Rock—Paper—Fuck, I Might Be Gay

По стадиону гулял прохладный ветерок, в воздухе ещё витали последние признаки зимы. Кацуки отключил громкоговоритель, оглядывая тысячи людей, которые наблюдали за происходящим. Он думал о том, сколько ещё сидят дома, не отрывая глаз от экранов и смотря за тем, как новое поколение героев отправляется в путь. Класс 3-А выстроился в четыре шеренги перед высокой трибуной. Это напомнило ему о том, как они сидели в школе, когда Невидимка сидела перед ним, а чертов задрот – позади. Это означало, что, если бы Кацуки повернул голову и напряг зрение, он мог бы поймать Шото боковым зрением. Неуверенный, постоянно меняющийся, озорной, потрясащий Шото. Желудок Кацуки неприятно сжался, и он проклял свою сдержанность чувств. Не похоже, что он был влюбленным героем какой-то седзе-манги, просто...иногда, глядя на Шото, Кацуки казалось, что с него стекает вода. Что не имело смысла, когда он пытался рационализировать, но Кацуки так часто был рационален, что, возможно, смог бы простить своему подростковому гормональному мозгу этот незначительный промах. Однако он не простил бы своему сердцу. Чертово глупое сердце. — ...И на этом мои поздравления выпускникам! По стадиону прокатились радостные возгласы, отвлекая внимание Кацуки от стоической фигуры Шото. Он посмотрел на диплом в своих руках. Лист бумаги; весь его школьный опыт – от того, как он стал мишенью Лиги злодеев, был похищен и едва не погиб – свёлся к единственному символу достижений. Как это не впечатляет. После этого Кацуки и все его одноклассники собрались в общежитии со своими семьями, празднуя то, что они стали настоящими героями, как будто до этого не были. Его родители отправились на поиски тёти Инко, и Кацуки воспользовался возможностью выскользнуть из общей гостиной и подняться в свою комнату, которая служила ему последние три года. Непривычно думать, что это его последний вечер в общежитии. Накануне он уже перевез вещи, но до него по-настоящему не дошло. Дверь была ничем не примечательной, стены голыми, простыни аккуратно сложены. В отличие от других комнат, она вообще не выглядела обжитой, но Кацуки знал, что это не так. Он сел на кровать, вспоминая, как Шото трахал его на этом самом матрасе всего несколько недель назад. Как он не смог пережить два оргазма Шото, а потом еще один, позже, когда горячий язык прижался к его входу, а член оказался у него в горле. Будущие герои, возможно, никогда не узнают, что произошло в этих четырёх стенах, но у Кацуки навсегда останутся воспоминания. — Поздравляю. Кацуки в замешательстве поднял глаза, услышав знакомый голос. Старатель стоял в дверях, оглядывая комнату с незримым безразличием. Кацуки прищурился. — Спасибо, — ответил он, хотя бы потому, что не знал, что ещё сказать. Старатель уставился на то место, где ковёр переходил в древесину. — Могу я войти? На секунду Кацуки подумал, что этот ублюдок припёрся, чтобы поговорить о Шото, но быстро отбросил эту мысль. Если бы Старатель знал, что Кацуки трахал его сына, он бы точно не стал спокойно просить разрешения войти в его комнату. — Делайте, что хотите. — Хорошая была церемония. — Ближе к делу! — прервал его Кацуки. Он был не в настроении для любезностей. И уж тем более от героя номер один. В противном случае он остался бы внизу, смирившись с тем, что ему придётся общаться со своими родителями и людьми, на которых ему наплевать. На мгновение Старатель растерялся, но потом пришел в себя. — Я хочу спросить о твоих планах на работу. Знаю, что в прошлом году ты проходил стажировку у Бэст Джинса, но я поговорил с ним, и он ответил, что ты не подписывал никаких контрактов с его агентством. — Вы предлагаете мне работу? Малиновые брови сошлись в одну линию. — В некотором роде, — он сел рядом с Кацуки на кровать, и она заскрипела под его весом. — У меня есть кое-какие связи в Америке, которые хотят заполучить ещё одного героя. Никаких побегушек. Это высшая лига. — Не собираетесь предложить это своему сыну? Это сорвалось с губ Кацуки прежде, чем он успел подумать. Старатель глядел на него. — Шото возглавит мое агентство, — произнёс он после паузы. — Так почему бы не предложить Деку? — Потому что я предлагаю тебе. Кацуки пристально уставился на него. "Это акт доброты или способ выпроводить меня из Японии? Может быть, этот ублюдок действительно знает обо мне и своём сыне…" — Америка, да? Насколько я знаю, это страна большая. — Да, так оно и есть, — согласился Старатель. — Ты будешь работать в одном из крупных городов. Скорее всего, в Нью-Йорке, но вас назначат по прибытии. — Который из?.. Не то чтобы Кацуки всерьез рассматривал это предложение. Ему просто было любопытно, вот и все. — Предложение обсуждаемо. Ты можешь приступить, когда тебе будет удобно, но мне нужен ответ к концу месяца. Кацуки открыл рот, чтобы возразить, когда его прервал другой, ещё более знакомый голос. — Кацуки? Ты здесь? Все ищут… Шото остановился в дверном проёме и растерянно посмотрел на них обоих. — Что ты здесь делаешь? — спросил он своего отца. — Просто поздравил твоего друга, — непринуждённо ответил Старатель и встал. — Увидимся вечером дома, Шото. — Затем он повернулся к Кацуки. — Подумай, я буду ждать ответа. Ни Шото, ни Кацуки не произнесли ни звука, пока Старатель не покинул комнату. — О чём вы говорили? — задал вопрос Шото, и в то же время Кацуки спросил: — Итак, ты перестал избегать меня? Шото отвёл взгляд. Кацуки захлопнул рот. То, что было между ними, было… по меньшей мере, странно. Он не мог отделаться от мысли, что это началось в ту ночь, когда они услышали, как Пикачу и Дерьмоволосый трахаются за стенкой, а Шото выбежал из его комнаты. Но если бы у Кацуки и были какие-то сомнения в том, что Шото действительно держался на расстоянии, то виноватое выражение лица ублюдка развеяло их все. — Прости, — в конце концов пробормотал Шото. Его левая щека покрыта румянцем, который еще не успел проявиться на другой половине. — Я разбирался в себе. Не хотел втягивать тебя в это дерьмо. Кацуки опустил взгляд и отколупнул пылинку со своих брюк. — Разве не в этом суть того, что... того, что у нас происходит? — Затем он посмотрел на Шото. — Если ты переживал, то должен был прийти ко мне. Шото прикусил губу и посмотрел вниз. Этот жест напомнил Кацуки о Старателе, но он никогда бы не сказал этого Шото в лицо. — Могу я войти? — Ты же знаешь, что можешь не спрашивать, придурок. Напряжение между ними было плотным и липким. Кацуки почти почувствовал сопротивление, когда Шото вступил в комнату и закрыл за собой дверь, прислонившись к дереву, будто не мог находиться ближе. — Ты говоришь так, будто всё просто, Кацу. “Нет, — Кацуки согласился про себя. — Это не так”. — Думаешь, ты не можешь мне доверять? — вместо этого он парировал. Шото покачал головой. Он все еще был прикован к двери. — Думаю, что, возможно, доверяю тебе слишком сильно. — И?.. Так вот из-за чего всё это дерьмо? — В некотором роде, — отрезал Шото. — Иногда ты чертовски расстраиваешь, Принцесса. — То же могу сказать и о тебе. Кацуки покачал головой и встал. Возросшее напряжение не осталось незамеченным ни одним из них. — Что ты здесь делаешь, Мята? — Зачем здесь был мой отец? — Шото ответил вопросом на вопрос. Кацуки подумал о предложении работы и о том, что это будет означать для их.… что бы там у них ни происходило. Что-то внутри него сжалось при одной лишь мысли. Черт возьми, он хотел большего. Независимо от того, с чего началось их соглашение, это не меняло того факта, что его чувства развились далеко за пределы желания снять стресс и теперь прочно обосновались в зоне "Кацуки, ты гребаный болван, ты не должен испытывать чувства к этому парню". Он пожал плечами. — Твой старик поздравил меня и только, — солгал он. — Думает, раз я у него когда-то стажировался, он может относиться ко мне как к протеже. Шото посмотрел на него так, словно ни на секунду не поверил, но скептицизм в разноцветных глазах быстро сменился паникой, когда Кацуки шагнул к нему. Чёрт, может, Шото этого не хотел. Действительно ли чувства Кацуки были односторонними? Или внезапные опасения Шото вызваны той же неуверенностью, которую испытывал и сам Кацуки? “Я всегда могу сказать "да пошло все на хуй" и признаться... Могу отнестись к этому так, как я отношусь к любой другой проблеме, как к стене, которую нужно стереть в порошок”. Кацуки обдумал мысль. Что в лучшем случае? Шото тоже был в него влюблён. Они будут целоваться, трахаться, держаться за руки, ходить на свидания и творить прочую слащавую хрень, которую должны делать, когда встречаются. Что в худшем случае? Шото рассмеётся или посмотрит на него с отвращением. "Я? Хочу быть с кем-то вроде тебя? Я всегда знал, что ты самоуверенный, но не думал, что ты еще и помешанный. Меня сейчас стошнит". Кацуки сглотнул. Теперь они были совсем близко. Шото уставился на него так, словно не мог решить, сбежать или вжаться в пол. Он всегда был взбалмошным ублюдком. Кацуки прижал его к двери руками, запихивая все мысли о признании обратно в шкаф, рядом с любой другой правдой, которая никогда не увидит свет. — Скажи, что ты не хочешь этого соглашения, — выдохнул он в пространство Шото. Глаза, похожие на ледники под облачным небом, расширились; у него перехватило дыхание. Кацуки заметил, как затрепетал пульс на шее Шото и как на его правой щеке наконец-то появился румянец. Кацуки наклонил голову и сократил расстояние между их губами до сантиметра. В некотором смысле, это была самая простая часть: отдаться физической близости. Ему не нужно думать о том, почему Шото напоминал ему воду, когда он сосредоточился на тепле вокруг члена или на том, как растягиваются его стенки. Он положил руку на шею Шото, чувствуя, как учащается пульс под кончиками пальцев. — Скажи, что ты здесь не из-за этого, и я оставлю тебя в покое, — закончил Кацуки. — Я... я не могу... — прошептал он в ответ. Ни один из них не дышал. На мгновение Кацуки подумал, что именно тогда Шото разглядит его насквозь и отвергнет. — Я не могу тебе этого сказать, и ты знаешь, — закончил Шото. Если бы его спросили позже, Кацуки не смог бы сказать, кто из них был инициатором поцелуя. Он крепче сжал горло Шото и прижался к нему. Рука в волосах, язык скользил по губам. Кацуки поднял Шото и оттащил его от двери, бросив на кровать и расстегнув свою рубашку. Шото тоже быстро разделся, спустив штаны до лодыжек и не особо заботясь о пуговицах на рубашке. Кацуки наклонился, проводя языком от живота Шото к одному из его сосков. Он втянул розовую бусину в рот, задыхаясь и облизывая, когда руки Шото снова зарылись в его волосы. Они сплелись друг с другом в порыве голода, желания и нужды. Грудь вздымалась, капельки пота выступили на лбу, зрачки расширились. Член Кацуки напрягся в боксерах, оставляя на ткани влажное пятно. Шото застонал и потянулся к Кацуки, пока тот не оказался сидящим верхом на его бёдрах. Он впился пальцами в ягодицы Кацуки и раздвинул их, прижимаясь к его прикрытому тканью входу. Они отстранились ровно настолько, чтобы Шото мог сыграть ножницами, а Кацуки — камнем, затем Шото перевернул их и прижал Кацуки к кровати, раздвигая ему ноги, как в ту ночь, когда Кацуки был пассивом в первый и единственный раз. Шото стянул боксеры Кацуки и подразнил вход прохладной рукой, его глаза потемнели от желания. — Смазка? — спросил Шото между отчаянными поцелуями. — Уже упаковал... — Кацуки покачал головой. Шото прижался к его промежности, Кацуки выругался. — Выеби меня на сухую, — потребовал он. — Кацу, я не могу… — Используй слюну или что-нибудь в этом роде, блять, просто... — простонал Кацуки и прижался к его руке. — Просто трахни меня! Шото не нужно было повторять дважды. Он поплевал на ладонь, а затем обвёл вход Кацуки, скользнув внутрь одним длинным пальцем. Спина Кацуки выгнулась, и он просунул руку под колено, раздвигая ноги шире. — Знаешь, — произнёс Шото таким тоном, словно говорил о погоде. — Думал, что предпочитаю принимать член, а не давать его, но, видеть тебя таким… — Он согнул палец, Кацуки подавил стон. — Видеть тебя таким заставляет меня задуматься. У Кацуки закружилась голова; в комнате становилось жарче с каждой секундой. Воздух стал густым и влажным от пара, вырывающегося изо рта Шото. — Ещё, — прохрипел он, и Шото подчинился, наклонившись и просунув язык внутрь вместе с другим пальцем. Кацуки запустил руки в волосы Шото и ритмично задвигал тазом, прижимаясь к его лицу. Блестящие капли преякулята стекали на живот, его член подпрыгивал от нетерпения, пока Шото готовил его языком и пальцами. Мир перевернулся, когда Шото прижался к его простате. Кацуки почувствовал, как напряглись его яйца. Он так сильно хотел кончить, но Шото отстранился, убрал пальцы и плюнул на свой член, вместо того чтобы подтолкнуть его к невидимому краю. Шото выпрямился и начал надавливать, прижимая колени Кацуки к его плечам. Он почувствовал жжение при растяжении, но Кацуки так отчаянно этого хотел, что даже обрадовался боли. — Блядь, ты всё ещё тугой. Шото согнул его сильнее пополам и качнулся вперёд, выбивая воздух из лёгких Кацуки. Кацуки потянулся за чем угодно, чтобы ухватиться: за простыни, за спинку кровати, за плечи Шото. Шото медленно вышел, ощущая каждую жилку и бугорок, дразнящие стенки Кацуки. — Чёрт возьми, это...чёрт… — Если ты не будешь себя контролировать, все внизу могут услышать, — передразнил его Шото. Он снова вошёл одним грубым толчком, и Кацуки прильнул к нему, издав неприличный стон. — Или хочешь, чтобы тебя услышали? Хочешь, чтобы узнали, что я с тобой делаю? Кацуки, безусловно, не хотел, чтобы его родители, Старатель и все остальные узнали, чем они занимаются, но единственным ответом, на который он был способен, – сдавленный стон, когда Шото полностью вышел из него и нырнул обратно. Шото упёрся в колени Кацуки, навалившись всем весом, чтобы согнуть пополам. Кацуки едва мог дышать, и такая поза позволяла члену Шото проникать глубоко с каждым толчком. Кровать заскрипела от напряжения и билась о стену, и Шото пришлось зажать рот Кацуки ладонью, чтобы заглушить его крики "блядь", "жестче", "Шото" и "не останавливайся, не смей останавливаться”. Кацуки задыхался, каждое невысказанное признание сдерживалось лишь силой ладони Шото, прижатой к его губам. Было уже слишком. Веревка натянулась и лопнула. Шото трахал его до самого оргазма с неослабевающей грубостью. Он вышел, как только Кацуки выдохся, оставив его широко открытым и опустошенным, но он ещё не закончил. Шото воспользовался возникшей между ними заминкой, чтобы снова возбудить Кацуки, забираясь сверху и опускаясь с довольным стоном, как ненасытная маленькая шлюшка, какой он и был. Кацуки рассмеялся бы, если бы его перевозбужденные нервы не взвыли от внезапного жара, охватившего член. Шото оседлал его, и Кацуки потянул его за волосы, их губы встретились в том же неистовом ритме, что и их бёдра. Кацуки жаждал очередного оргазма, наслаждаясь влажностью его тела, проклиная то, как прекрасно ощущалось внутри тела Шото. Как он сжимал член, словно тиски, и каким греховным выглядел, когда садился и двигал тазом в такт каждому прерывистому вдоху. Не раз Шото приходилось сжимать в кулаке свой член, чтобы предотвратить собственное освобождение. Но Кацуки хотелось оттолкнуть его руку, заменить своей, довести его до оргазма. Пусть это будет как пресловутый гвоздь в крышку гроба их соглашения: в этом кроется любая надежда вернуться к знакомому комфорту отрицания. Кацуки не был уверен, что смог бы повернуть назад, даже если бы от этого зависела его жизнь. Их секс был неистовым и торопливым. Кацуки знал, что так оно и было, и, судя по тому, как Шото реагировал на каждый толчок, он предположил, что мог бы быть таким же. Шото снова подпрыгнул, целуя его и сжимая при этом, Кацуки ворвался в него, его член пульсировал с каждой новой струей спермы. Шото принимал всё, крепко прижимая свою задницу к Кацуки и постанывая ему в губы, словно не мог насытиться. Если бы Кацуки был менее измотан, он бы с радостью всадил в него ещё порцию, просто чтобы продлить эти звуки. Шото сел, когда его дыхание выровнялось, и посмотрел на раскрасневшегося Кацуки. Его член был всё таким же твёрдым, в отличие от члена Кацуки, который выскользнул из его горячего тела, неся с собой струйку спермы. — Это было… — Шото оглядел комнату и изумленно выдохнул. — Достойное прощание с общежитием. Кацуки закрыл лицо рукой и рассмеялся, снова не веря в то, что закончил школу. Шото убрал руку Кацуки от лица и улыбнулся, как вода – дурацкая гребаная вода – и в груди у Кацуки всё замерло, потому что он, чёрт возьми, никак не мог простить себя за то, что не признался в своих чувствах, за то, что не сказал Шото, что он… — Мне нужно подышать свежим воздухом, — выпалил Кацуки, а затем оттолкнул от себя Шото. Шото посмотрел на него с кровати тем же взглядом, который был у него, когда он сбежал неделю назад, но в планы Кацуки не входило, чтобы засранец снова избегал его, поэтому он натянул штаны и попытался придать лицу ободряющее выражение. — Всё в порядке, — сказал Кацуки, и Шото прищурился. — Просто… Я хочу тебе кое-что сказать, но сначала мне нужно подышать свежим воздухом. Встретимся у входа через двадцать минут. Настороженный взгляд сменился замешательством, а затем – возможно, из-за того, что Шото сказал, что слишком доверяет Кацуки, – мягкой улыбкой. — Хорошо, увидимся, — он поднял с пола свой телефон и посмотрел на время. — Увидимся у входа без четверти час? Кацуки застегнул последнюю пуговицу на рубашке и открыл дверь. — Увидимся, Мята. В коридоре было пусто, когда он закрыл за собой дверь и бросился к лифту. На самом деле он не думал о признании, не так ли? Сколько ночей он ругал себя, сетуя на свою глупость? Он должен был принять рациональное решение, а не бесконечно более глупые, настолько поспешные и незапланированные, чтобы по сравнению с ними любое другое решение, который он сделал, казалось достойным Нобелевской премии. Лифт открылся на первом этаже, и Кацуки направился к парадным дверям. Казалось, что большинство заблудших членов семьи рассосались, но он все еще был не в настроении ни с кем разговаривать. К его большому неудовольствию, что-то – или, точнее, кто-то – стояло на пути к желанной изоляции. — О, привет, братан. Ты пропустил торт, — сказал Серо, как только заметил Кацуки. Он стоял на веранде, прислонившись плечом к одной из колонн, с сигаретой между пальцев. Кацуки взглянул на своего одноклассника, поджавшего губы. Они друзья в каком-то странном смысле этого слова. Последние три года они вращались в одном кругу, но никогда не были близки по-настоящему. Возможно, это показалось Кацуки странным, но даже если у него и были близкие друзья, они с Серо слишком разные. — Эти штуки убьют тебя. Серо посмотрел на сигарету и рассмеялся. — Лучше умереть от этого позже, чем от нервов сейчас. — Ты? Нервничаешь? — фыркнул Кацуки. — Дай угадаю, ты проиграл пари Пикачу и должен бежать через весь кампус. Плосколицый посмотрел на небо, а затем снова на Кацуки, его губы искривились. — Сегодня я собираюсь признаться одному человеку, что он мне нравится. Высказать всё, прежде чем мы разойдёмся по разные стороны, понимаешь? Сигарета просто чтобы немного успокоиться. Может, в конце концов, они не так уж и отличаются. Кацуки прислонился к соседней колонне и посмотрел на свои руки. Он предположил, что в данный момент мог бы слушать людей и похуже, например, гребаного Деку. — С другой стороны, — продолжил Серо. — Если он не ответит на мои чувства взаимностью, то мне не будет дерьмово. — Он ещё раз затянулся сигаретой и выпустил дым через нос. — Тодороки не такой. Кацуки так резко вскинул голову, что у него хрустнула шея. — Что? Серо посмотрел на него и хмыкнул. — Я сказал, что Тодороки не… — Нет, я, черт возьми, слышал, просто... — Кацуки заставил себя перевести дыхание. — Как ты понял? Ему удалось выдавить из себя эти слова, словно он пробирался сквозь зыбучие пески. Плосколицый бросил на него вопросительный взгляд, казалось, не замечая надвигающегося нервного срыва Кацуки. — Понял что? Что он не… — Как ты понял, что он тебе нравится? — выпалил Кацуки. Серо нахмурил брови. — Эмм... Ну, не знаю, чувак. Наверное, я просто… — он повернулся спиной к колонне и уставился на свою сигарету. — Наверное, он просто заставляет меня чувствовать себя странно. Вроде как в хорошем смысле. Но всё равно странно. Это бабочки, кажись. И-и мы всегда тусуемся вместе, и это расслабляет. Я действительно не чувствую, что должен притворяться, когда я с ним. — А что, если он не гей? Серо фыркнул. — Да… Я, эмм, почему-то не думаю, что это будет проблемой, но я никогда не узнаю, пока не спрошу, верно? У Кацуки встал ком в горле. Это было так глупо. Настолько, блядь, глупо, что позволил себе беспросветно влюбиться в парня, который либо не был геем, либо к которому целая очередь из желающих выстраилась. Шото, конечно, мог бы найти кого-то получше, чем Кацуки. Но был ли Серо лучшим вариантом? Некоторые бы так и сказали. Твою мать, большинство в классе, вероятно, согласились бы. Его чувства были неправильными. Кацуки не мог отделаться от мысли: то, что Серо чувствовал к Шото, не имело ничего общего с тем, что чувствовал к нему Кацуки. Это были совершенно разные вещи, как незажженная спичка рядом с ядерной бомбой. Этого недостаточно! Серо замолчал и посмотрел на него. Черт, Кацуки произнёс это вслух. — Что значит, этого недостаточно? Кацуки должен был уйти. Ему следовало держать рот на замке, вернуться в общежитие и затащить Шото в свою комнату, чтобы признаться. Кацуки должен натворить кучу всего. — В жопу бабочек, этого недостаточно, чтобы признаться. — Ч-что? — вздрогнул Серо. — Ты действительно собираешься подойти и сказать ему, что он, что? Он тебе нравится? — Э-э-э... ну да? Какая ещё причина может быть у меня для признания, если не для того, чтобы сказать ему, что он мне нравится… — Чтобы сказать ему, что ты, чёрт возьми, его любишь! — крикнул Кацуки. Ногти впились в ладони, чтобы не активировалась причуда. Он понизил голос. — Чтобы сказать ему, что ты хочешь быть с ним. Серо уставился на него и моргнул. Как идиот. — Послушай, мужик, я не совсем уверен в этом всём, но я правда хочу быть с ним. Что ещё мне может быть нужно? Если есть какой-нибудь надежный космический совет, как мне относиться к парню, который мне нравится, я бы с удовольствием… — Вода, — решительно произнес он, и Серо замолчал. Кацуки повернулся и прислонился к колонне, глядя на территорию кампуса. — Любовь подобна воде. Он подумал о Шото и их нескольких коротких неделях, проведенных вместе. Кацуки никогда не собирался влюбляться. — Это всё равно… всё равно что тонуть. Ты, мать твою, не можешь дышать, потому что вода повсюду: в носу, во рту, в горле, лёгких… она переполняет тебя, и как раз в тот момент, когда ты думаешь, что умрёшь, тебя выбрасывает на берег. Серо молчал. Кацуки чувствовал тяжесть его взгляда. — Но тебе не убежать. Конечно, ты чуть не умер, но без воды ты жить не можешь. Ты пьешь её, ты купаешься в ней. Она, черт возьми, всегда рядом. Ты не можешь от неё скрыться. Даже если бы захотел, она всегда часть тебя. Кацуки рассмеялся. — А вода... парадокс. Она может быть незыблемой, холодной и безжалостной. Она может кипеть, брызжать и испускать пар. Это всё, что угодно, от лёгкого весеннего дождика до сраного ливня. Самый маленький ручей может пробить себе дорогу сквозь горы, самая большая волна может стереть с лица земли целые побережья. Вода непостоянна, изменчива, озорна, могущественна и потрясающа... так чертовски потрясающа... и она нам нужна. Как воздух, которым мы дышим. Кацуки, наконец, поднял взгляд. Его темно-красные глаза встретились с карими. — Любовь подобна воде. Серо на мгновение замолчал. — Это звучит, эмм, — он уставился на Кацуки так, словно у того выросло две головы. — Пугающе? Зачем кому-то это нужно? Кацуки открыл рот, но Серо перебил его. — Мы говорим об одном и том же Тодороки, верно? О высоком парне с двухцветными волосами? — он протянул руку, чтобы продемонстрировать рост Шото, а затем указал на его волосы. — Этого парня постигла тяжёлая судьба, Бакуго. Мы все знаем, через что ему пришлось пройти. Правда думаешь, что он этого заслуживает? Думаешь, он выбрал бы кого-то, кто заставляет чувствовать, будто он тонет? Потому что, думаю, все присутствующие сейчас согласятся, что этот парень заслуживает кого-то, кто не причинит ему боли. Кацуки словно ударили под дых. Он едва мог дышать, а на грудь давил огромный вес. Серо уставился на него и покачал головой, бросив сигарету и затушив ботинком. — Вода, — засмеялся он. — То есть, спасибо за отличную подбадривающую речь, мужик, но я рискну. С этими словами он развернулся на каблуках и вошел в общежитие. Несколько секунд Кацуки просто моргал. Сердце бешено колотилось в груди, в ушах звенело. Он даже не мог думать о том, чтобы дышать, не говоря уже о том, чтобы побежать за ним и заговорить. Серо собирался признаться. Он собирался признаться Шото, а Шото… А что же Шото? Ответит ему? Признается, что он не гей? У Кацуки кружилась голова, он перебирал в уме возможные варианты, каждый из которых был на оттенок мрачнее предыдущего. Он открыл рот, пытаясь вдохнуть, но лёгкие отказывались наполняться воздухом. Этого не может быть… это не должно случиться. У него защипало в глазах, перед взором всё плыло. Он возненавидел себя за то, что Серо прав. Почему, черт возьми, он должен быть прав? Шото не хотел разрушительной любви. Он этого не заслуживал. Он заслуживал хреновых бабочек в животе, комфорта и кого-то, рядом с кем ему не нужно притворяться. И хотя эта мысль причиняла острую боль в груди, Кацуки мог признать, что если кто-то и заслуживал Шото, так это кто-то вроде Серо. Он посмотрел на дверь, на окна, освещенные теплым светом общежития, в котором он никогда больше не останется. Руки Кацуки дрожали, когда он доставал телефон. На экране без четверти час. Скоро Шото должен был встретиться с ним. Ошеломлённый, он пролистал список контактов, отыскивая имя Старателя и нажимая "вызов" с едва заметным колебанием. Каждый гудок длился вечность. — Алло? — Голос Старателя поприветствовал его. — Бакуго, это ты? Теплый ветерок принёс с собой первые признаки весны. Горячая слеза скатилась по его щеке. Кацуки перевел дыхание. — Когда я могу уехать?