We Belong Awake

С этого момента день становится ещё более странным, и Эд не чувствовал себя таким отчаянно живым с того самого утра, когда покинул дом Стида. Стид — это головокружительный, ослепительный вихрь восторга; он водит Эда по аквариуму и останавливается у каждого экспоната, чтобы рассказать что-нибудь интересное о его обитателях. Они плавно переходят от одного к другому, и кажется, будто каждая новая экспозиция — ещё один кусочек пазла подводной картины об истории океана и его обширной, бесконечной жизни. Однако ничего из этого не делает день странным. Что делает день странным, так это то, что Стид, кажется, разрывается между желанием держаться на расстоянии от Эда и вторгаться в его личное пространство при каждом удобном случае. Что делает этот день странным, так это то, что Стид прикасается к нему ровно шесть раз — дважды к руке, трижды к спине и один раз — к тыльной стороне ладони, чтобы привлечь внимание Эда, пока тот в восторге наблюдал за вращающимися, танцующими медузами в аквариуме перед ним. Пальцы мужчины коснулись кисти его руки, безмолвно возвращая его на землю, в эту непостижимую реальность, в которой Стид ворвался в его жизнь на целый день с ослепительным энтузиазмом. — Готов двигаться дальше? — беспечно спрашивает он, и Эд настолько ошеломлён ощущением того, как костяшки пальцев блондина внезапно скользят по тыльной стороне его ладони к запястью, что у него перехватывает дыхание, и по коже пробегает резкая дрожь. — Э-э, извини, — шепчет он, потому что Стид близко, так чертовски близко к нему, и говорит приглушённым голосом, будто не хочет нарушать тишину выставки вокруг них. — Что? Мужчина улыбается и кивает на аквариум с медузами. — Хочешь посмотреть подольше? Или можем идти дальше? У Эда уходит слишком много времени на то, чтобы сообразить, что к чему, он ловит взгляд Стида и едва сдерживает мечтательный вздох, который грозится сорваться с губ. — Прости, — снова бормочет Эд. Костяшки пальцев Стида всё ещё касаются его, повторяя свой путь и опускаясь к тыльной стороне его ладони, словно побуждая сосредоточиться. Эд сосредотачивается. Полностью сосредотачивается на прикосновении, от которого перехватывает дыхание, и мысли настолько рассеиваются, что он забывает дышать. Дышал ли он когда-нибудь раньше? Эд думает, что, должно быть, дышал, но всегда неосознанно. Медленное, ровное дыхание человека, погруженного в глубокий сон, не замечающего, что происходит вокруг, в то время, как окружающий мир бушует. Теперь он замечает всё. Изгиб носа Стида, разноцветные крапинки в его глазах, веснушки на коже, уголки его мягких губ. Если это и есть бодрствование, то это немного слишком. Мир кажется слишком ярким, слишком громким, слишком интенсивным, когда в центре него находится Стид. — Не за что извиняться, — мягко заверяет он Эда, улыбаясь ещё шире. — Можем постоять здесь подольше, если хочешь. Эд медленно моргает в ответ. — Да, хорошо, — выдавливает он, едва ли слыша, что ему сказали. Стид снова улыбается и убирает пальцы с его руки, и Эд возвращается с небес на землю. Его рука холодеет, как только прикосновение пропадает. Эд вновь обращает взгляд на медуз. Покачивающихся, светящихся, тихих и прекрасных. — Не беспокойся, — внезапно произносит Стид. В его голосе слышны озорные нотки, и взгляд Эда мгновенно возвращается к нему. — Не беспокоиться? Стид с ухмылкой смотрит на Эда. — Я не буду ревновать, если ты больше хочешь смотреть на медуз, чем на меня. — Господи Иисусе, — бормочет Эд. Он закатывает глаза и заставляет себя повернуться к аквариуму, демонстративно отводя взгляд и качая головой. — Ты неисправим, — нежно бормочет он, сопротивляясь сильному желанию прижать Стида к ближайшей стене и утопить в поцелуях. Его рука напрягается, пальцы вытягиваются, словно пытаясь вернуть ощущение ошеломляющего прикосновения мужчины к ним.

***

В конце концов, Эд приходит в себя достаточно, чтобы направиться к следующим экспонатам, и Стид ведёт его за собой. В конце концов, его недовольные стоны в ответ на рыбные каламбуры превращаются в смешки. И если, в конце концов, они и правда начинают нравиться Эду, Стид, к счастью, не смеётся над ним за это. Кажется, это его только подстёгивает, и он расплывается в нелепо гордой ухмылке после каждой шутки. Стид однозначно чувствует себя в своей тарелке, и Эд не может оторвать глаз. Как будто мужчина пригласил его в один из сокровенных уголков своей жизни, и теперь они вдвоём бродят по аквариуму и любуются его чудесами. Эд чувствует, что Стид доверяет ему, наблюдая, как тот откупоривает в себе какой-то источник страсти и даёт ей вырваться на свободу. Они примерно на середине экскурсии, когда Эд замечает, что его ошеломлённое выражение лица сменилось постоянной улыбкой, такой широкой, что у него чертовски болят щёки. Затем, к следующему экспонату, он, наконец, вспоминает о фотоаппарате, висящем у него на шее. Эд тут же решает, что предпочёл бы умереть, чем не запечатлеть всё это. Остаток экскурсии он держит камеру наготове, восхищаясь тем, как Стид размашистыми движениями обводит большие экспонаты вокруг них, болтает и посмеивается над собственными шутками или просто смотрит, тихо и с восхищением, на стайки рыб, танцующих перед ним в аквариумах. Эд каждый раз слушает и ждёт, пока тот закончит, прежде чем начать фотографировать. Стид, похоже, не против, и даёт ему дополнительное время у каждого экспоната, погружаясь в наблюдение за рыбами, пока Эд не будет готов двигаться дальше. На большинстве фотографий изображены рыбы. На всех фотографиях изображён Стид. Никогда ещё он не ощущал ничего более опустошающего, чем то, что шаги Стида наконец замедляются, и он понимает, что они вернулись к тому, с чего начали, — ко входу. Блондин поворачивается, чтобы посмотреть на него, и Эд чувствует, как нежность во взгляде мужчины проникает прямо в трещины его сердца, аккуратно заполняя каждую из них. — Что ж, — медленно вздыхает Стид, — это… Полагаю, это всё, что я могу тебе показать. Надеюсь, это было не слишком… — он машет рукой. — Ну, знаешь. Эд однозначно, блять, не знает, потому что ничего в этом не было никаким слишком. — Что? — спрашивает он, выгибая бровь, а его пальцы всё ещё сжимают камеру. Стид пожимает плечами. — Ну, знаешь- слишком, — пытается объяснить он, опуская взгляд, прежде чем со вздохом оглядеться вокруг. — Надеюсь, я не наскучил тебе, вот и всё. Знаю, что иногда проявляю многовато энтузиазма. — Когда, чёрт возьми, мне могло быть скучно? — бормочет Эд, искренне хмурясь в замешательстве. Стид снова переводит взгляд на него, приподнимая брови. — Возможно, когда я разглагольствовал об ошибочных представлениях общественности о морских экосистемах этого района, — усмехается он. — Для начала. — О, я пропустил это всё мимо ушей, — уверяет его Эд с ухмылкой. Он не пропускал этого мимо ушей. На самом деле, Эд вникал в большую часть того, что говорил Стид. Если бы тот снова начал разглагольствовать об этом, он, вероятно, понял бы почти всё. Стид фыркает и издаёт легкий смешок, затем поджимает губы и смотрит на Эда с такой всепоглощающей нежностью, что у брюнета мурашки бегут по коже, а сердце начинает сильно биться. Между ними воцаряется молчание, напряжённое и кажущееся всё более невыносимым с каждой минутой, всё более вопрошающее, полное беспокойной надежды и бесчисленного количества несказанных слов- — Ты- Ты занят сегодня вечером? — выпаливает Эд, неуклюже, запинаясь и совершенно не собираясь этого говорить. Блять. Блять. Губы Стида приоткрываются от удивления, какая-то искра пробегает по его чертам, прежде чем перепрыгнуть через разделяющее их пространство и поселиться в душе Эда. Мужчина делает вдох, затем закрывает рот и с сожалением сдвигает брови. Сердце Эда уходит в пятки. Чёрт, уходит в пятки — это ещё мягко сказано. Оно, блять, прорывается когтями вниз по его телу, пытаясь разорвать пол под ним и зарыться в недра земли. — Я… да, — говорит Стид, и в его голосе слышится неприкрытое сожаление. — Я всё-таки… работаю здесь. Я… — он вздыхает, словно не хочет заканчивать предложение. — Вообще-то, мне нужно вернуться к работе. Это связано с логистикой ухода за животными, у меня встреча с- — Ничего страшного, — быстро говорит Эд, качая головой и заставляя себя улыбнуться. — Всё в порядке, приятель. Просто… просто идея. — Но я вернусь завтра, — быстро добавляет Стид. Оу? — Что- сюда? — спрашивает Эд. Его пальцы уже на полпути к телефону в кармане, чтобы срочно купить ещё один билет в аквариум на завтра. — Я имею в виду… — Стид замолкает, обрывая себя на полуслове, и поджимает губы. Он делает глубокий вдох. — То есть, я… мог бы. Ну, вернуться. Если- Э-э, ты же сказал, что свадьба в субботу, верно? Завтра только пятница. — Верно. — Эд изучает выражение лица мужчины, и его сердце стучит, практически, блять, вибрирует. — Так ты будешь неподалёку? Эд медленно моргает, затаив дыхание, глядя на Стида. Чёрт, это правда происходит? Стид правда приглашает его на- — Да, — выдавливает Эд из себя. — То есть, утром у меня ещё много дел с репетицией, но я… свободен весь день. И вечер. Улыбка озаряет лицо Стида, такая яркая, что может соперничать с огнями, украшающими аквариумы вокруг них. — Тогда я обязательно вернусь завтра. Эд не заметил, как сам начал улыбаться в ответ. — Сюда? — переспрашивает он, слегка посмеиваясь и настаивая на конкретном ответе. — Куда угодно, — быстро отвечает Стид. Он делает шаг вперёд, затем отступает назад, словно пытаясь отменить движение, затем снова подаётся вперед, в пространство брюнета. Его пальцы рассеянно сцеплены спереди, он всё крутит и крутит ими, и Эду хочется протянуть руку и схватить их. — Куда угодно. Можно и здесь, если ты хочешь, или где-нибудь ещё… — Стид снова обрывает себя, слегка качая головой с мягкой улыбкой, прежде чем встретиться взглядом с Эдом. Он делает глубокий вздох, практически истекающий приторной нежностью, и опускает руки по швам. — Эд, я буду там, где ты, — тихо заканчивает Стид. — Где бы ты ни хотел быть. Эд приподнимает брови, и ему вдруг становится так легко, что он опасается, что следующий случайный толчок со стороны лавирующих вокруг них посетителей аквариума отправит его в полёт по всему помещению. Сердце колотится в груди, и дыхание прерывается, пока он пялится на Стида с лёгкой ошеломлённой улыбкой на губах. — Оу, — наконец выдыхает Эд. Он должен получить какую-нибудь награду за то, что обрёл дар речи после таких слов. — Я, эм… То есть, ты, наверное, знаешь местность лучше, чем я, верно? Полагаю. Стид оживляется и с надеждой кивает. Эд старается, чтобы его голос звучал ровно, чувствуя себя так, словно вот-вот начнёт скакать от внезапно нахлынувшей на него энергии. — Так что... тогда ты выбирай, что мы будем делать, — предлагает он, пожимая плечами. — Что хочешь. То есть, меня устроит- что угодно. Вообще. Всё, что с тобой, — это хорошо. — Ты уверен? — спрашивает Стид. Эд кивает. — Тогда я знаю, чем нам заняться. Просто- напишешь мне адрес своего отеля? И я заберу тебя, скажем… в час, завтра днём? И мы поедем. Эд хочет спросить, куда. Но это, блять, не имеет значения, вот в чём дело. — Да, — быстро говорит он, кивая и расплываясь в улыбке, чувствуя, будто сейчас взлетит до потолка. — Да, это... — нет, это не ебаное свидание, он ничего не говорил о свидании, не думай, что это ебаное свидание, чёрт возьми. — ...план. — Это свидание, — утверждает Стид, и это проносится сквозь Эда, словно выстрел. Он говорит это так весело, непринуждённо, что брюнет снова забывает дышать, в то время как Стид на мгновение задерживает на нём решительный, непоколебимый взгляд, пригвождая его к месту быстрой, тонкой поправкой. Эд ошарашенно смотрит, как Стид делает шаг назад, прежде чем он успевает произнести ещё хоть слово, одаривает его улыбкой и ещё раз касается пальцами его руки, прежде чем исчезнуть.

***

У Эда свидание. Блять. У него свидание. Настоящее, блять, свидание — типа, самый настоящий парень, от которого у него порхают бабочки в животе, посмотрел ему в глаза и сказал, что заедет за ним в час дня, чтобы увезти Бог знает куда и продержать его там Бог знает сколько. И когда Эд, нервничая, дал ему возможность назвать это чем-то другим, Стид решительно и недвусмысленно назвал это свиданием. Какой абсолютный, невероятный, непостижимый ебаный безумец. Эд стонет в подушку своей гостиничной кровати, лёжа на ней лицом вниз уже как минимум десять минут, мечтая провалиться сквозь матрас, сквозь пол, сквозь землю. О чём, чёрт возьми, он думал? Он не знает, как идти на свидание. Он уже пару десятилетий не ходил ни на что, что можно было бы назвать свиданием, и даже тогда они не были- чёрт, они не были такими. Они не были с людьми, от которых у него внутри всё горело, которые в ту же секунду, как уходили, заставляли его тонуть в реке бесцельной, похожей на сон скуки, а затем снова разжигали ебаный огонь, как только возвращались. Это Стид. Это что-то грандиозное, пугающее, невозможное, может быть, даже чертовски реальное, и Эд не знает, как справляться с этим. Он был в полном порядке, пока Стид не ворвался в его жизнь и не свёл его с ума. Конечно, может быть, ему всё это время было одиноко, скучно и немного грустно. И, конечно, может быть, иногда он думал, как это было бы здорово — может быть, однажды, в какой-нибудь воображаемой реальности — может быть, Эд иногда позволял себе мечтать о том, чтобы иметь рядом... кого-то. Просто кого-то. Но это- блять, это совсем не тот приятный, непринуждённый комфорт, о котором Эд иногда осмеливался мечтать. Это раскалывает его на кусочки и разбрасывает по земле. Это бурно, это изматывает, это сбивает с толку — и Эд, чёрт возьми, не может насытиться, упивается этим, будто вся его жизнь внезапно зависит от того, чтобы наслаждаться каждым мгновением смеха Стида Боннета и каждым мимолётным огоньком в его мечтательных, блять, глазах. Эд вздыхает и, наконец, медленно переворачивается на спину, обращая взгляд в потолок. Он может всё отменить. Он может солгать и сказать, что слишком занят съёмкой, а затем вернуться в свой номер и хандрить здесь, в безопасности и одиночестве, до конца- Телефонный звонок вырывает его из этих мыслей. Эд видит на экране фотографию своей матери и улыбка невольно появляется на губах. Он быстро берёт трубку, а сердце уже наполняется знакомым спокойствием. — Привет, мам, — вздыхает Эд. Наступает пауза. — В чём дело? Он хмурится. — Что? — Что не так? — Что ты- — Ой, не лги мне, — неодобрительно говорит его мать. — Ты звучишь так, словно вес всего мира на твоих плечах. Что случилось? Звучит проще, чем испытывать все эти ебаные чувства, не говорит Эд. Вместо этого он обиженно хмурится. — Знаешь, иногда кажется несправедливым, что ты так хорошо меня знаешь. Будто ты меня вырастила или что-то в этом роде, — беззлобно бормочет Эд. Она усмехается в трубку. — Прошлого не изменишь, любимый, — говорит она ласково. — Хочешь поговорить об этом? Эд колеблется. — Может быть, — вздыхает он, переворачиваясь на бок и теребя нитку на одеяле. — Но сначала ты. Как дела? Ты в порядке? Она вздыхает. — Ох, ничего особенного. Просто скучала по своему мальчику. Несколько дней от тебя не было вестей. Эд не может сдержать улыбку, которая расползается по губам, и чувствует, как теплеет в груди. — Да, была напряжённая неделя, — говорит он извиняющимся тоном. — В эти выходные снимаю свадьбу. — О, ничего себе! — восклицает его мать, и в её голосе слышится восторг и гордость. Эд улыбается ещё шире. Он занимается этим уже много лет, но она не перестаёт восхищаться. — Да, — говорит он, чувствуя, как грудь немного расслабляется, и в его голосе звучат нотки гордости. С ней, с кем-то, кто видит в его достижениях впечатляющие успехи, легче относиться к ним так же самому. — Да, на самом деле, это довольно круто. Они настоящая… богатая, роскошная пара. И, к тому же, они лесбиянки. И свадьба состоится в аквариуме Монтерей. Его мать ахает от восторга, и в её голосе слышится улыбка, когда она снова заговаривает. — О, тебе, должно быть, там так нравится, — с нежностью говорит она. — Ты, должно быть, в восторге. Боже, тебе там так нравилось, когда мы приезжали, когда ты был маленьким. Помнишь? В тот раз, когда мы отправились на прогулку к заливу? — Да, мам, я помню, — смеётся Эд. — О, хорошо. Ты был таким маленьким, я не была уверена, что вспомнишь. — Мне было лет пятнадцать... — Тебе больше не пятнадцать, — говорит она со вздохом, и он фыркает. — Нет, — бормочет он в знак согласия, думая о том, каким, чёрт возьми, пятнадцатилетним он чувствует себя в последнее время. — Нет, пожалуй, нет. — Полагаю, эта поездка была для тебя довольно важной, учитывая, что ты вырос и переехал туда, как только смог, — добавляет она с тихим смехом. — Если уж на то пошло, тебе стоит посещать этот аквариум постоянно, чтобы поездка того стоила. Эд немного грустно улыбается и вздыхает в трубку. — Пока что не очень получается, — тихо признаётся он. Эд сглатывает, колеблясь, прежде чем добавить: — Хотя, могу попробовать. Может, начну ходить туда чаще. Кто знает. Его мать издаёт довольный возглас. — Тебе стоит, — соглашается она. — Кстати, о большом расстоянии, ты всё ещё собираешься приехать в следующем месяце? — Да, — говорит Эд, слегка хмурясь, удивлённый вопросом. — А с чего бы нет? — Просто проверяю, — заверяет она. В её голосе снова звучит улыбка. — Скучаю по тебе. Эд улыбается и со вздохом переворачивается под одеялом. — Я тоже по тебе скучаю, мам, — искренне бормочет он. — Ты же знаешь, в какое время года я всегда приезжаю. Обещаю, я не собираюсь от тебя ускользать. — Ты обещаешь? — Я обещаю. — Хорошо, — говорит она, и в её голосе снова слышится удовлетворение. — Теперь готов рассказать мне, что тебя гложет? Эд моргает, пыхтя и чувствуя себя так, словно она обманом заставила его потерять бдительность. Он испускает вздох, который переходит в недовольный стон. Она терпеливо ждёт, ничего не говоря, и Эд, наконец, заговаривает снова, осторожно и медленно. — У меня… свидание. Пауза. Затем: — У тебя что? — Мам, — предупреждает он. — О боже- Эдвард. У тебя свидание? Настоящее свидание? — Не обязательно говорить так, как будто произошло какое-то чудо, — бормочет он, нахмурившись. — Ты уверен, что не произошло? — поддразнивает она. — Господи, когда я в последний раз слышала, что ты с кем-то встречаешься? И давно вы- — Я с ним не встречаюсь, — быстро говорит Эд, хмурясь ещё сильнее. — Я- Это всего на один раз. У нас завтра всего одно свидание. И это- То есть, неважно. Наверное, на этом всё. Мы не- встречаемся. Просто у нас свидание, вот и всё. Только одно. Только когда Эд замолкает, он осознаёт, как быстро у него вырвалось множество слов и как долго он говорил. Его шея горит, и ещё несколько секунд они сидят в тишине. Его мать начинает хихикать. — Он, должно быть, действительно особенный, раз заставил тебя так волноваться, — весело замечает она. Чёрт возьми, он такой. — Всё не так, — настаивает он, и его щёки горят. Всё именно так. — Давай, расскажи мне о нём. Кто он? Как его зовут? — Нет-нет, — решительно заявляет Эд, принимая сидячее положение. — Нет, я не буду подкармливать твой ебаный- безнадёжный романтизм, или что это. Он просто парень. Я расскажу тебе больше, когда будет, что рассказать. — последняя фраза вырывается у него немного неосмотрительно; он сказал «когда» там, где собирался сказать «если», и Эд безмерно благодарен судьбе за то, что его матери нет в комнате и она не видит, как горят его щёки. Она усмехается. — Мне нельзя быть безнадёжным романтиком о том, что мой собственный сын нашёл любовь? — О- Господи, мам, я не влюблён. — У-угу, — саркастически хмыкает она. — Кажешься таким невозмутимым, дорогой. — Спасибо, — раздражённо говорит Эд. — Так и есть. — Знаешь, у меня у самой недавно было свидание. Эд удивлённо моргает, хмурая улыбка исчезает с его губ, а на сердце немного теплеет. — Правда? — с интересом спрашивает он. — Ты- Я даже не знал, что ты- — Хожу на свидания? — она слегка смеётся. — На самом деле, я и не ходила. Ты знаешь, я уже много лет ни с кем не встречалась. Полагаю, она как-то незаметно подкралась ко мне. — за этим следует вздох, который звучит так удовлетворённо, что Эду приходится ненадолго перенастроить свой разум, чтобы представить, как его мать испытывает те же чувства, что и он сам в последнее время. Это вызывает улыбку на его губах, сердце трепещет ещё сильнее, когда он слышит «она», слетающее с губ его матери. Она никогда особо не ходила на свидания и, казалось, никогда не была заинтересована в том, чтобы с кем-то остепениться с тех пор, как избавилась от его отца, но Эд до сих пор помнит, как она, блять, сияла, когда впервые упомянула о свидании с женщиной. Он никогда не давил. Но в глубине души Эд всегда думал, что было бы прекрасно знать, что она не одинока, и ещё приятнее знать, что она любит, кого хочет. — И что? — тихо спрашивает он. — Как у вас с ней всё прошло? Она издаёт смешок, который звучит смущённо, практически хихикает. — О, не знаю, — говорит она. — Она была… прекрасна. Очень мила. Мы пошли в музей, и я не переставала говорить о тебе и твоих прекрасных работах. Но она, похоже, не возражала. — Это хороший знак, — ободряюще говорит Эд, широко улыбаясь. — Мы хорошо провели время, — удовлетворённо заканчивает она. — Но я не собираюсь утомлять тебя подробностями моей личной жизни, когда тебе нужно готовиться к свиданию. Выражение его лица снова становится недовольным. — Ты не утомляешь. Я хочу, чтобы ты была счастлива, мам. — Я счастлива, — настаивает она. — И я расскажу тебе больше, когда будет что рассказать, Эдвард. Он закатывает глаза, но смягчается, тихо фыркнув. — Ладно, туше. — Всё, что я хочу сказать, — продолжает она, уже мягче, — это то, что нет ничего плохого в том, чтобы открыть своё сердце. Конечно, блять, есть, сразу же думает Эд. Определённо, раньше это не приводило ни к чему хорошему. — Да, — вздыхает он. — Я знаю, мам. Я постараюсь. — О, знаешь, что тебе стоит надеть? — внезапно добавляет она. — Эту твою нарядную чёрную рубашку с вышивкой. Ох, ты в ней выглядишь очаровательно. Эд хмурится. Впервые с тех пор, как снял трубку, он оглядывается по сторонам, обращая внимание на разбросанную по комнате одежду. Он вернулся из аквариума, в панике распаковал весь чемодан, размышляя, что, чёрт возьми, надеть завтра, и вскоре после этого рухнул на кровать. — Мне не нужно, чтобы ты одевала меня на свидание, мам, — протестует Эд. Его взгляд падает на рубашку, о которой идёт речь — к счастью, она у него с собой, и сейчас висит на спинке стула. — Я сам могу одеться. — Конечно, любимый, я это знаю. И волосы тоже забери. У тебя такое доброе лицо, не скрывай этого от него. — Это- ладно, да. Хорошо. Заберу. — Или, по крайней мере, частично. А знаешь, что ещё бы неплохо смотрелось? — Мам. — Помнишь мою старую ленту, которую ты всегда любил? Ту, красную шёлковую. Эд краснеет, сдвигая брови. Конечно, он помнит. Он никогда не признавался, что носит её с собой практически везде; она всегда лежит в кармане футляра для фотоаппарата, всегда под рукой, как какой-то странный талисман удачи. Если честно, то дело никогда не было в удаче. Это частичка дома, которую он хранит в безопасности, воспоминание о воспитании, которое вдохновило его на то, чем он занимается. — Да, — говорит он чуть мягче. — Конечно. — Надень её. Не знаю- как тебе больше понравится. Ты всегда так эффектно выглядел в этом цвете. Эд вздыхает и проводит рукой по лицу, возможно, отчасти для того, чтобы скрыть улыбку. — Хорошо, — бормочет он, и в его голосе звучит нежность, которую он больше не может сдерживать. — Надену. — Обещаешь? — Обещаю. — Держу пари, он влюбится в тебя по уши, любимый. Если у него в голове есть хоть немного мозгов. Эд фыркает. — Спасибо, мам. — он делает глубокий вдох, прежде чем выдохнуть. — Мне, наверное, пора идти. Готовиться к утренней съёмке. Когда его мать снова говорит, в её голосе слышно удовлетворение, будто она довольна тем, чего добилась во время разговора. — Тогда отпущу тебя. Я люблю тебя, ты знаешь. Всем сердцем, и даже больше. Эд широко улыбается, и в груди разливается тепло от старой, знакомой мантры. Он не помнит, когда в последний раз слышал её из уст матери, но сейчас она приятно согревает сердце, нежно успокаивая. Такую глубокую безопасность он чувствовал только с ней. — Всем сердцем, и даже больше, — тихо повторяет он.

***

Эд не помнит, когда в последний раз так нервничал, просматривая сделанные им фотографии. Даже в работах, в которых он не уверен, в съёмках, которые кажутся неудачными, он уже давно научился справляться со своими тревогами, срывать пластырь и смотреть в глаза своим ошибкам или неуверенности. Это другое. Эд озабоченно постукивает большим пальцем по ноутбуку у него на коленях, глядя на папку с фотографиями, которая лежит нетронутой на его рабочем столе уже пару месяцев. Только однажды он взглянул на то, что находится внутри, и сразу же почувствовал такой неуправляемый прилив чего-то, что быстро закрыл программу для редактирования фотографий, а затем надёжно поместил файлы в эту папку, которая теперь невинно смотрит на него с экрана. Эд сглатывает, голова идёт кругом от… чёрт, от всего. От встречи со Стидом в аквариуме и чудесного дня, который последовал за этим, бурлящих чувств, которые он испытывает, и успокаивающего разговора с матерью. Возможно, теперь он может это сделать. Вероятно, ему следовало бы заняться другими делами, но вместо этого он мог бы заняться этим. Потому что внезапно ему отчаянно захотелось заняться этим больше всего на свете. Он открывает папку и выбирает файл, готовясь к тому, что ноутбук может взорваться. Вместо этого на экране сразу появляется выбранная фотография: обнажённый Стид, лежащий в постели, укрытый одеялом до пояса, крепко спящий в золотистом солнечном свете. Простыни рядом с ним пустые и смятые, его рука протянута через пространство, которое в момент, когда был сделан снимок, всё еще хранило тепло тела Эда. Его сердце начинает биться в бешеном ритме, дыхание перехватывает, как он и ожидал, как только он видит изображение. Эд даёт себе минуту — может быть, две, но точно не больше трёх — чтобы просто почувствовать тот же прилив чего-то, что он испытал, когда смотрел в прошлый раз. Он демонстративно не позволяет себе дать название тому, что чувствует. В конце концов, его сердце успокаивается достаточно, чтобы Эд мог сделать долгий, медленный вдох, и он выходит из своего нелепого оцепенения, пытаясь заставить себя взглянуть на снимок как фотограф, а не как безнадёжный придурок с абсурдной влюблённостью. У него нет реальной причины редактировать фотографии, но он всё равно продолжает, чтобы фотографии казались готовыми, завершёнными, цельными. В конце концов, нет причин не редактировать их. Эд может делать всё, что ему заблагорассудится. Он может делать всё, что угодно. Что угодно. Эд включает музыку и теряет счёт времени, редактируя, когда его, наконец, отрывает от этого занятия жужжание телефона на диванной подушке рядом с ним. Стид🦆: Было очень приятно повидаться сегодня. Прости, что не смог побыть с тобой подольше. Эд моргает, сердце трепещет гораздо сильнее, чем следовало бы, а взгляд задерживается на последних нескольких словах. С тобой. Побыть с тобой подольше. Чёрт, почему это делает что-то ненормальное с его внутренностями? Эд: не стоит извиняться, с твоей стороны и так было мило выкроить время из своего рабочего дня Эд: но им стоит уволить тебя за это, если ещё не уволили за каламбуры Стид🦆: Признаю, что не все каламбуры были строго регламентированы аквариумом. Эд: так и знал. я, блять, так и знал Стид🦆: Пожалуйста, не говори им Стид🦆: У меня есть семья Эд: твоя семья должна знать, что ты за человек Стид🦆: Они знают. Детям нравится :) Эд фыркает, устраиваясь поудобнее перед ноутбуком. Он вдруг широко улыбается, слыша песню, которая начинает играть на телефоне, и у него вырывается тихий смешок. Я бы хотел оказаться на дне морском В тенистом саду у осьминога Эд слушает её, и с каждым словом сердце наполняется теплом. Он знает, что Стид посмеётся над ним, если он отправит её, и на какой-то дикий, странный момент ему становится всё равно. Кроме того, его собеседнику необязательно знать, что это лишь одна песня из целого плейлиста, который Эд слушает весь вечер, просто потому, что музыка оттуда напоминает ему о Стиде. Нам было бы тепло даже во время шторма В нашем маленьком убежище под волнами Эд прислал ссылку. Эд: еженочное прослушивание Эд: спасибо за сегодняшнюю экскурсию. было очень эффектно, несмотря на каламбуры Эд: а может, благодаря им, хз В течение нескольких секунд, появляется пара восклицательных знаков в уголке его сообщения. Стид🦆: The Beatles??? Стид🦆: Ты слушаешь The Beatles? По своей воле? Это крик о помощи? Стид🦆: Должно быть, все эти каламбуры всё-таки что-то сделали с твоим мозгом. Эд невольно смеётся, опираясь на подлокотник дивана и не обращая внимания на горящие щёки. Он думает о фотографиях, которые успел просмотреть с сегодняшнего дня, изобилующих снимками Стида, стоящего перед аквариумами и восхищённо смотрящего на плавающих вокруг него существ. У Эда было такое чувство, словно он снова стоял со Стидом на смотровой площадке, любуясь зелёными лесами Орегона, слушая, как мужчина говорит о том, как важно бодрствовать и наслаждаться всем, что может предложить мир, в перерывах между мечтательными вздохами. О, какая радость для каждой девочки и каждого мальчика Знать, что они счастливы и в безопасности Это чертовски затягивает, осознаёт он. Слушать Стида, настолько полного энтузиазма, — это не похоже ни на что, что когда-либо испытывал Эд, это так хорошо, словно ебаный солнечный свет, вливающийся прямо в вены. Он со вздохом прикусывает губу, перечитывая сообщения Стида. Мы были бы так счастливы, ты и я Там не было бы никого, кто мог бы указывать нам, что делать Эд: может быть. немного Эд: они иногда играют, когда я перемешиваю все треки Стид🦆: Интересно, что они вообще есть среди твоих треков. И ты их не переключаешь. Эд: заткнись нахуй Я бы хотел оказаться на дне морском В саду осьминога с тобой Эд отводит взгляд от экрана телефона, и снова смотрит на фотографию, открытую на ноутбуке, на обнажённую кожу Стида и его мягкое, умиротворённое выражение лица во сне. Он сглатывает и внезапно протягивает руку, чтобы закрыть ноутбук и отложить его в сторону. Это уже слишком, смотреть на неё, разговаривая с этим человеком. Блять. Стид🦆: Что ж, я рад, что ты начал интересоваться The Beatles, признаёшь ты это или нет. Стид🦆: И это забавное совпадение, учитывая, что я сам слушаю этим вечером. Стид🦆 прислал ссылку. Эд открывает её и хихикает, когда начинает играть ещё одна песня The Beatles. Из динамиков внезапно вырывается громкий голос, заставляя его глаза слегка расшириться, и он фыркает. Действительно, чертовски бодренько, думает Эд. На сердце становится тепло от текста песни. А затем, по мере продолжения трека, что-то в груди начинает разгораться, и Эд краснеет, чувствуя себя странно, неловко, будто к нему обращаются напрямую. С тех пор, как ты ушла от меня, я так одинок Теперь ты возвращаешься, возвращаешься домой И я буду вести себя хорошо, как и должен, я знаю Ты возвращаешься домой, ты возвращаешься домой Его сердце пропускает один или пять ударов, когда на экране появляется ещё одно сообщение, а Эд всё ещё пытается осмыслить звучащие слова. Стид🦆: Не могу дождаться того момента, когда увижу тебя завтра. И, блять- о, чёрт возьми, Эд не готов к тому, что происходит у него в груди, будто дикий зверь внезапно царапает его изнутри, голодный и жаждущий освобождения. Он с запозданием осознаёт, как приоткрылись его губы, как участилось дыхание, не готовый к тому, чтобы быть таким- Боже, таким- Таким явно, подчёркнуто желанным. Господи. На протяжении его жизни Эда хотели по-разному, но так, как сейчас — никогда. Никогда чёртов джентльмен не говорил с ним так, словно минута его внимания стоит бесконечно больше, чем всё золото и драгоценности в мире. Сердце Эда трепещет, взмывает ввысь и замирает, разрываясь между ощущением, что он летит сквозь облака и что свисает с края какого-то огромного, пугающего обрыва. Так что каждый день мы будем счастливы, я знаю Теперь я знаю, что ты больше не бросишь меня, Это ненадолго, да, да, да Следующее сообщение приходит, даже не дожидаясь ответа Эда на предыдущие. Стид🦆: Спокойной ночи, Эд.❤ И это сердечко делает своё дело, заставляет Эда уронить свой ебаный телефон на колени; как будто, если он слишком долго будет смотреть на кого-то, кто так нежно, нагло желает его, прямо на грани того, чтобы, блять, ухаживать за ним или что-то в этом роде, он рискует тем, что сделает что-то очень, очень глупое. Глупое, например, захочет этого. Страстно, искренне захочет Стида в ответ, так громко, так смело, отважно и непоколебимо, как будто это на самом деле возможно. Как будто он не проходил этот путь раньше. Как будто никто никогда не использовал его раньше, не ждал, скрывая своё истинное лицо, пока Эд не зашёл так далеко, что не знал, что делать дальше, как раз в тот момент, когда его сердце разбивали вдребезги. Он не ожидает худшего от Стида. Он пытается — очень яростно пытается — ожидать от Стида того же, что и от кого-либо другого: ничего. Что это всё ничего не значит. Что в конце концов, Эд мог бы уйти в мгновение ока, ничего не почувствовав. Только Стид делает это чертовски трудным. И, пока что, Эд справляется с этим из рук вон плохо. Да, пройдёт совсем немного времени, И я буду принадлежать тебе.