не нужно лезть к ним и дальше. — Ты что себе позволяешь, а? — он твёрдо прошёл на кухню, непонимающе смотря на злого Кира, полезшего в холодильник за вином. — Ку-ку, я с кем разговариваю? Ты вообще слышишь, что ты несёшь? — Блять, отстань, умник, — сплитовый достал из шкафчика бокал, наливая себе красного полусладкого. — Попробовал бы сам решать с ними эти уроки... — он осушил ёмкость почти залпом, утирая губы. — Они уже в пятом классе, никто не обязан с ними сидеть и помогать. — Знаешь, если бы ты больше интересовался жизнью собственных детей и моей в том числе, ты был бы в курсе, что я всегда помогаю им ещё с первого класса. Но, в отличие от тебя, я ни разу не позволил себе орать на детей или тем более называть их тупыми. Они не должны всё понимать за секунды, школа — это не детский садик. Ты сам, когда учился, круглым отличником-вундеркиндом был?       Кир оскалился, наливая себе второй бокал. Серёжа недовольно сложил руки на груди, поджав губы. — А со мной никто никогда не сидел и хвосты не заносил, как это делаешь с ними ты. Давай, решай больше, потом контрольные с экзаменами за них тоже ты писать будешь? — он мерно выпил бокал, опираясь поясницей о столешницу у холодильника. — Не нужно проецировать то, как воспитывали тебя на наших детей. Со мной тоже никто не сидел, но это не значит, что я буду отказывать детям в объяснении математики или проверке упражнений по украинскому, — Сергей подошёл ближе, намереваясь забрать бутылку с вином, однако Кир быстро схватил её, ставя себе за спину. — Ладно, опустим это. Но как ты выражаешься? Кто дал тебе право их оскорблять? — Я их родил. Хочешь сказать, я не вправе говорить своим детям то, что я о них думаю? — Кир извернулся, налив себе ещё. — Может, ты забыл, но без меня никого бы ты не родил. В создании участвовали двое. — Да? Велика твоя роль — кончил и не вытащил вовремя, — сплитовый отошёл, быстро допивая третий бокал, и убрал вино в холодильник. — Тебе не понять, через что прошёл я. — По-моему, я всё время был рядом и всегда поддерживал тебя, исполнял любую прихоть, лелеял и зацеловывал, потому не надо делать из себя мученика. — Ах вот как! — он вытащил сигареты, гневно тыча в мужа зажигалкой. — Да у меня целый год из жизни просто выпал! Ты ходил и радовался, пока я год... нет, больше года! Чувствовал себя просто отвратительно! — Мне кажется, ты что-то путаешь, — Серёжа вырвал у него пачку и зажигалку. — Почти год ты как раз провёл дома в декрете. Я делал всё, чтобы ты ни в чём не ужимался, покупал тебе кучу подарков и делал всевозможные комплименты. А после родов ты немного поиграл в заботливого папочку и стал заниматься практически исключительно собой. — Да ты что? Вот это заявления! — он наигранно покачал головой, всплёскивая руками. — Конечно, мне нужно было оставаться заёбанной серой мышкой с лишним весом и двумя детьми, чтобы ты благополучно смог найти другого или другую. — Ты сейчас оправдываешь своё нежелание тогда возиться с мелочью. Я говорил тебе тысячу раз — и миллион раз доказывал своими действиями, что не собираюсь бросать тебя из-за детей. Это и мои дети тоже. — Нет, ты вообще меня не слышишь. Причём тут дети? Дело было не только в них. Отдай сигареты. — Я запрещаю тебе курить в квартире, — он спрятал пачку и пластмассовую штучку в карман домашних штанов, делая шаг назад. — В таком случае, ты запамятовал и то, что я всегда называл тебя самым-самым, нежно любил в постели, ласкал и восхищался. Я никогда не упрекал тебя и не ставил какие-либо условия, все твои комплексы — только твои же надуманные недостатки твоего тела и лица. Уж не помню, сколько раз убеждал и доказывал, что люблю тебя вне зависимости от внешности. Я не стал бы любить тебя меньше, если бы вместо бесконечных тренировок в зале, диет, походов в салоны и кремов от пигментации ты помогал мне со Святиком и Леськой. Может, мне тоже хотелось жить для себя любимого, но почему-то я смог перебороть свой эгоизм и отложил свою жизнь немного на потом, посвятив себя детям. В то время, как ты страдал из-за того, что поправился в декрете и после родов, носился с этой якобы проблемой, как дурень с писаной торбой, я спал по три часа в день, таскался везде с коляской, зашивался дома и на работе — спасибо соседям с четвёртого этажа, что приглядывали за малюськами. Молодец, ты можешь собой гордиться, что выглядишь после родов и в свои тридцать как глиста в скафандре, вот только ценой этого стало моё здоровье, моя жизнь, мои какие-то там, наверное, амбиции и желания, а ещё херова куча денег, — Серёжа вытащил сигареты и зажигалку, гневно кидая их на стол. — На, подавись, блять, только иди на балкон, — он развернулся, откидывая нитяные шторы в кухонном проходе, но резко остановился, глянув на нечитаемое выражение лица Кира через плечо. — И, знаешь, в чём главная проблема? Ты до сих пор продолжаешь жить для себя прекрасного-расчудесного, пьёшь винцо, выкуривая сигаретку, ходишь с коллегами по барам, модно одеваешься и остаёшься для всех примерным семьянином со счастливыми детками. А я по-прежнему хожу в спортивках, выгляжу, как чума, и ни с кем не общаюсь. На твоём фоне я смотрюсь ебаной карикатурой. — Не делай меня виноватым в том, что ты не следишь за собой, — холодно процедил Кир, а его рука сгребла со стола ранее кинутые на него предметы. — О, нет, любимый, я слежу за собой, — Серёжа ядовито ухмыльнулся. — Просто когда каждый день нужно вставать в шесть утра, чтобы привести себя в порядок, приготовить завтрак, накормить детей, поцеловать-обнять их, заплести Леську, проверить, не забыл ли Святик сменную одежду на физкультуру, отправить в школу, добраться пешком до магазина, отпахать там, забрать детей и отвести в бассейн на плавание, обработать заказы, сидя в коридоре, сводить мелочь в столовую на ужин сразу после занятия, дойти домой через парк, побеситься с ними, закончить вечером оставшиеся заказы, помочь с уроками, успеть выйти за продуктами, приготовить покушать на завтра, уложить деток спать, посидеть с каждым и цёмнуть в лобик, самому принять душ и наконец-то выдохнуть, а потом обласкать тебя в постели... Как-то не очень получается отлично выглядеть, хоть я и пытаюсь. Но это не вина детей, нет, это мой долг дать им всё, что могу, жертвуя собой. Я бросил сигареты ещё десять лет назад, чтобы не дышать на них запахом табака и не разводить пассивное курение, но ты вообще не стал утруждать себя такими вещами, только на время беременности и кормления завязав. А глобально тебе всё равно. И, опять же, дети не просили меня бросать курить, записывать их на плавание, любить и заботиться, это мои решения, потому что я взял на себя ответственность воспитывать. Мне это не надоело и не противно. Просто было бы легче, если бы я занимался всем этим не в одиночку. — Я зарабатываю хорошие деньги, на которые ты, продавщица недоделанная, по большей части обеспечиваешь детей и себя. Хочешь сказать, я безучастен? — сплитовый сжимал пачку в руке, так что та катастрофически мялась. — Конечно, тебе больше понравилось бы, если б я гонял в невзрачных шмотках с базара и поставил крест на своей любимой работе. Это удобно, правда? — пухлые губы кривились в жестокой усмешке, резонирующей с необъяснимо печальным взглядом в проходе. — Я ведь помню, как всё было в самом начале. Я даже опомниться не успел, как меня уже затянула эта рутина с детьми — покормить, постирать, уложить спать, приготовить, убрать... Как я выглядел? Просто отвратительно. Мне было чуть больше двадцати, другие омеги в этом возрасте живут и наслаждаются жизнью, своими лучшими годами, а я сидел, затасканный и уставший, с двумя детьми, стесняясь выйти на улицу, чтобы людей не пугать! Не ври, что ты был искренен со мной тогда, просто не пизди мне! — он отставил бокал из-под вина в раковину, качая головой. — Ты сладко заливал мне, что я мягкий и домашний, чё-то плёл про запах, готовил эту ебаную выпечку... Чтоб на меня уж точно никто не позарился, да? Чтобы мне не повадно было думать, что я снова могу быть привлекательным? Чтобы я никуда не делся, навсегда оставаясь твоей этой «милой булочкой»? Да ты просто издевался надо мной, так изощрённо, красиво, мне даже казалось, это всё от чистого сердца. Но потом я понял. Потому иди-ка ты знаешь, куда? Я тебе не игрушка. У меня есть свои мозги и способность оценивать ситуацию. — Ты глупый. Я тоже помню, как всё было: мы спокойно занимались детьми, да, ты уставал, я тоже, но поначалу так всегда. Я прекрасно видел, что ты волнуешься насчёт своей внешности, потому говорил приятные вещи и готовил вкусную еду, чтобы ты не чувствовал себя каким-то не таким. Твои «другие омеги» шастают по улицам в чём попало, ведь у них нет семьи, нет обязанностей и забот, переживаний, им эта вся подноготная не нужна. Тебе ведь говорили в больнице, что с тобой всё хорошо, это природные гормональные всплески, пока ты кормишь, а организм восстанавливается. Ты поправился естественным образом потому, что должен был быть более, чем здоровым для кормления двоих деток. Ты же кивал головой и всё понимал, мы были так счастливы с малюськами, а как мы замечательно проводили вечера, когда они тихонько сопели в кроватках! Ты ещё помнишь, а, скажи? — Серёжа часто моргал, щурясь. — Я чувствовал себя таким любимым в твоих объятьях, окружённый насыщенным запахом, мне было за невероятную радость вновь нежно ласкать тебя, трогать везде-везде и ощущать, как ты отзываешься, сводя меня с ума. А потом, стоило тебе выйти на работу, всё изменилось. Ты закрылся, начал какие-то непонятные самобичевания, перестал уделять внимание малышне. Я думал, это временное, нервишки после беременности и всего прочего шалят, но это продолжается и по сей день уже десятый год. Не знаю, что с тобой тогда случилось, но если я когда-нибудь узнаю в чём или в ком была причина, то лично сожгу, ну, или изобью. Ты можешь считать всё, что угодно, но... Просто скажу, чтобы знал: ставить раком и трахать кости — такое себе удовольствие. Когда мы только начинали отношения, ты был не тощим, а нормальным, молодым парнем. С появлением малышни я мог ухватить тебя за ляжку, хорошенько шлёпнуть по красивой заднице, а маленький животик совсем не портил твою фигуру, даже наоборот. Если бы ты хоть раз поднял голову и посмотрел на тех омег, которые, как ты считал, пугались тебя, то увидел бы, что их просто выворачивало от зависти к твоему внешнему виду, домашнему запаху и довольному альфе рядом. На тебя с интересом смотрели другие альфы и беты, даже видя, что ты идёшь не один, когда мы гуляли вместе. А теперь... Теперь можешь хоть обдрочиться на свой охуенный скелет. Продолжай ссать кипятком от тупых комплиментов чужих людей на работе, где тебе просто хотят подлизать. Я вижу, как ты сочно течёшь в трусики, приходя домой от очередных посиделок со своими коллегами, такими же ёбнутыми, ведь вы обсуждаете, как заебись бахнуть на ночь винчика и когда лучше пососать своему альфе яйца — в начале минета или в конце, — Серёжа оскалился, презрительно фыркая. — Мне, кстати, нравится под конец, моя утончённая, хрупкая воблочка.       Акумов ушёл в тёмный коридор, и послышался скрип двери в комнату Святика, где горел свет, означающий, что дети всё ещё сидели вместе над задачкой по математике. Кир тихо выругался и потопал в спальню на балкон, на минуточку останавливаясь у детской, откуда доносился спокойный голос Серёжи, объясняющий, почему нарисованные в учебнике треугольники подобны и как составлять пропорцию, чтобы найти меньшее из двух оснований. Омега раздражённо фыркнул, пересекая спальню, и достиг балкона; вечерняя тьма окутала его, лишь тлеющий никотин разбавлял черноту вокруг. Он скурил одну, затем вторую, третью, пока в комнате не включился свет, а в отражении стёкол не показалось уставшее лицо Сергея. Тот посмотрел-посмотрел — и вышел из спальни, щёлкая выключателем. Внутри Кира словно что-то начало с треском ломаться, разрываясь, и в левом ухе послышался мерзкий писк, от которого заболела голова. Не надо было сегодня пить. Или же следовало, наоборот, выпить больше.