Rock—Paper—Fuck, I Might Be Gay

Психотерапевт Кацуки как-то пытался поговорить с ним о травме. Тогда он подумал, что это бессмысленно. Травма – не то, что влияет на героев. Они не могут позволить травме повлиять на себя. Потому что быть героем – значит не обращать внимания на базальную часть мозга. Быть героем – значит не поддаваться ужасам и что-то с ними делать. Она утверждала, что от этого никуда не деться, что нет возможности для Кацуки продолжать быть героем и оставаться равнодушным ко всему, что видит каждый день. В худшем случае, в конце концов, он будет раздавлен тяжестью происходящего. В лучшем случае он научится справляться с трудностями здоровым способом. Кацуки ответил, что справляться с трудностями – удел трусов, а она бросила на него взгляд. — Быть героем и быть человеком – одно и то же, мистер Бакуго. Травма, с которой вы сталкиваетесь на работе, может лишь ослабить вашу чувствительность, но однажды травма ударит по вам, и вы будете совершенно не готовы с ней справиться. Черт бы побрал ее за то, что она всегда права. — Каччан! Каччан, мы должны вытащить его из машины! Кацуки стоял в нескольких шагах от него, застывший и бледный, его дыхание застыло в воздухе. — Дверь намертво замерзла, — проговорил Деку безумным голосом. — Я не могу до него добраться! Мир вокруг них замедлился. Лёгкие Кацуки горели. Было холоднее, чем могло быть, даже в конце зимы. Голос Деку то приближался, то отдалялся, почти полностью заглушаемый биением сердца Кацуки в ушах. — Каччан, мне нужно, чтобы ты использовал свою причуду; ты должен подорвать дверь, это единственный способ! Но Кацуки не мог. Он не мог заставить ноги двигаться. Он не мог заставить себя сделать ни шага к обломкам. Потому что, если он будет на месте, всё так и останется нереальным. Если он не подбежит к машине, значит, Шото жив и с ним всё в порядке, а Кацуки не потеряет единственного человека, который ему дорог. Единственного человека, которого он… — Шото! — Деку ударил кулаком по борту машины, отчего в стороны полетели осколки льда. — Шото! Ты меня слышишь? — Хмнг… Из машины донесся низкий, сдавленный звук, и Кацуки выдохнул, хотя и не заметил, как задержал дыхание. — Я слышу его! Он жив! — Деку всхлипнул от облегчения. Внезапно мир снова начал вращаться, и Кацуки побежал. Он бежал, пока не врезался в дверь, прижавшись к ней и пытаясь выразить словами эмоции, которые душили. — Ч-чёрт возьми, мы здесь, красавчик, мы тебя вытащим… Он прижал ладони к покрытому льдом металлу, и Деку отчаянно закивал. — Хорошо, Каччан, мы не знаем, насколько серьёзно он ранен, так что не взрывай в полную силу. Начни с нескольких микроразрывов, и посмотрим, выдержит ли машина. — Я-я не… Кацуки стиснул зубы и коснулся льда дрожащими пальцами. Нитроглицерин был горюч, но не воспламенялся, поэтому взрывы были единственным способом, с помощью которого Кацуки мог выделять тепло, но то, о чем просил Деку, требовало сверхточного контроля над разрушительной причудой. Поймите его правильно, у него хватало самообладания, чтобы справиться. Всю карьеру он тренировался в такого рода тонкостях. Он безупречно проявлял их во время героической работы и спасательных операций, но… сейчас всё иначе. Холод с самого начала замедлил его причуду, но дело было не только в этом. На улице холоднее, чем обычно, и в машине был Шото, и как бы сильно он ни старался, Кацуки не мог унять грёбаную дрожь в руках. “Когда-нибудь травма ударит по сердцу…” — Не думаю, что смогу это сделать, — покачал он головой. — Я...блядь, я не думаю, что сейчас могу себя контролировать. Деку бросил на него сочувственный взгляд, из-за которого чуть не получил удар, а затем начал покусывать губу. — Хорошо, хорошо, нам просто нужно придумать что-то другое. Шото, ты меня слышишь? Шо-чан, это Изуку, мне нужно, чтобы ты немного отогрел лёд, хорошо? Кацуки опустился на колени рядом с Деку и кивнул. — Слишком много льда, красавчик, тебе нужно разморозить его для нас. — Раз…морозить?.. — тихо переспросил Шото. — Да! Да, повернись левой стороной, и тогда мы сможем тебя вытащить, только постарайся не переусердствовать, потому что… “Потому что машина может взорваться”, — не успел добавить он. *** Ещё до того, как Шото открыл глаза, он понял, где находится. Он позволил ушам привыкнуть к равномерному писку кардиомонитора и тихим голосам проходящих мимо медсестёр в коридоре. А потом он сосредоточился на неуловимом постукивании дождя по стеклу и отдалённых раскатах грома. Шото был знаком с больницами. Он открыл глаза, радуясь, что в темноту палаты проникал лишь свет с улицы. Его конечности отяжелели, но не забинтованы, значит, к нему приходила Исцеляющая девочка или Эри. Приложив усилия, он смог дотянуться до кувшина с водой, стоявшего рядом с койкой, и налить себе стакан. Шото попытался вспомнить, как он оказался здесь. Он не помнил ни патруля, ни каких-либо схваток со злодеями. На самом деле, он уверен, что не был на дежурстве из-за свадьбы… Его глаза расширились, когда воспоминания нахлынули. Он вспомнил холод, вспомнил, как сидел в ледяном коконе, который сам же и соорудил, а перед этим вспомнил кусок чёрного льда, из-за которого он соскользнул с дороги. Он вспомнил свадьбу, прессу и яркий свет прожекторов, вспомнил, как взял машину – машину Кацуки – и всё, что говорил Кацуки. Потом Шото отвлекся от воспоминаний, побрёл в ванную. Его рвало в раковину, пока не заболели мышцы. — Шо-чан, ты здесь? Шото застонал и плеснул себе в лицо водой, прежде чем открыть дверь ванной. Изуку стоял у больничной койки, на его лице в равной мере были написаны беспокойство и облегчение. — Я только вышел перекусить, прости, что меня не было рядом, когда ты проснулся. — Ничего страшного. Чёрт, голос Шото звучал ужасно. Он прочистил горло и присел на край койки, чтобы взять еще один стакан воды. — Что произошло? — спросил он, когда у него перестало саднить в горле. — Я о том, что не помню произошедшее. Просто … как я здесь оказался? Изуку сел на стул у окна и вздохнул. — Мы увидели, как ты уезжаешь со свадьбы, и последовали за тобой. Нашли тебя после аварии, но ты заморозил машину. Кстати, это была хорошая идея. Врачи считают, что лед смягчил удар. Изуку наклонился, чтобы налить ему ещё воды, и Шото молча принял стакан. — Но мы не могли добраться до тебя, потому что дверь была заморожена. А после, когда я сказал тебе отогреться, ты немного перестарался. — Перестарался? — Ты поджег себя, и бензобак взорвался, — Изуку резко выдохнул. — Ого. — Да. “Ого”, — Изуку посмотрел на него. У Шото сложилось впечатление, что он вот-вот услышит фразу "я не зол, я просто разочарован", и он на мгновение подумал, что предпочтительнее было бы остаться в машине. — О чём ты только думал, Шо? Так просто угнать машину Каччана? Вести в нетрезвом виде? Шото посмотрел на свои руки. — Знаю… Знаю, это было глупо. Мне жаль. — Я не понимаю. После ухода Каччана ты долгие годы занимался глупой, саморазрушительной хренью, и я прощал тебя. Я прощал тебя каждый раз, потому что единственный человек, которого ты подвергал опасности, был ты сам. Но это? Ты мог умереть! Ты мог убить кого-нибудь! Тебе повезло, что твоя причуда уничтожила алкоголь в крови, иначе ты бы потерял геройскую лицензию. Шото поморщился. — Изуку… Я не знаю, что тебе сказать. Я... я просто... — Шото сложил руки на коленях и вздохнул. — Неважно. Не имеет значения, почему я это сделал. — О нет, пожалуйста, не сдерживайся, — раздался со стороны двери знакомый и совсем не приятный голос. — Просвети нас, чёрт побери, почему ты угнал мою тачку и пытался покончить с собой. — Ладно, во-первых, это был несчастный случай, а во-вторых, — Шото стиснул зубы и подавил кашель. — Тебя это… не касается. А теперь убирайся. Изуку широко раскрыл глаза, а Шото сжал кулаки. — Изуку пусть останется, — тихо добавил он. — А ты. — Он указал на Кацуки. — Убирайся. Кацуки на мгновение застыл, а затем прищурился. — О, прости. Твой парень не собирается нянчиться с тобой после бестолкового поступка, который ты совершил, и поэтому ты его гонишь? Бессмыслица какая-то, Мята. — Мы не пара, Бакуго, — прошипел Шото. — Никогда ею не были. — Я, блядь, что-то пропустил? Врач ничего не говорил о потере памяти. Шото нахмурился. — О, я всё прекрасно помню. Свадьбу, то, как угнал твою дурацкую машину, как разбил её. Почему ты вообще здесь, Бакуго? Ты сам сказал, что не выносишь моего вида, так почему бы тебе просто не съебаться обратно в Америку? Кацуки сделал шаг вперед. — Не понимаю, о чём это ты, но, очевидно, ты не… — Со мной всё было в порядке! Я был счастлив... Ну, я не был счастлив, но я собирался стать счастливым, а ты вернулся и заставил меня думать, что тебе не все равно, придурок! Кацуки вскинул руки. — Шото, о чём ты говоришь? Мне не всё равно! Что же я тогда все эти недели пытался доказать? — Я слышал тебя, Бакуго. Я слышал, как ты разговаривал с Эйджиро. Ты ушёл, потому что не мог выносить моего вида, ты сам это сказал. — Красные глаза расширились, и Шото горько рассмеялся. — Да, не думал, что я услышу, не так ли, сраный ты мудак? Стоявший рядом с ним Деку вздохнул и обвиняюще посмотрел на Кацуки. Кацуки проигнорировал его, не сводя глаз с Шото. — И дай угадаю, ты, гребаная королева драмы, не удосужился дослушать до конца? Шото моргнул, глядя на него, чувствуя, как часть гнева улетучивается, сменяясь замешательством. — Ч-что? — Потому что я не так сказал, — огрызнулся Кацуки. — Я не мог выносить твоего вида с кем-то другим. Я о том, что сбежал, потому что знал, что Серо собирается признаться, и мне показалось, ты наконец поймешь, что я тебя не заслуживаю. Я подумал, ты примешь его чувства и разобьешь моё сердце, поэтому я сбежал! Я сбежал, потому что был молод и влюблён, и я был гребаным трусом, который знал, что, увидев тебя счастливым с кем-то другим, я разорвусь на части. И это был последний гвоздь в крышку гроба. Последнее доказательство того, что я с самого начала не заслуживал тебя. О. О нет. Шото был... ну, во-первых, он был идиотом, а также на ум приходило, что он был неправым и безрассудным. Отчаянно нуждающимся в терапии. — Извините, это больница. Если вы не будете говорить тише, нам придется попросить вас уйти. Трое героев повернулись к медсестре в дверях, их лица покраснели от смущения. — Д-да, извините, — пробормотал Изуку. Он повернулся к Кацуки и Шото с широко раскрытыми глазами, а затем указал на дверь. — Что ж, я, пожалуй, дам вам двоим поговорить. Хорошо? Хорошо. А затем он вывел медсестру из палаты и захлопнул дверь, прежде чем кто-либо успел возразить. Тишина окутала их, густая и удушающая, словно они тонули в масле. Шото не мог заставить себя посмотреть Кацуки в глаза, потому что не был готов признать вслух, насколько он был неправ или насколько глуп. Чёрт, он не станет возражать, если Кацуки порвёт с ним после аварии. Изуку сказал, что машина взорвалась. Может, он купит Кацуки другую? Сколько вообще может стоить машина? Может быть, если бы он купил ему две машины… — Я слышу, как ты думаешь, идиот. — Нет, не слышишь. Я имею в виду… Я не. Это… у меня в голове... пусто. — Ух ты, как точно и красноречиво. Кацуки фыркнул и сел рядом с Шото на маленькую больничную койку, их плечи соприкоснулись. Шото застыл от этого прикосновения, не в силах оторвать взгляд от стены. Они балансировали на лезвии бритвы, как часто бывало в те времена, когда они были вместе, и это один из таких моментов. Кацуки мог снова сбежать, а Шото не стал бы его винить. Или они могли поговорить. Они наконец-то могли бы признаться во всем, что скрывали, и согласиться быть открытыми и честными и время от времени общаться. Это была ужасающая перспектива, но она предпочтительнее, не так ли? Он бы многое сделал, чтобы Кацуки остался. — Ты... ты снова уедешь? — прошептал он. Кацуки сначала не ответил, Шото затаил дыхание на несколько ужасных секунд. Когда Кацуки наконец заговорил, его голос был мягче, чем, по мнению Шото, когда-либо. — Нет. Я не уеду, полудурок, — Кацуки положил руку на бедро Шото. Шото почувствовал тепло его ладони сквозь больничную сорочку, и у него защипало в глазах. — Прости за машину. — Мне плевать на машину. — Прости, что подслушивал. Кацуки вздохнул. — Мне плевать на это тоже. — Прости, что я чуть не погиб. — Да, я пиздец как зол из-за этого, если быть честным. Шото поморщился и одернул подол больничной сорочки. Он чувствовал, как алые глаза сверлят взглядом. От этого ему хотелось забиться в какую-нибудь нору и никогда оттуда не вылезать. — В чём дело, Шо? Колись. — Ты… ты сказал, что был молод и влюблён... тогда, в UA. Ты серьёзно? Кацуки коснулся ладонью щеки Шото, заставляя его повернуться и, наконец, встретиться с ним взглядом. Шото чувствовал себя оленем в свете фар, с широко раскрытыми глазами и желанием сбежать. Только сердце бешено колотилось в груди. — Да, я, блядь, серьёзно. И каким-то боком, — он сделал паузу и перевёл дыхание, его взгляд стал напряжённым. — Я всё ещё люблю, даже когда ты ведёшь себя безрассудно и истерично. Лицо Шото покраснело. — Ты всё ещё любишь меня? — Издеваешься надо мной? — уголок его рта приподнялся, и он погладил большим пальцем скулу Шото. — Я влюбился в тебя, когда ты обвинил того мотивационного оратора в том, что он трахал твоего отца. После этого ты практически ничего не сделал, чтобы я тебя разлюбил. Шото рассмеялся над этим и, наконец, выпустил слезу, которая скатилась по щеке. — Я... я думаю, — начал он, стараясь, чтобы его голос не дрожал. — Нам следует поработать над навыками общения. — Да, без шуток, Ледяная принцесса. Шото накрыл ладонью руку Кацуки, которая всё ещё лежала на его щеке, и наклонился навстречу прикосновению. — Обещаю с этого момента слушать... и стараться доверять тебе. И всегда позволять тебе вести машину; я же говорил, что эта штука – смертельная ловушка. — Эй, следи за языком! Машина не виновата, что ты, блядь, не умеешь водить, — сказал он с ухмылкой. Шото улыбнулся в ответ, впервые после свадьбы почувствовав что-то, кроме боли. Но от этого не стало светлее и радужнее. — Я... также думаю, что мне следует поговорить с Комиссией по защите прав героев, рассказать им, что произошло. Изуку прав, я безрассуден и подверг людей опасности. По крайней мере, мою лицензию следует приостановить. — Деку уже изучил вопрос. Они ничего не могут сделать, так как на момент проверки содержание алкоголя в твоей крови было слишком низким, и авария записана как несчастный случай. На данный момент ты снят с крючка, но, если ты когда-нибудь снова сядешь за руль в нетрезвом виде, Комиссия устроит тебе хренов ад. — Хорошо, — кивнул Шото. — Пусть будет так. А теперь… — Он понизил голос до заговорщического шепота. — Как ты думаешь, мы сможем выбраться отсюда до того, как появится мой отец? Кацуки неэлегантно фыркнул и встал, поднимая Шото на ноги и поворачиваясь к двери. — Да, да. Я знаю, как это делается. Я заберу чертовы бумаги. — Кацуки? Кацуки хмыкнул и повернулся к нему спиной. — А ты можешь… повторить ещё раз? Я хочу услышать. — Я люблю тебя, красавчик. И не изменится… Шото не дал ему закончить. Он рванулся вперёд, прервав его страстным поцелуем. Кацуки издал звук от того, как их губы соприкоснулись, а затем он ответил на поцелуй Шото с таким же запалом. Мир вокруг них померк. Больницы не было. Никакой угрозы по имени Энджи, нависшей над ними. Никаких игр. Были лишь они, какими они и должны были быть всегда, двое молодых людей, которые безумно любили друг друга. Два идиота, которым потребовалось семь лет, чтобы понять это. Шото отстранился ровно настолько, чтобы дышать. — Скажи ещё раз, — настаивал он. Ему просто нужно было убедиться. — Я люблю тебя. Ещё один поцелуй. — Ещё. — Я люблю тебя. — Ещё… — Я люблю тебя. *** — Скажи ещё раз… Кацуки оторвался от шеи Шото, где он уже оставил засос. — Я люблю тебя, ненасытная маленькая шлюшка. — Эй… хааа... — Шото мягко хлопнул его по плечу, а затем издал стон. Они наконец-то добрались до квартиры Кацуки после того, как в больнице царил настоящий хаос. Что-то заняло гораздо больше времени, чем планировалось, после того, как явился Старатель. Как только они переступили порог, Кацуки в пару шагов отнёс Шото в постель. Сначала он сомневался, стоит ли заниматься сексом после травм Шото, но все мысли о том, чтобы не торопиться, улетучились, когда Шото сорвал с себя одежду и потребовал большего. Хотя Кацуки не винил его. Пульс участился, руки и губы не могли оторваться от тела Шото. Приятно наконец-то сказать это, признаться в своих чувствах тому, с кем столько раз спал. Возможно, когда он увидел Шото в тех обломках, подумал, что, возможно, упустил свой шанс сказать ублюдку, что любит его. Отныне Кацуки станет повторять это столько раз, сколько нужно Шото. Он никогда не перестанет давать ему понять. Шото обнял Кацуки за шею и крепко поцеловал, их языки сплелись. Член Кацуки был болезненно твердым, упирался в бедро Шото, пальцы уже скользили от смазки и погружались в тугое тело Шото. Кацуки развёл пальцы, и Шото выдохнул ему в рот, хватаясь за шею и раскачиваясь на его пальцах. — Прошу, Кацу… Я готов, просто дай мне это. — Ах, ах, ах, скажи мне, чего ты хочешь, красавчик. — Прошу, — взмолился он. — Хочу почувствовать тебя внутри. — Но я и так внутри, — ухмыльнулся Кацуки, для пущей убедительности раздвигая пальцы. — Твой член, — простонал он. — Хочу твой член внутри меня… — Так-то лучше. Кацуки высвободил пальцы и уселся между ног Шото. Он выдавил содержимое флакона и тщательно смазал свой член. Шото посмотрел на него пьянящим от похоти взглядом, кожа розовела от щёк до груди. Кацуки мог часами любоваться его соблазнительным видом, когда он лежал на смятых простынях. На лице Шото появилась ухмылка, и он приподнялся на локтях. — Чего ты ждешь? Хочешь поиграть в камень, ножницы, бумагу, как в старые добрые времена? Кацуки закатил глаза и наклонился вперёд, чтобы коснуться его губ. С довольным стоном Шото ответил на поцелуй, падая обратно на кровать. Его глаза закрылись, а зубы нежно прикусили нижнюю губу Кацуки. Ах, отвлечь его было так легко. Воспользовавшись секундной заминкой, Кацуки одной рукой расположился поудобнее и одним резким движением вошёл в него. Шото вскрикнул, прижавшись губами к его губам, и в шоке распахнул глаза, выгибая спину на кровати. Кацуки выругался от того, как ягодицы Шото обхватили его, от невероятного жара и давления, охватившего его член, пока тело Шото пыталось привыкнуть. Он уткнулся лицом в шею Шото, шепча похвалы в точку, где чувствовался его пульс. — Блядь, детка, внутри тебя так чертовски хорошо, что я могу лежать так часами. Позволь своей маленькой распутной дырочке согреть мой член. Шото обхватил Кацуки ногами и оторвал задницу от постели. Таким образом Кацуки вошёл глубоко под углом, под которым он мог достать до тех частей тела Шото, что заставляло их обоих видеть звезды. — Давай, Кацу, — заныл он. — Хорош дразнить и трахни меня наконец… — С удовольствием, принцесса, — Кацуки улыбнулся во все зубы и кивнул. Он сел и обхватил руками колени Шото, надавив на них, что тот согнулся почти пополам. Шото больше не нужно было напрягаться, чтобы не отрывать таз от постели, Кацуки позаботился об этом. Он выскользнул из Шото, а затем снова вошёл, сразу задав грубый ритм. Шото кончил мгновенно, из его красивого члена на грудь хлынули струи спермы, некоторые из них доходили до подбородка. Кацуки трахал всё сильнее, прижимая колени к плечам, пока сперма Шото не потекла по шее на подушки под ним. Кацуки наклонился, провёл языком по этому месиву, а затем поцеловал Шото. В ответ дырочка Шото сжалась вокруг него. Неудивительно, что ему понравилось, извращенцу. Не то чтобы у Кацуки было право осуждать его. Их поцелуй был горьким и соленым. Он замедлил движение, чтобы насладиться, переходя к глубоким, размеренным движениям. Шото стонал каждый раз, когда член Кацуки проскальзывал по простате, ногти впивались в спину. Кожа там по-любому будет зудеть несколько дней, но Кацуки будет рад напоминанию, что Шото развалился под ним на части. — Кацу… Кацуки, — выдохнул Шото, его голос был прерывистым и отчаянным. В уголках глаз уже стояли слёзы. Как чертовски великолепно. — Я н-не могу, ты заставляешь меня… Кацуки откинулся на колени и положил ноги Шото себе на плечи. Затем, с извращенным садизмом, которым, как он знал, Шото втайне наслаждался, он обхватил пальцами член Шото и начал двигаться в такт. Шото застонал и покачал головой, слёзы потекли ручьем. — Это уже слишком… слишком, Кацу, я не могу этого вынести… — Ты можешь, детка, ты можешь это вынести. — Шото моргал слезящимися глазами, щеки были красными и в пятнах. Кацуки прекратил пытку, пальцы всё ещё свободно обхватывали его член. — Я люблю тебя, Шо. Позволь мне позаботиться о тебе. Казалось, именно в этих словах и нуждался Шото. Он неуверенно кивнул, прикусив нижнюю губу, пока Кацуки двигал бёдрами и продолжал ласкать его. Всё его тело напряжено, словно инструмент в руках Кацуки, исполняющий самую прекрасную музыку. Шото плакал, задыхался, стонал, его дыхание прерывалось снова и снова, чтобы соответствовать каждому влажному прикосновению к коже. Яйца Кацуки болели, когда ударялись о его задницу. Особенно резкий толчок заставил Шото вскрикнуть, а затем его тело напряглось, сжимая Кацуки так сильно, что едва мог пошевелиться. — Так чертовски хорошо...вот и всё, кончи для меня… Не говоря больше ни слова, Шото кончил, его член пульсировал в руке Кацуки, сперма стекала по костяшкам пальцев. Кацуки немедленно последовал за ним, погружаясь в него в последний раз, катаясь на волнах оргазма Шото, позволяя ритмичным спазмам выжать из него всё до последней капли. Вздрогнув, Кацуки вышел, завороженно наблюдая, как его сперма вытекает из мерцающей дырочки Шото. Блядь, он очень хотел трахнуть его снова, но у изнеможения, казалось, иные планы. Он рухнул рядом с Шото на постель, тяжело дыша. Шото тоже попытался отдышаться. — Кацуки? Шото вытер глаза и приподнялся на боку. Кацуки повернулся к нему и что-то промурлыкал. — Я тоже тебя люблю, — сказал он с серьёзным видом. — Думаю, я давно тебя люблю. В груди у Кацуки разлилось тепло, и он поборол желание сделать что-нибудь слащавое, например, поцеловать это глупое милое личико. — Ещё со школы? Шото кивнул и прижался к его боку, положив голову ему на грудь. Кацуки провёл пальцами по волосам, рассеянно играя с шелковистыми прядями. — Я хотел признаться тебе на выпускном. А когда Ханта признался... — Шото оторвался от груди Кацуки и прикусил нижнюю губу. — Когда он это сделал, он произнёс для меня речь. И это было очень романтично и поэтично, и... и на протяжении всего этого я не мог не думать…я хотел, чтобы тоже самое сказал ты. Я думал об этом и раньше, но только тогда до меня дошло наверняка. Кацуки фыркнул, скривив губы в недовольной гримасе. Плосколицый, вот придурок. — У меня тоже была романтическая речь, в курсе? Шото улыбнулся, немного застенчиво, что заставило Кацуки по-настоящему захотеть поцеловать его. — Правда? — Ага. Это было нечто особенное. Чертовски романтично. Как в кино. Шото рассмеялся и хлопнул Кацуки по груди. — Я хотел бы когда-нибудь её послушать. — Эх, понимаешь...мне надо вспомнить, о чем, черт возьми, шла речь. Шото опустил голову и рассмеялся, уткнувшись в грудь Кацуки, ложась обратно, чтобы тот продолжил играть с его волосами. — Речь шла о воде... — сказал Кацуки через некоторое время. Он даже не был уверен, не заснул ли уже Шото. — Я собирался сказать, что моя любовь к тебе подобна воде. Шото замер и медленно поднял на него растерянный взгляд. — Подобна… Воде? — Да, я могу попытаться вспомнить, если хочешь услышать, что я собирался сказать. Что-то промелькнуло в глазах Шото, что-то, чего Кацуки не смог понять, но это исчезло так же быстро, как и появилось. Вместо этого Шото улыбнулся, в его сонном взгляде было довольство. — Не стоит, — тихо ответил он, снова опуская голову на грудь Кацуки. — Что-то подсказывает мне, что я уже знаю.