Особенные

             Серёжа с той ссоры и злосчастной задачки о подобных треугольниках не заводился и ничего не высказывал мужу. В их отношениях нечто изменилось, отдаляя друг от друга, пусть они всё так же спали вместе, занимались любовью, улыбались и смеялись со Святиком и Леськой. Альфа молча наблюдал, как всякий вечер у супруга оканчивался алкоголем, и не говорил ни слова. Однажды, когда Святик и Леська уже заканчивали восьмой класс, ему пришлось задержаться в школе из-за родительского собрания. На душе было неспокойно, его тянуло домой, слова учителей пролетали мимо ушей, и он сорвался на бег, за пару минут достигая нужной пятиэтажки. Взлетев на третью лестничную площадку, он обнаружил Святика и Леську, меряющих шагами пространство у дверей их квартиры. Волнения усиливались. — Мелочь, вы чего тут ходите? — Дети сразу же подбежали к нему, косясь на чёрную дверь, но ничего не говоря. Святик странно прятал руки за спиной, а Леська поглядывала на брата, опустив взгляд. — Мелочь, что случилось? — Серёжа наклонился, осматривая их лица, и заметил слипшиеся реснички и красные веки от слёз. — Папа Кир сказал, что... чтобы мы шли и не мешали, — девочка прижалась к отцу, крепко обнимая. — Вот мы и вышли сюда... — Очень интересно, — Серёжа резко повернул сына спиной, — а это что такое? — Он просто... неаккуратно взял меня за руки, — на предплечьях Святика красовались следы от явно грубой хватки, оставшиеся фиолетово-алыми покраснениями. Серёжа почувствовал, как ему становится жарче. — Так... Пойдёмте-ка домой. — Нет, не надо! — Леська вцепилась в него, пытаясь остановить. — Папа Кир сказал... — Потом разберёмся, что там он сказал, — Акумов потянул на себя дверь в прихожую, отделённую ещё одной железной преградой от остальной квартиры. Святик и Леська неуверенно зашли вслед, останавливаясь. Дверь в подъезд закрылась на ключ. — Сидите здесь и не суйтесь в квартиру, ясно? Я пойду поговорю с этим папой Киром, — он скинул ветровку и сумку на полочку с обувью, отворяя дверь. В нос сразу же ударил резкий запах табака.       Кир обнаружился на кухне допивающим бутылку вина среднего качества в окружении сизого дыма. При виде Серёжи он усмехнулся, откладывая сигарету на пепельницу, и не успел что-то сказать, как его схватили за футболку, поднимая со стула. — Ты что устроил, сука? — Акумов сжимал тёмную ткань, встряхивая оторопелого человека. — А?! Отвечай, блять! — Ой, Серёжа... — он попытался освободиться, но не вышло. — Ты знаешь, я так устал... Ну, вообще. Очень устал. — Черноволосый еле различал скользящие звуки, сливающиеся в вялое мурчание. — Мне вот... ну, что-то прям плохо было... — Поэтому ты решил набухаться при детях? — Чего при детях?.. Я пришёл... Там, сказал, типа, идите погуляйте... — То есть, ты припёрся уже разогретый, сука алкоголическая? — Да там день рождения был у этого... ну, со второго отдела... — А мне похуй, ты слышишь? Я спрашиваю, что ты устроил дома? — Да я... м-м-м... ничего, — он отворачивался, жмурясь. — Нет, сука, ты просто нашёл очередной повод кидануть. Но ладно, хуй с ним, это твоё здоровье, не моё. Ты, блять, ответь, что ты со Святиком сделал? — Что я сделал? Ничего я не делал... — У ребёнка предплечья в синяках, это ж как схватить надо было своими граблями?! — Бля, та ну хули я там его взял…       Звонкая пощёчина прошила острой болью Кирову скулу, а голова непроизвольно повернулась вправо; карие глаза тупо уставились в холодильник, наполняясь жаркими слезами. Серёжа схватил его за волосы, приближаясь настолько, что их кончики носов чуть-чуть касались друг друга. — Запомни: ты никогда не поднимешь руку на наших детей, — он цедил по словам, выплёвывая те в чужое лицо. — Иначе я подниму руку на тебя. Ты не смеешь трогать маленькое беззащитное существо, которое виновато лишь тем, что когда-то жило в тебе девять месяцев, — его голос врезался в затуманенное сознание, раня ещё больше. — Думаешь, я тупой, я не понимаю? Во всех твоих комплексах виноваты дети — так ты считаешь. Да только за своими тараканами в голове ты не заметил, не допёр, блять, что детям не нужен был тогда, им не нужен и сейчас идеальный папа Кир. Поверь, сука, им глубоко поебать, насколько у тебя стройная талия, густые ресницы и красивая одежда, им нужен отец, им нужен ты просто потому, что ты — их родной человек. Посмотри, как выглядел и выгляжу я, но дети отчего-то не обращают ни малейшего внимания на мои старые джинсы и синющие круги под глазами. Святик и Леська были бы в два раза счастливее, если бы ты уделял им должное внимание, а не дрочился с надуманными вселенскими проблемами. — Что, что ты хочешь от меня? — Кир содрогался от истерических рыданий, заикаясь, так что Акумов отпустил его. Он осел на стул, принимаясь утирать глаза и текущие сопли, но лишь ухудшал ситуацию, размазывая те по коже. — Что ты хочешь?.. — Я хочу жить с тем Киром, которого я когда-то полюбил, а не с задроченной пустышкой. С Киром, что относился ко всему проще. С Киром, что любил себя. А не с тобой. Может, не все тринадцать, но крайние несколько лет уж точно мне кажется, я живу с абсолютно чужим человеком; я не знаю тебя. — Тот Кир умер, понятно? Его нет, он умер, его больше никогда не будет! — сплитовый залился слезами, крупно дрожа, и согнулся пополам, уткнувшись в сложенные ладони на коленях. — Он не может... не может вернуться... — В таком случае, я могу сделать вывод, что нам незачем продолжать быть вместе. Раз ты уже не тот человек, с которым мы отсчитывали каждый день из девяти месяцев и выбирали имена детям, то я могу заключить, что нам лучше разойтись? Ты найдёшь себе хорошего альфу при своей-то внешности, рожать в тридцать четыре тебя уже никто не заставит, будешь жить в своё удовольствие и кататься на отдых к морям. Я не против остаться с детьми. Правда, другого омегу искать не буду — не хочу травмировать мелочь. Да и мне другие… не особо нужны, — он понизил голос, тяжело глядя на Кира. — Другие не рожали от меня двух замечательных деток, которых я люблю больше жизни. Равно как и тебя, до сих пор. Жаль, что твои чувства остыли, но… я не вправе требовать чего-то. — Я люблю тебя, Серёжа, очень люблю, — Курседов протянул слабую руку, не поднимая головы. — И Святика с Леськой люблю больше всего на свете, моих бусинок… Я хочу быть самым лучшим для вас, самым красивым и успешным, но, кажется, вам и без меня хорошо. Я так хочу просто быть с вами, пожалуйста, мне не нужен другой альфа… Я люблю только вас троих…       Серёжа вложил руку в протянутую ладонь, чувствуя крепкую хватку. Кир держал его обеими конечностями, всё ещё всхлипывая, а затем принялся мягко целовать ладонь, цепляясь за неё, как за спасительную соломинку. — Пожалуйста, прости, прости меня… Я не хочу уходить, пожалуйста, не прогоняй меня. Мне нужны только вы, только мой самый заботливый альфа и самые лучшие детки. Я так боюсь, что стану не нужен… Правда боюсь этого… Это… больно понимать, что никто не примет тебя таким, как ты есть, кроме самых-самых близких людей. Я… я не хочу жить без вас, я не смогу… — Мы тоже. Мы тебя очень-очень любим, всегда любили и будем любить. Мы ведь любим тебя за то, что ты — Кир.       Серёжа крепко обнял его, чувствуя, как заплаканное лицо утыкается ему куда-то в солнечное сплетение, моча кофту. Курседов отчаянно жался ближе, мелко вздрагивая. Вдруг к ним прильнул кто-то ещё, жалобно пища. — Не ссорьтесь, пожалуйста! — Леська хваталась тонкими ручонками за Кира, всхлипывая. Святик стоял рядом, тоже шмыгая носом. — Мелочь, я же сказал, сидите в прихожей… — Нет! Потому что… вы не должны ругаться!       Кир отлип от Серёжи, стараясь вытереть глаза, и слабо улыбнулся, распрямляясь и раскрывая объятия. Дети сразу же обхватили его, пряча личики в тёмной футболке. Он гладил их по волосам, целуя в макушки. — Мы не ругаемся, мы… — Просто эмоционально говорим, — закончил за него Серёжа. — Не говорите так больше! Нам… страшно, — Леська утирала сопельки об отцовскую футболку, пока омега аккуратно гладил её по маленькой спинке. — Хорошо-хорошо, не будем, — Акумов глянул на смотрящие ответно карие очи, виновато опустившиеся. — Святик… Покажи руки, — мальчик послушался, отлипая. Кир осторожно поцеловал оба предплечья, нежно прижимая их к груди. — Прости, бусинка, я не хотел делать тебе больно… — голос хрипел, и он, чувствуя, как слёзы вновь застилают взор, поцеловал маленькие синяки на запястьях снова, погладив дрожащие ручки. — Я больше так никогда не сделаю, клянусь… — Папа…       Святик расплакался, вешаясь ему на шею, и принялся громко всхлипывать. Серёжа подошёл ближе, обнимая их троих; тонкие губы поцеловали каждого в лобик, а шершавые пальцы утёрли платком два маленьких носика и один побольше. Он легонько улыбнулся. — Папа Кир просто немного… запутался. Скажете, как вы его любите?       Святик и Леська наперебой заголосили нежные слова, целуя отца в щёки. Кир растерянно обнимал их, иногда поглядывая на стоящего подле мужа. — Ну, что, Кир, ты с нами? Вернулся? — Я больше никогда не уйду.       Святик и Леська, не поняв, о чём те говорили, просто сгребли черноволосого к ним в объятия, крепко-крепко прижимаясь к родителям. Этот прохладный апрельский вечер, наполненный горячими словами и сизым дымом, навсегда остался в памяти каждого.