Чужая невеста

Бегать по утрам он начал в Калифорнии. Невозможно было вырасти в золотом штате, учась и впитывая местную культуру, и не начать следить за своим питанием и телом, так же как например следишь за своей одеждой и уровнем заряда телефона. Это местный культ. Наравне с волнами, фруктовыми фрешами, где льда больше чем фруктов, и экологичными машинами. Ягыз бегал с пятнадцати лет. Вернувшись в Стамбул на похороны матери, он, конечно же, поставил на паузу свою многолетнюю привычку, но, по прошествии месяца, почувствовал, что ему этого не хватает. Ощущения, что ты чувствуешь все свое тело. Управляешь им. Изучаешь собственную выносливость. Пределы. Он начал бегать снова. Каждое утро, если только не шел нудный осенний дождь, он вставал в шесть утра и шел бегать вдоль моря. Возвращаясь около семи, он шел в душ, смотрел вечерние отчеты своей калифорнийской компании, потому, что его утро приходилось как раз на окончание их рабочего дня, и шел завтракать с семьей. Традиция, что настаивала чтить мать и пытался сохранить его отец. На этот раз, все пошло не так с самого утра. После тридцати минут его пробежки, ливанул сильный дождь, заставивший Ягыза укрыться в круглосуточной закусочной и вызвать такси до дома. А по возвращению домой, он столкнулся с Хазан. Он вошел в дом через кухню, решив, попросить приготовить ему кофе пораньше. Но вместо привычной утренней суеты прислуги, для которой, на самом деле, было, наверное, еще слишком рано, он застал на кухне лишь Хазан. Она стояла со стаканом воды в руках возле самой двери, поэтому он почти налетел на нее, когда вошел. Они оба замерли, как персонажи американского мультика — большие глаза и непонимание, что делать дальше. Не хватало только характерного звука на заднем плане. — Доброе утро — пробормотала она, краснея. Она, блять, покраснела. Еще не расчёсанные после сна волосы. Не грамма косметики. Теплый халат поверх пижамы. Закушенная, в пылу смущения нижняя, губа. Не так Ягыз хотел начать свой день. Замерзшая от ледяных капель кожа на щеках загорелась. С волос вода полилась на затылок, когда он убрал лезущую в глаза, намокшую, челку. — Доброе утро — буркнул он. Он попытался обойти ее справа, но она в попытке уступить ему дорогу тоже сделала шаг в эту же сторону. Еще одно клише, но уже из фильмов. Тех, что показывают пластмассовую жизнь, но пытаются заставить верить, что в ней возможны чувства. Сделав шаг в лево, и глянув на последок на Хазан, он наконец-то убрался с кухни, и, оставляя мокрые следы на ковре, поднялся по лестнице в свою спальню. Ему нужен душ. И возможность проснуться заново, отмотав назад это утро. Или билет до Лос-Анджелеса. За неимением супер способности управлять временем, и застряв, из-за обязательств перед семьей в Стабуле, Ягыз скинул с себя мокрую одежду, что противно цеплялась за кожу, и пошел в душ. Горячая вода сделала его мир чуть более сносным. Он уперся руками в стенку перед собой, опуская голову под поток воды, чтобы она врезалась в затылок и спину. Чтобы горячая вода согрела его кожу и смыла копоть с души. Смыла его маски, от которых он порой так уставал. Слой за слоем, они сейчас утекали в канализацию. Всегда спокойный и уравновешенный босс. Заботливый, и все понимающий брат. Сын своего отца, что всегда старался соответствовать. Без всего это он был… просто собой. И сейчас в нем не было ни капли спокойствия, или уравновешенности, он не хотел что-либо понимать, и уж точно не мог сейчас соответствовать. Ягыз закрыл глаза, отгоняя вопросы, мысли, споры с самим собой. Чем дольше он стоял, тем тише они были. Словно замирая. Отходя. Прячась, до поры до времени. Мысли о встречи с Хазан только что. Об отце. Об этой задержке в Стамбуле. О делах в его калифорнийской компании. О детстве проведенном вдали от дома, которое преподносилось, как поощрение, а ощущалось, как наказание. И, где-то совсем глубоко, о матери. Без мыслей легче. Только вот те что о Хазан уходить не спешили. Стоило произнести про себя имя, и под закрытыми веками тут же ожил ее образ. Как она иногда смотрит на него за завтраками, а он ловит этот взгляд, и его прошибает насквозь. Какой живой и невероятной она была пару дней назад, когда думала, что никто из семьи ее не видит, и говорила в саду с сестрой по телефону. Звук ее голоса. Ее, такое соблазнительное, тело. Как она смотрела на него, когда впервые пришла в их дом. А он смотрел в ответ. Продажная девица. Из тех, кто монетизирует свою невинность и молодость. Тогда был первый раз, когда он подошел близко. Пропуская ее вперед себя в гостиную. Вдохнул аромат ее волос. Заметил ее грудь. Ее тело… Губы. Глаза. Гладкость шеи. Сейчас ему казалось, что он ненавидит ее. Что призрение, которое пришло первым, просто не смогло вместить всю силу его эмоций. Ненавидит за появление в своей семье. За ее жажду красивой жизни, что привела ее сюда невестой его отца. Ненавидит за ее тело. Оно идеально. Она идеальна. Так естественна. Чиста. Хоть это слово и не вяжется с выбором, что она сделала. И она никогда не будет его. Она, и это тело, уже проданы отцу. И прикасаться к ней, говорить с ней, просыпаться и видеть ее лицо, будет не он. Не он. И это так нелепо. Будто клише из второсортного порно. Будущая жена отца. Молодая мачеха. Ягыз ведь мог закрутить роман с любой свободной девушкой в Стамбуле. А когда вернется в Калифорнию, даже и с несвободной, если захочется. Так почему она? Она. Рядом. Ее руки. Ее рот. Даже сейчас. Здесь. Ее губы, цвета персидской розы. Влажные. Горячие. Открывающиеся ему навстречу. Как так получилось, что губы презираемой, но недоступной… хуже — невесты его отца, стали внезапно его одержимостью? Ядом. Чем-то запретным. Нереальным. Желанным. Хазан. Мысли о ней, и сами по себе казались адом, а это было гораздо хуже. Он хотел ее. Ее. В теле билось желание, вытесняя все остальные эмоции. Со стоном, морщась, словно признавая свою слабость, рука, словно сама по себе, потянулась к члену. Закрыв глаза, пару секунд Ягыз не дышал, замерев. Это ведь так просто — представить кого-то другого. Кого-то не с длинными шикарными волосами и глазами, что прожигают кожу. Любую девушку из тех, что он знал. Кого-то, чье тело успел запомнить. Да хоть последнюю из его бывших — Мелису. Она была хороша. Ну же! Рука прошлась по горячей коже, и стало ясно, что это не будет Мелиса. Потому, что все, что он мог представить сейчас, это Хазан. Не честно. Дрочить, и чувствовать что-то внутри одновременно, это нечестно. Слишком сильно все ощущаешь. Каждым нервом. Каждой клеткой. Рука начала движение. От основания прошлась по всей длине, налитой кровью плоти, разнося по телу волны нежеланного удовольствия. Вызывая желание сжать ладонь сильнее, и рисовать картинки в голове, окончательно сдаваясь, и признавая — эта битва проиграна. Даже когда нельзя. Даже когда он ее ненавидит, призирает. Даже когда, она никогда не будет его. Это она. С некоторых пор, всегда она. Зажмурить глаза посильнее, и вот, это уже не его рука. Ее. И от этого сердце бьется еще сильнее. Потому, что она здесь. В этом душе. За его спиной. Бледная кожа, блестящие, потемневшие, больше обычного, глаза, волосы, кофейными ручьями, стекающие по плечам. Губы. Ее рука провела по его спине, и легла на живот. Кожей спины он теперь чувствовал ее шикарную мягкую грудь прижатую к нему. А ладони все скользили. Ниже. Срывая еще один стон, сквозь стиснуты зубы. — Блять! Ягыз увеличил темп движения руки, представляя, как ее маленькие ладошки, добрались до его члена. Сжимая. Двигая верх вниз, пока ее губы и язык ласкали кожу на его затылке вызывая дрожь. Так нельзя. Это же не просто фантазии о запретном плоде, это настоящий грех. Он же этими мыслями не только себя и ее пятнает, — он семью свою придает. Это словно не он. Дрочить в душе своей старой спальни в отцовском доме, как подросток с неконтролируемыми гормонами, это совершенно не он. Думать о невесте своего отца, когда и отец и девушка всего в нескольких метрах и паре-тройке стен от него, это ненормально. Нельзя. Но стоило закрыть глаза, как она вновь была здесь. На этот раз на коленях. Перед ним. Озорной взгляд. Тугой рот. Его рука на ее затылке и резкие движения, заставляющие ее стонать. Тоже. И именно этот стон в ушах стал пределом. Еще. Словно, желая быстрее избавится от образов в своей голове, Ягыз задвигал рукой быстрее. Быстрей. Глухо матерясь, он кончил, захлебываясь дыханием. Дрожа, и продолжая движение руки. Хазан. Хазан. Хазан. Это словно падение в пропасть. Такое долгое и мимолетное одновременно. Белые стены душа вокруг, словно туннель. Они смыкались, при этом, несколько не замедляя этого падения. Вздрогнув в последний раз Ягыз застыл. Даже сквозь шум воды он слышал, как громко бьется его сердце. Зато мыслей больше не было. Оказалось, от ада можно избавится, лишь испив его до конца. Это ведь хорошо, когда мыслей нет. Правда? Вот только она все еще была здесь. Смотрела на него снизу вверх. Улыбалась лукаво. Облизнула губы. По ним так и хотелось провести пальцем. Мягкие. Горячие. Запретная и недоступная? Чистая и непорочная? Только не здесь. Здесь она его. Здесь она испорчена, так же сильно, как и он сам. Запятнана. Им. А потом он открыл глаза. Ее не было. Конечно же не было. Да и не будет никогда. У каждого свой личный ад. Медленно, словно в замедленной сьемке, он выключил воду и вышел, в, затянутую влажным паром, ванну. Махнув ладонью по зеркалу, увидел в отражении свое лицо. В глазах было что-то очень похожее на страх. Так нельзя. По многим причинам. Но это ведь пройдет? Да? Вопрос на секунду повис во влажном воздухе, а затем осел на холодный пол. Нет ответа.