Чужая невеста

Если бы у Хазан в эти дни спросили какой вкус у ожидания, она бы не задумываясь ответила — кофе. У ее ожидания был вкус утреннего кофе. За этот, почти месяц, в новом доме она узнала много новых вкусов. Предвкушение теперь для нее ощущалось на языке терпкостью виски. Страх и обреченность, горчили слишком терпким парфюмом господина Хазыма, настолько насыщенным, что его чуешь в своей слюне, когда вдыхаешь. Волнение теперь имело привкус орехов. А возбуждение отдавало солью на языке. Много новых вкусов, которых она не знала раньше, появились в ее жизни сейчас, но острее всего она чувствовала ожидание. По утрам оно, подпитывалось надеждой, но очень скоро оборачивалось разочарованием. Это разочарование душило приторностью алых роз, что всегда стояли посреди обеденного стола, оседая на языке блендом душевной боли смешной с чем-то до отвращения сладким. Хуже этого, было лишь ощущение, что, оставшиеся до свадьбы дни, утекают сквозь пальцы. Он не приходил на семейные завтраки больше. Синан шутил, что наверное за эти два месяца брат набрал вес, дорвавшись до турецкой еды и поэтому стал ходить в зал каждое утро, но Хазан знала, что это не правда. Она точно знала, что тело Ягыза не нуждалось в срочных тренировках, ведь она все еще помнила, каково это, ощущать твердые мышцы его пресса под подушечками своих пальцев. Он не на беговой дорожке, — он от нее бегал. Избегал. Игнорировал общие завтраки, пропадал по каким то делам целыми днями, и возвращался ближе к полуночи, когда весь дом затихал, и пересечься с ним случайно было просто невозможно. И так пять долгих дней. Пять дней, Хазан балансировала на грани отчаянья, страха и предвкушения встречи с Ягызом. Ей почему-то казалось, их разговор помог бы понять, как ей быть дальше. Что делать. Как-то принять происходящее. Понять себя. Потому, что, кажется, она окончательно запуталась. Все началось примерно месяц назад. В обычный октябрьский день, жизнь Хазан поменялась безвозвратно. Под утро в их доме раздался стук в дверь и крики соседей, — кто-то увидел, и прибежал сообщить, что горит цех по пошиву одежды, которым заведовал отец Хазан. То утро, начавшиеся с паники и страха, обернулось днем полным неприятных открытий, которые свалились на Хазан тяжелой ношей. Оказалось, что цех подожгли те, кому отец задолжал денег. Те, кому он не раз проигрывал в карты, увеличивая партия за партией сумму долга. Хазан конечно знала, что ее отец не святой, да и с матерью они часто ссорились, но она не знала о его проблемах с азартными играми. Хотя, уже к вечеру того дня, эти проблемы оказались меньшим из зол. Выяснилось, что швейный цех был частью схемы по производству наркотиков, и вместе с джинсами и куртками там сгорели огромные деньги вложенные в сырье для их производства. Получалось, что отец должен был не только владельцу подпольного казино, но и тому, кому принадлежало это прикрытие в виде швейного цеха — Хазыму Эгемену. Хазан потеряла все за один день — семью, которая жила почти дружно (мать чуть не убила отца, когда узнала о произошедшем), веру в отца, который ей всегда казался сильным и цельным человеком, и даже возможность выбирать свое будущее. Ее будущее отобрал человек, который приехал на район поздним вечером. Хазым Эгемен. Они с Эдже были в мастерской, помогали разбирать последствия пожара, сортируя одежду, которую все еще можно было отдать заказчикам, когда к депо подъехал большой черный джип. Вышедший из него мужчина в пальто, был человеком, на которого, как оказалось, работал отец. Они о чем-то долго говорили. Хазан подглядывала из угла, в котором они с Эдже сидели. Было видно, что отец нервничает и пытается о чем-то просить. Чужак в дорогом костюме кривился и слушал едва ли. Его холодный взгляд безразлично скользил по помещению, пока не наткнулся на них с сестрой. Хазан видела, как изменилось выражение его глаз и это ей совсем не понравилось. Он смотрел какое-то время, потом сказал что-то отцу и они пошли в сторону машины чужака. Наверное, это и было моментом, когда все изменилось. Только Хазан тогда об этом не знала. Вернулась домой, приняла душ, и обессиленная упала в кровать. Думала прежде чем заснуть, что теперь нужно будет еще чаще ходить на ненавистные кастинги, потому что семье нужны деньги. С мыслью, что как было бы хорошо, если бы ей дали роль в каком-нибудь сериале, Хазан уснула. А утро следующего дня началось с криков матери, которая заставляла Эдже поторапливаться и ехать в агентство с которым они работали. Она практически выпихнула сестру из дома, пока Хазан умывалась и пыталась привести в порядок волосы. Когда же она вышла в кухню, за столом сидели понурый отец и мать в глазах которой уже кажется зрел очередной план, хоть поджатые губы и выдавали настроение последних суток. Тот утренний чай Хазан запомнит на всю жизнь. Как старшей дочери ей доверили знать что происходит. Отец рассказал кто такой Хазым Эгемен, рассказал сколько должен казино, и что, даже продай они дом, им не вернуть той суммы, что покроет потери Эгемена. Руки Хазан заледенели и их не мог согреть даже стакан с чаем. Это была самая страшная из всех возможных реальностей — потеря дома. Потеря их привычной жизни. Потеря возможности, что Эдже, закончив школу в следующем году, сможет поступить в университет. Хазан не хотела для сестры судьбы, тупиковость которой стала уже давно понятна ей. Когда-то мать сказала ей, что после школы не нужно идти учится, что с ее внешностью она легко получит роль в сериале и начнет карьеру, пока молода и востребована. И Хазан получала роли — в незначительных рекламах и съемках каталогов одежды, но на каждую полученную работу, была череда бесконечных кастингов на которых всегда был кто-то красивей, моложе, или более подходящий по искомым параметрам. Хазан не хотела чтобы и сестра жила вот так. Тем более, когда она хорошо училась и хотела стать юристом. — Что же теперь делать? — беспомощно тогда спросила Хазан, глядя на родителей. Отец старался не встречаться с ней взглядом, и лишь еще сильнее сжал кулаки лежащих на столе рук, а мать сказала: — Этот Хазым, он недавно овдовел и хочет повторно женится. Ты ему понравилась, дочка. — О чем ты? — переспросила Хазан не понимая — Как я могла ему понравится? Он едва взглянул на меня! И причем тут это? Я спрашиваю, что мы с долгом будем делать, где жить, если дом продадим? — Ты же знаешь нашу ситуацию — начала мать, теребя от волнения салфеточку, что лежала под сахарницей — Не в нашем положении выбирать, к сожалению. Хазан не сразу поняла, о чем говорит ей мать. Мысли путались словно мошки в паутине: — Ты что такое говоришь, мама?! Получается, что вы меня хотите отдать в счет долга этому мужчине? Когда на ее резкий вопрос, ее всегда бойкая и быстрая на язык мать промолчала, опустив голову, а отец встал и вышел из-за стола, Хазан все поняла. Она много кричала. Сказала много неприятных слов в адрес матери. Они поругались, наверное впервые, так сильно. Потом пришли слезы. Выбежав из кухни и забившись в угол своей кровати, Хазан могла только лежать и бессильно рыдать. Ей казалось, что в одночасье рухнула вся ее жизнь. Отец, которого она очень любила и всегда вставала на его сторону, в домашних конфликтах, тот кто и ее всегда старался защищать от нападок матери, вдруг оказался тем, кто смолчал в момент, когда Хазан более всего нужна была защита от внешнего мира. Более того, он и был причиной того, что Хазан оказалась в такой ситуации. А ее мать… их отношения не всегда были легкими, но, даже зная о ее алчности, Хазан не могла предположить, что мать может согласится на подобное. Отдать дочь незнакомому, пожилому мужчине… У Хазан не укладывалось это в голове. Хотелось убежать. Спрятаться. Переждать, пока это безумие не закончится. Но Хазан привыкла воспринимать жизнь без розовых очков, и знала — не закончится. Убежать от своей жизни невозможно. Если беда пришла к твоему порогу, ты лишь можешь решить, как поступишь. Что сделаешь. Мать пришла к ней в комнату, после того, как ушел из дома отец. Она тихо вошла в спальню и молча села на кровать Хазан. — Знаешь, почему я так всегда настаивала, что вам с Эдже надо стать актрисами, или моделями? — спросила она в спину Хазан, которая лежала лицом к стене — Чтобы однажды не пережить то, что переживаю сейчас — продолжила она, не дожидаясь реакции от дочери. — Я знаю ты всегда больше отца любила — слышала у себя за спиной тихий голос матери Хазан — Может и правильно. Отцом он был тебе неплохим. Но он никогда не стремился вывести тебя в люди, а я хотела. Хотела, чтобы у тебя был выбор. Хотела, да не смогла. — Какой выбор? — ощетинилась Хазан повернувшись к матери — О чем ты говоришь? Чтобы сейчас изменило, работай я моделью, или актрисой? Что? Смогла бы продать меня подороже? — Зря ты так, дочка — горько качнула головой госпожа Фазилет — Думаешь я не понимаю каково это? Да? — А ты разве понимаешь?! — вспылила Хазан — Разве не ухватилась за это? Как за еще одну возможность потешить свои амбиции? Небось уже считаешь сколько денег у твоего будущего зятя! Щеку Хазан обожгло так быстро, что она только через секунду поняла, что это мать залепила ей пощечину. — Думаешь не понимаю да? — начала та вибрирующим от эмоций голосом. — Не знаю. Конечно! Что хочет Фазилет? Фазилет хочет денег. Власти. Влияния. Так обо мне судачат на районе, да? Конечно! Как я могу понять твое горе. Замуж за старика в таком юном возрасте. Думаешь, я в восторге? Думаешь, мне деньги его нужны? — Фазилет так разошлась, что Хазан оставалось только слушать. Остановить ее было уже не возможно — Меня купили в дом твоего отца, знаешь? Купили! Отдали ему в жены за три куруша. Я плакала. Я пыталась сбежать. А меня избил собственный отец и привел в этот дом — она обвела руками вокруг — Сказал «твой дом там, где твой муж». А сейчас ты мне говоришь что я не знаю! Хазан была в шоке от слов матери. Слушала, и не хотела слышать. Слушала, и понимала с заминкой, словно разум пытался защитить себя от информации, что разрушит что-то внутри. — Это не правда — только и смогла произнести она. — Ах если бы, дочка! Ах если бы — покачала головой Фазилет, яростно смахнув слезы что давно текли по щекам. — О чем ты говоришь? — пытала Хазан мать — Как это «продали в этом дом»? — Я ничего тебе не расскажу, не настаивай. Твой отец был вам хорошим отцом, пусть им и останется для вас. Много лет прошло с той истории. Он изменился. Я теперь совсем другая. Жизнь другая. Знай только, что бывает все хуже, чем сейчас тебе кажется твоя жизнь. — Ты просто хочешь уговорить меня согласится — Хазан не хотелось верить, но что-то внутри подсказывало, что на этот раз мать говорит чистую правду. — Да. — просто призналась Фазилет — Я хочу чтобы ты согласилась. Мы останемся на улице если ты не согласишься. Это такие долги из которых ни за что не вылезти, не сможем мы такие деньги, ни найти, не заработать. — И поэтому за долги надо отдать меня?! — Хазан снова затрясло от одной только мысли о подобном. — Хазым женится на тебе хочет. Женится — по слогам произнесла Фазилет — Ты станешь хозяйкой в большом красивом доме. — Но я видела его только один раз, и он в отцы мне годится! — И, от любого другого договорного брака, этот отличается только возрастом жениха — отрезала Фазилет — Ты подумай дочка: он уже далеко не молод. Аллах заберет его, когда придет его черед, а ты все еще будешь молодой. — То есть мне выйти за него замуж и ждать его смерти? — возмутилась Хазан хладнокровием и беспринципностью матери. — Нет. Ты выйдешь замуж и этим спасешь свою семью. Сможешь помогать Эдже, увидишь другую жизнь. Ты ведь отказывала парням с района, что приходили свататься, говорила, что они тебе не по душе, что ты хочешь чего-то другого. Да я понимаю, не о таком как Хазым мечтают молодые девушки, но такая наша женская доля, — выбор это дар который достается не каждой. — Не могу, мама, не могу — мотала головой Хазан, не желая слышать что говорит мать. Понимать это. — Сможешь, дочка, сможешь — Фазилет обняла дочь, крепко прижав к себе — Мы женщины сильные, мы все можем. Жизнь круто с тобой обошлась, но ты справишься. Смиришься. Хазан не хотела мирится с этим. Не хотела принимать. Хотела найти другой выход. Но день прошел, а ничего не изменилось. Более того, вечером приехал Хазым. Говорил о чем то с отцом возле машины, потом зашел в дом на кофе и мать приказала Хазан подавать. Это все так напоминало сватовство, что Хазан готова была кричать в голос. Хазым спросил кем хочет стать Эдже, спросил о работе Хазан и Фазилет охотно рассказывала, пока дочери были вынуждены тихо сидеть в сторонке. Хазым слушал, что-то говорил в ответ, Хазан не вникала. Лишь смотрела украдкой на этого чужака и холодела внутри с каждой минутой, от осознания, что ей возможно и правда придется стать его женой. Уходя, он попросил чтобы она его проводила до машины. — Я знаю тебе страшно, Хазан, — начал он, когда они вышли из дома в холодные верчении сумерки — Ты меня совсем не знаешь, и эта ситуация случилась так внезапно. Но я хочу чтобы ты знала — он посмотрел ей в глаза говоря это — Я не жестокий человек. Никогда тебя не обижу. Моя семья много значит для меня, и если ты станешь ее частью, то ни в чем не будешь нуждаться. — Мне ничего не нужно — перебила его Хазан. — Ты еще не знаешь жизни, девочка, — улыбнулся Хазым — Не знаешь, что тебе нужно. Но я могу дать тебе слово, что не стану препятствовать тебе эту жизнь узнавать. Если захочешь продолжать работать, я разрешу. Станешь лицом нашей косметической марки, например. А твоей сестре я помогу получить образование, к которому она стремится. если захочешь и ты сможешь пойти учится. — Вы же понимаете, что просто пытаетесь купить меня? — Хазан не верила, что для этого человека вот так все просто. — Все имеет свою цену, Хазан, когда-нибудь и ты это это поймешь. Я не покупаю тебя, я предлагаю тебе выбрать: остаться с родителями и тонуть, либо помочь и им и себе, став моей женой и получив мою защиту. Семья много для меня значит, люди которые подставили меня и принесли убытки — нет. Он сказал это беззлобно, но у Хазан все равно пробежали мурашки по позвоночнику. Там, стоя возле крыльца своего дома, она впервые начала осознавать, что за человек Хазым Эгемен. А еще, начала понимать, что их брак это то, чего ей, к сожалению, не миновать. Он и правда не был жестоким. В своем доме Хазым был заботливым отцом своим детям и хорошим хозяином слугам. Он любил семейные завтраки и всегда интересовался планами детей на предстоящий день. С Хазан же он был предельно вежлив и ни разу не пересек черту дозволенного. Ее проживание в доме до свадьбы было условием Хазыма. Он сказал, что так они смогут узнать друг друга, а Хазан привыкнет к его семье и новой жизни. Он предоставил ей комнату, личного водителя и дал кредитную карту для оплаты нового гардероба и других ее трат. Организацией свадебного банкета занималась специальная фирма. От Хазан же требовалось лишь выбрать платье и подготовится самой. Хазан виделась со своим женихом только за завтраками да по вечерам, когда он звал ее в гостиную выпить чаю и «поговорить». Он интересовался у нее как прошел день, иногда рассказывал что-то о своей жизни или детях, иногда спрашивал о чем-то ее. Если кто-то из детей Хазыма был вечером дома, они все вместе ужинали. Это была, своего рода, рутина, которая быстро стала привычной для Хазан. Она привыкла делить дни на отрезки. На те, где она могла быть собой и не держать лицо и те, где надо быть собранной и внимательной к тому, что говоришь и делаешь. В этом доме не были ей рады, она ощутила это сразу. Дети Хазыма, ожидаемо, не приняли ее. Селин откровенно хамила и старалась ужалить побольней, когда отец не видел, Синан временами глумился над фактом того, что она станет его мачехой, хоть она и его возраста, Гекхан и его змееподобная жена были фальшиво приветливы, а Ягыз делал вид, что ее не существует. Ягыз. Имя ее безумия. Ее греха. Имя ее надежды. Самой призрачной. Той, что не суждено сбыться, и об этом известно заранее. В этом большом доме, полном новых, совершенно чужих для нее людей, его она заметила сразу. Он отличался чем-то. Взглядом цвета летнего неба. Голосом, что всегда ровен и вежлив. Манерами. Тем, как он держал себя в кругу своей семьи. Как был нежен и заботлив с сестрой. Тем, что совсем не смотрел на нее. Словно стену между ними выстроил. Не единого намека. Не единого грубого или обидного слова, но она чувствовала, как стоит возле этой стены без шанса получить теплоту и понимание. Он не смотрел на нее. Не говорил с ней, но отчего-то она чувствовала его кожей. Его голос, звучащий где-то в доме, слышался прежде всех остальных голосов. Его машину, въезжающую во двор, она быстро научилась распознавать по звуку. Хазан знала его запах, хоть едва ли за все это время находилась рядом с ним больше десяти минут. Это было что-то необъяснимое, но она хотела говорить с ним. Услышать его смех. Удивить чем-то. Хотела чтобы он заметил ее. Увидел. Узнал. Это так смущало. Сбивало с толку. Единственное, что ей казалось спасением, так это факт того, что Ягыз не всегда будет в этом доме. У него был свой косметический бизнес в Америке, и там он постоянно жил, оставшись в Турции только лишь затем, чтобы быть на свадьбе отца. Это давало ей надежду на то, что это ее безумие пройдет. Давало надежду… и приводило в отчаянье. Без него, этот дом поглотит ее без остатка. Ей казалось, что после свадьбы, не останется прежней Хазан, той, что могла чувствовать, ощущать мурашки предвкушения, искренне радоваться чему-то. Ей казалось, что став женой Хазыма она потеряет прежнюю себя и в ее жизни не останется живых, настоящих эмоций. Она не представляла, как можно сохранить себя, отдавшись человеку которого ненавидела за власть, что он имел над ней и ее семьей. Как она станет жить с ним под одной крышей? Как станет ложиться в одну постель? Какой станет после этого? Она не знала ответов на эти вопросы. А Ягыз… Ягыз манил ее своей спокойной уверенностью. Своим, видном в каждом движении, достоинством. Теплом, что иногда так красиво светилось в его глазах. Ягыз был словно часть совсем другой жизни. Той, что у нее никогда не было. Той, где были возможны отношения построенные на взаимном притяжении и доверии. Той, где возможна была любовь. Той, что ей неожиданно так сильно захотелось. Хазан не знала, от чего ей так кажется. Почему Ягыз стал для нее олицетворять все это. Ведь это вовсе не имело смысла, — с ней он был отстранен и вежливо холоден. Но отчегото, она думала о нем, как о мужчине, с которым все может быть иначе. Не купленная нуждой и отчаяньем лояльность к Хазыму. Не брак с парнем с района, с которым чувства будут так же обыденны и тусклы, как и их простая жизнь. А что-то совсем другое. Что-то, что греет душу и горячит кровь. Что заставляет испытывать нежность и желание. Она впервые в жизни почувствовала что-то подобное. Пусть к самому неподходящему для этого мужчине, но чувствовала. Она, кто до этого не ведала влюбленности, маялась от этого чувства. Сгорала в нем. Больше всего, боялась что это станет заметно, но в то же время, совершенно нелогично, хотела этого. Чтобы он заметил, чтобы увидел. И быть может… дальше она боялась думать. Одергивала себя. Ругала. Грех. Невозможно. Не ко времени. Но так… желанно. Когда в тот вечер, он пришел к ней в комнату сказав, что им нужно уехать, она даже сначала не поняла, что ей грозит опасность. Думала лишь о том, что идет рядом с Ягызом. Садится с ним в машину. Сидит рядом, так близко, что чувствует как пахнет его шампунь, или гель для душа. Они говорили даже. Он отвечал на ее вопросы. Пусть вынуждено, но отвечал. И рядом с ним, Хазан было так легко. Ей никогда так не было рядом с кем то. Словно, щекоткой по коже. Словно, можешь сейчас не удержаться на земле и взлететь. Спокойно и волнительно одновременно. С ним она не боялась этой странной опасной ситуации в которую попала. С ним ей было хорошо. Хотелось, чтобы эта ночь и их изгнание из дома продлилось подольше. И наверное, в какой- то момент он это заметил. Потому, что стал отводить от нее взгляд. Потому, что стал смотреть иначе. А потом пришел страх. Какой-то звук напугал их обоих. Они оба подумали, что до их убежища добрались. И Хазан, когда Ягыз ушел проверить в чем дело, впервые за вечер испугалась. До дрожи испугалась. До тяжести в груди, когда и хочешь сделать вдох, но не можешь. Эти несколько минут, что она замерев стояла у двери прислушиваясь, она так сильно боялась. Боялась за Ягыза, за себя, боялась, что они, по сути не в чем неповинные, станут жертвами нечестной жизни Хазыма. Боялась, что не успела поговорить с ним по-настоящему, узнать чуть лучше, дать понять, что она вовсе не такая, как он о ней думает. Он вернулся, успокаивая ее, а в ее голове крутилось лишь это — она могла не успеть. Все еще, может не успеть. Не пришли сейчас, так придут потом. Найдут. Заберут ее, или его, — и все. Эта ночь кончится, и им уже не удастся побыть вот так, рядом. Ей больше не представится возможность находиться так близко. Хазан и сейчас, спустя несколько дней, не знала, что стало причиной ее небывалой смелости. Не то страх ее так подстегнул, не то ощущение, что Ягыз по-настоящему смотрит на нее, видит, а значит возможно чувствует тоже, что она. А еще, желание хотя бы раз почувствовать, каково это прикоснуться к желанному. Поцеловать того, кто так будоражит и привлекает. И она поцеловала. Прижалась губами к его губам, толком не зная, как это сделать правильно. Не зная, ответит ли он или оттолкнет. Несколько секунд, это была словно невесомость. Граница между «до» и «после», а потом… пожар. Огонь, что сжег прежнюю ее. Опроверг все, что она знала, или думала, что знает о том, как это бывает между мужчиной и женщиной. Потому, что поцелуй Ягыза был новой точкой отчета. Тем, что в ее жизни никогда не было. Он поцеловал ее в ответ и Хазан вся запылала. Забыла про страх и запреты, потому, что происходящее между ними, то, как они говорили своими телами, забрало ее всю. Целиком. Он остановил ее. Почти оттолкнул, но она не была готова отпустить его. Попросила не отвергать ее, даже не вспомнив в тот момент о гордости, что должна была всегда идти рука об руку с ее добродетелью. Запреты Ягыза были даже сильнее, чем ее. Для него она была совершенно невозможной. Думать о ней грех. Прикасаться — предательство. Но он уступил, а значит в своем безумии она была не одинока. И это ощущение взаимности сделало ее смелее. Явило на свет, какую-то совершенно незнакомую ей Хазан. Ту, что ничего не боялась. Ту, что лишь чувствовала. Ту, что позволяла. После, она краснела до, выдающих с головой, пятен на шее, стоило ей только вспомнить, что она позволила ему в том домике. Что позволила себе. Каждый вечер, переодеваясь ко сну, и видя сходящий со временем на нет, синичек на внутренней стороне бедра, Хазан вспоминала как он там появился и покрывалась мурашками от этих воспоминаний. Мурашками и стыдливым «как можно было?!». Но тогда… тогда она не думала о стыде. Забыла все «нельзя», наставления матери, и истории «падений» которые иногда слышала. Как можно считать падением то, что приподнимает тебя над землей? Почему нельзя то, что так естественно и легко? Ягыз открыл для нее целый новый мир. Показал что может испытывать ее тело. Что она может заставить чувствовать его. И это было… словно сила, которая дремала внутри, но пробудилась. За те мгновения, Хазан очень четко поняла, почему брак без любви такое проклятье. Поняла, отчего есть женщины, которые смотрят на мужей горящими глазами, а есть те, кто живет с отсутствием огня внутри. Ее огнем оказался Ягыз. И она горела. В конце, едва поспевала за ним. Не успевала дышать. Уже не пыталась что-то анализировать. Подмечать. Просто позволила ему получить удовольствие с помощью ее губ и языка. И он словно полностью отпустил себя на несколько мгновений, его движения стали рваными, не осторожными. А потом он скомандовал ей отклонится. Она не сразу поняла, что он от нее хочет, и почему требует это, но повиновалась. Сидела и просто смотрела как он заканчивает то, что начала она. Хазан потом жалела, что не запомнила его лицо в этот момент, просто не знала, куда смотреть хочет больше — в его глаза, чтобы видеть как меняется взгляд, или ниже, чтобы увидеть то, что никогда не видела. Ей запомнился его сдавленный, вымученный стон в самом конце. Бисеринки пота у висков, раскрасневшиеся щеки, и растрепавшиеся челка. На несколько секунд он закрыл глаза и было слышно лишь его дыхание. Хазан успела лишь полюбоваться его широкими плечами и попыталась рассмотреть татуировку на груди, но слишком быстро, Ягыз пришел в себя. Он не посмотрел ей в глаза. Торопливо подхватил свои джинсы и боксеры и пошел в сторону кухни. Она же не знала, как себя вести дальше. Хазан почувствовала смущение и стыд, которого не было еще минуту назад. Вдруг осознала, что сидит в одной пижамной рубашке, а на ее бедрах подсыхают следы их с Ягызом сумасшествия. В кухне зашумела вода, озадачив Хазан, оглянувшись на шум, она увидела, как он надевает джинсы. Она и сама наклонилась в поисках своих штанов и белья, которые Ягыз отбросил куда-то в сторону, когда снял. — Возьми — он подошел протягивал ей небольшое полотенце — Вода холодная, но другой нет. Его голос был ровным и сухим, словно между ними ничего не произошло. Будто мужчина, что целовал ее так горячо, кто ласкал ее так нескромно, — исчез. Или его никогда и не было. Хазан посмотрела Ягызу в глаза, но он отвел взгляд и повернулся к камину, сделав вид, что там снова требуются новые поленья. Холодная мокрая ткань вернула ее к действительности окончательно, погасив ее огонь. Хазан вытерлась, мысленно благодаря Ягыза за сообразительность и заботу о ней, и одела белье и штаны. Она не знала, что думать. Была в полном смятении. Это было словно падение с высоты. Вот ты только что стоял на самой вершине — а вот ты уже летишь вниз. Что она сделала не так? Он теперь никогда не посмотрит ей в глаза? Он станет ее презирать после произошедшего? Или это вообще для него ничего не значит? Она не знала, как себя вести с ним сейчас. — Надо поспать хоть немного — подал голос Ягыз захлопнув топку камина — Ложись на диване, тут теплее, а я лягу на кровати. Хазан стояла в растерянности, не зная, что и думать, но одно она поняла точно — говорить о произошедшем они не будут. Он забрал второй плед и ушел на кровать, а она легла на диван, где потом долго смотрела на огонь. Старалась не плакать, но получалось плохо. Слезы катились по щекам сами по себе. В ту ночь Хазан оплакала казалось все: свою загубленную предстоящим навязанным браком жизнь, несправедливость мира, и, конечно же, ошибку, что совершила с Ягызом. То, что казалось моментом, хоть и украденного, но благословения, обернулось проклятьем. Ей казалось, что она сделала что-то не так. Он ведь говорил ей в самом начале, что думал о ней, хотел ее, но наверное она ему не понравилась. Была не такой, как он думал о ней. А он… был даже лучше, чем Хазан вообще могла представить. Его поцелуи, ласки, что все еще фантомно ощущались в теле… Она и подумать не могла, когда решалась подойти к нему и попросить не отталкивать, что все будет вот так. Хотела получить лишь поцелуй. Немного нежности и ощущения, что ты важна и желанна. А получила… Ничего не получила в итоге. Ведь сразу после потрясающего наслаждения, о котором она и помыслить раньше не могла, он закрылся от нее и оттолкнул. Наверное, ее мать была права и это мир мужчин, где женщине не стоит показывать свою слабость. Слабости женщин всегда грехи, а за грехи всегда наступает расплата. Она уснула только под утро, когда панорамное окно на террасе стало превращаться из черного в серовато сизое. Просто закончились силы и измотала боль в душе. Наверное и Ягыз тоже долго не мог уснуть, потому, что проснулись они одновременно, когда зазвонил его телефон, а за окном уже во всю светило солнце. Звонил Гекхан, и им можно было возвращаться назад. Хазан наспех умылась. С Ягызом они избегали смотреть друг другу в глаза. Он протянул ей бутылку воды, и, взяв ключи, молча вышел из домика, ожидая, когда выйдет она, чтобы закрыть дверь. — Хазан — были первыми его слова в машине, когда они уже почти выехали на дорогу на мост — Прости меня за вчерашнее. Я не должен был… — он замялся и она решилась посмотреть ему в глаза. В них и правда была вина и раскаяние — Мы не должны были — уточнил он. Давай попробуем забыть, о том, что было? Это прозвучало, как вопрос, но по сути им не был, даже неопытная в отношении с мужчинами Хазан, понимала это. — Я не хочу, чтобы кто-то узнал — только и смогла сказать она. — Никто не узнает, Хазан — горячо заверил ее Ягыз — Я знаю, что для тебя на кону, и никогда не поступлю так с тобой. Это и был тот, разговор, что она ждала вчера. Они все прояснили, вот только душа после, казалось бы успокаивающих слов, заболела еще сильнее. Они не говорили больше. Вернулись в дом, где Хазан несколько дней сидела как заложница, ведь ей было велено не выходить пока на улицу. Из поездки вернулся Хазым, кончилась одна неделя, началась вторая, а Ягыз перестал посещать семейные завтраки и почти не бывал дома. Даже ночевать пару ночей не приходил, о чем сплетничали Селин и Синан за завтраком. Хазан вроде и не ждала от него ничего, но все равно было больно. — Ты поедешь на примерку с матерью? — вопрос Хазыма вырвал ее из мыслей, в которых она застряла. как мушка в меде. Точно. Сегодня же была примерка платья. Его подгоняли под ее параметры, чтобы невеста дома Эгемен была идеальной на фото. Хазым помнил, что это сегодня, а она… Она бы предпочла забыть. Десять дней. Всего десять дней отделяли ее от момента, когда она собственноручно поставит подпись и отдаст свою судьбу и тело в руки этому человеку. А она все еще ждала. Чего-то… Что, что-то произойдет. Вдруг изменится. Даст ей избавление, о котором она мечтает. Она не хотела замуж за Хазыма. Знала, что ей придется это сделать, но не хотела. Душа, а теперь и тело, протестовали против этого. И Ягыз… Ягыз был ей нужен, чтобы понять то, что она не понимает. Хазан не понимала, как соединить внутри несоединимое. Как примирить свою реальность, с тем, что требует душа. Ей почему-то казалось, что Ягыз знает ответ. Что его поведение, или возможно слова, подскажут ей. Было ли произошедшее между ними лишь мороком, искрой неизведанного, а значит острого и желанного, или это значило что-то большее? Она хотела знать, как он живет с такой раздвоенной душей? Ведь он горел в том домике вместе с ней. Не меньше ее. Как он примиряет себя настоящего, с тем, которого видят все? Она хотела научится этому. Ей было нужно научится этому, коль уж предстоит стать женой Хазыма Эгемена. Случай получить ответы не представился ей еще два дня после примерки платья. Ягыз не появлялся дома. Лишь на третий день ее бессонницы и смущающих мыслей, что метались в голове, она увидела его. Ему пришлось прийти. Вечером был запланирован ужин с родными Хазан. Хазым хотел, чтобы его семья познакомилась, не только с Фазилет, которую они уже видели здесь, но и с Эдже и их отцом. Ужин должен был начаться через сорок минут, родные Хазан еще не приехали, и она вышла в сад, чтобы подышать воздухом и унять волнение. Он был там. Сидел на плетеном диванчике и пил кофе. Сердце забилось где-то в горле, а руки стали ледяными, но Хазан не стала медлить, — подошла. — Привет — просто сказала она, садясь напротив него в кресло. — Привет — ответил он не посмотрев ей даже в глаза. — Ты почти не бываешь дома последнее время — в ее словах была будто обида, но Хазан было уже все равно, что он подумает. Она не видела его наедине с того дня, как он привез ее из укрытия. — Мой дом давно в Калифорнии. — ответил он холодно — Здесь был дом моих родителей. Место, куда хотелось возвращаться, чтобы почувствовать себя частью семьи. Теперь и этого нет. Ей казалось, что он винит ее, за то что отобрала у него ощущение дома. За то, что оскорбляет память о матери своим нахождением здесь. За то, что продолжает хотеть говорить с ним. — Ягыз, я… — Не жди от меня хорошего отношения, Хазан — перебил ее Ягыз — Я не могу тебе его дать. Не тебе, не твоей семье. Мне не важно, как ты сюда попала, и какими причинами руководствовалась, но я презираю женщин, которые продаются вот так. Ее семья. Ее мать… какими жалкими они кажутся, наверное, ему. И вот кем он ее считает? Продажной девкой? Это поэтому она недостойна его? — Я не… — Хазан попыталась сказать что-то, как-то защитить себя, попытаться сказать так, чтобы он понял. — Ты обменяла свою молодость и невинность, на лучшую жизнь — не дал ей собраться с мыслями он — Это мало чем отличается от женщин, что продают свое тело за деньги, для меня. Ягыз встал с диванчика, показывая всем видом, что этот неприятный ему разговор окончен: — Мне жаль, если я дал тебе повод думать, что могу относится к тебе как то иначе. Ничего другого не может быть, Хазан. С этими словами он пошел в сторону дома, оставив ей лишь дрожащие руки, боль в душе и слезы. Иногда, ожидание чего-то, не стоит того. Ведь полученное, выстраданное и долгожданное, иногда приносит лишь боль, разочарование и осознание того, что все было зря. Все было зря. Все было ошибкой. Невозможно примирить непримиримое, даже когда это внутри тебя. Даже там, ты не властен. Не всемогущ. И для Хазан, теперь остался лишь один путь. Она вытерла слезы, что успели пролиться, встала с кресла, поправила платье, и пошла в дом.