Волчьи колыбельные

***

Когда из просвета больничного коридора вырастает лицо Игоря, он начинает кричать. От крика лопается корочка на разбитой губе, шевелить челюстью тоже больно, но он помнит, во что вылился прошлый визит Грома, и поэтому кричит. Свет из коридора ядовито-белый, Игорь в этом свете похож на мертвеца — у него отросшая щетина, синяки под глазами и бегающий взгляд. За спиной маячит ярко-рыжая до красноты шевелюра, почти как у помощницы Рубинштейна, но не совсем. Заплывший глаз мешает рассмотреть детали, но Димы нигде не видно. Сердце Серёжи проваливается в желудок. В прошлый раз именно Дима вызвал охрану, не дав Игорю забить его до смерти. Зачем он здесь? Пришел закончить начатое? Серёжа сонный от таблеток, измученный бессонницей, и сил с их прошлой встречи у него не прибавилось. Драки не получится, можно только кричать как можно громче в надежде, что кто-то услышит. Серёжа придерживается плана: отползает к стене, выставив перед собой руки, до хрипоты напрягает ослабевшие от долгого молчания голосовые связки. Вслед за Громом залетают санитары и вооруженные люди в черном с закрытыми лицами, вкалывают Серёже что-то в шею, выкрутив руки, чтобы не сопротивлялся. Карандаши, которые он чудом выпросил у Рубинштейна за хорошее поведение, жалобно хрустят под их берцами. Руки накрепко заматывают во что-то жесткое, глаза закрывает ткань. В узел на затылке путаются волосы, застревают. Больно. Игорь переговаривается с кем-то над его головой, пока Серёжу тащат за шкирку к выходу. Потом лекарство начинает действовать, крик выцветает до сдавленного воя — Серёжа понимает, что губы его не слушаются, границы тела теряются, растворяясь в белом шуме. Как надевают кляп, он уже не чувствует.

*** 48 часов назад ***

«Всё просто, Игорь, — вкрадчиво заявляет голос в трубке, — ты должен кое-что для меня сделать.» Гром хватается рукой за бортик мусорного бака, отплевывается от чего-то вонючего и склизкого, прижимает новенький телефон к уху. Юля только-только успела распаковать его, поменять симку и установить на экран блокировки их общее фото. Юля на фото получилась восхитительно, как всегда, а Игорь — смешным и нелепым, с соусом от шавермы на щеке, но ей понравилось. Он переводит дух, озирается опасливо, но ниндзя в камуфляже не появляется. — Впечатляюще дерешься, — сквозь зубы цедит Гром, придерживая телефон плечом. Из мусорного бака пора выбираться. — А чем обязан такой чести? «Нет-нет, не торопись, родной, полежи, не рыпайся, — голос сдержанно фыркает. — Кесарю — кесарево, Богу — божие, а тебе — мусорный бак в самый раз. Полежи и послушай.» Ребра болят так, будто в них как минимум трещина. В голове плывёт, а всё тело какое-то странное. Побитое — и вполне фигурально. Гром садится, поджав ушибленную ногу. — Очень смешно, ага, давай дальше. Чего тебе от меня надо? «Мне нужен один человек. Физически, целый и невредимый. И еще мне нужно, чтобы ты ушел в отставку.» — Дохрена как-то тебе нужно, — Гром морщится, щупает ногу через порванные джинсы. Проходящая мимо пенсионерка окидывает его, сидящего на вершине мусорного бака, неодобрительным взглядом. — Кто этот человек? Он не собирается, разумеется, исполнять требования подрывника на минималках, но эта информация может дать наводку о личности преступника. Спина болит в районе почек — ему не повезло упасть на что-то жутко твердое. Будет гематома. «Сергей Викторович Разумовский. Ты упёк его в психушку, обвинил в жутких преступлениях, ты должен такое запомнить. Он их не совершал. Отдай его нам. Напиши заявление по собственному и живи спокойно. Сделай, как я сказал, и никто не пострадает. Ни твоя девушка, ни твои друзья, ни коллеги, ни этот прекрасный город. Культурная столица, в конце-то концов.» Голос на другом конце провода тихо хмыкает, молчит, ожидая Игоревой реакции. «Думай. Думай, думай!» — злится на себя Гром. При чем здесь Разумовский? — Никуда я не уйду, — отрезает он, спрыгивая с мусорного бака. Нога, ребра и почки болят в унисон от резкого приземления. — Это мой город, слышишь? И со всеми вами, сколько бы вас там не было, у меня разговор короткий. Вы у меня все сядете. «Подумай еще раз, — советует голос, цокнув. — Не надо вмешивать в это полицию, общественность. Тебе не понравится результат. Отдай нам Разумовского по-тихому, договорись с парой ментовских шишек, подними связи, надави популярностью — мне тебя учить что-ли надо? Подумай хорошенько, Гром, мы всё про тебя знаем. А чем больше знаешь про человека, тем больнее ему можно сделать.» Голос однозначно мужской, чуть с хрипотцой, властный, низкой тональности. Игорь бы сказал — вкрадчивый, бархатный, но обладатель голоса не заискивает, а говорит так, будто ему принадлежит всё на свете. Будто он на всё имеет право. — Подумал, — рявкает взбешенный Гром. — Свои условия будешь диктовать кому-нибудь другому! И не беспокойся, за взрыв на крыше и нападение на сотрудника тебя уже ждут большие неприятности. «Поделись, я сгораю от любопытства, — в голосе незнакомца явственно слышится улыбка-оскал. — Что же ты сделаешь, Игорь? Наверное, задержишь, да? Приложишь по морде пару раз по дороге в отделение? Ты вообще очень любишь бить подозреваемых, папуля в детстве не учил справляться с агрессией, да?» Игорь сжимает зубы. На провокацию хочется гаркнуть что-то матерное, разбить новенький телефон о ближайшую стену, но нельзя — пока он может выкачать из преступника хоть какие-то данные и зацепки, надо продолжать. «Ты отказался сотрудничать, Игорь, я правильно понял? — посерьезнев, уточняет голос. — Значит, ты готов к тому, что твои близкие пострадают за твои идиотские амбиции. Работа — очень важная часть жизни, Игорь, уж я об этом знаю всё, но стоит ли она потери твоей девушки? Или… — голос притворно вздыхает, — ладно, начнём с чего помельче. Ты не хочешь подавать в отставку, но где ты собираешься работать, Игорь? В участке бомба.» — Что? — воздух разом покидает его грудь, ноги слабеют, Игорь опирается о ставший уже родным мусорный бак, жмурится неверяще. «Я мог бы дать тебе время найти её, — продолжает невозмутимо голос, — мог бы загадать загадки на сообразительность, поиграться с тобой, как кошка с мышкой. Но я не сторонник широких драматичных жестов,» — в трубке слышится сдавленный смешок кого-то второго. Первый голос недовольно цыкает и продолжает: «И, если по правде, я не верю, что ты с ними справишься. Мне нужен результат — человек, которого я тебе назвал. Плюс твоя отставка или смерть — опционально, я совсем не расстроюсь, если ты вышибешь себе мозги. Напротив, буду очень рад. А пока я хочу сделать тебе больно.» В трубке телефона раздается тихий щелчок. Игорь слышит звук раньше, чем осознаёт взаимосвязь. Жуткий, глухой, трескающийся. Резкий. После звука взрыва слышен вой потревоженных автомобильных сирен. Дезориентированный, Игорь держится за бортик мусорного бака, отказываясь признавать самое очевидное. А потом в просвете Питерских крыш начинает ползти в небо серое вертикальное облако. Оно кучерявится клочьями, полосы черного дыма пересекаются белым и серым. Облако ширится. Оно ровно там, где находится его участок. Там — Фёдор Иванович. Там — Дима. Каких-то жалких три-четыре квартала от него. Игорь срывается на бег. События исчезают из памяти кусками. Игорь помнит вид того, что было кабинетом Прокопенко — теперь там чёрная ощерившаяся пасть из сажи, пепла и горелых досок, куски несущих стен валяются там и тут, словно выброшенные на морской берег валуны после шторма. В главном зале ад: полопавшиеся колонны, обвалившийся потолок, огонь, клубы штукатурки и его коллеги, которых уже не спасти — как минимум те, кого можно опознать. Диму он находит снаружи — тот выжил, потому что за пару минут до взрыва выбежал на улицу догонять потерпевшую. Цветков не принял у нее заявление, пошутил что-то про длину юбки, она ушла, расстроенная и злая, а Дима со своей омежьей эмпатией не смог остаться в стороне. Даром, что стажёр, и возбуждать дела еще не может. Дальше Игорь помнит урывками: как Дима оттаскивал его от огня, как извинялся за него перед пожарными — Гром, кажется, прописал по морде их главному, потому что они действовали слишком медленно. Потом Игорь хочет сесть за руль — ему куда-то очень надо, позарез просто, но Дима снова не пускает и ведет машину сам. Лодка. Крики чаек над каналом. Игорь теряет нить событий, не до конца понимая, куда ему было нужно, и куда он в итоге попал. Туман рассеивается в психбольнице. Разумовский лупит на него свои голубые глаза-блюдца, делая вид, что ничего не понимает, но Игорь не идиот. У рыжего ублюдка был альфа, который, вроде как, подох в Сирии, но с военными никогда нельзя знать наверняка. Бюрократические ошибки, гостайна, работа под прикрытием. Для подрывника эта история личная, иначе он бы не устраивал представления с машинкой на крыше, не выпендривался бы боевыми умениями, не звонил бы и не ставил условия. Игоря не так уж сложно убить по-тихому; весь город знает, где он работает. — Где твой альфа? — Игорь с порога хватает его за плечи, толкает к стене. — Где Олег Волков? Первый, профилактический удар по лицу не возвращает Разумовскому память. Второй тоже. Дима сзади что-то возмущеннно пищит, но Игорь не слышит. Умоляющее бормотание Разумовского тоже проходит мимо него, как через толстое стекло. Рот открывается розовой морской раковиной, но звуков нет. Игорь ссаживает костяшки об этот открытый рот, об изогнутые домиком брови, бьет с тупым сытым удовлетворением: больно, да? Мне тоже, сука. Мне тоже. Когда Игорь делает передышку, Разумовский пытается отползти, скребет ногтями по полу, и Гром дает ему пару секунд надежды, а потом бьет с ноги: по животу, по рукам, потому что тот прикрывает ими голову, еще раз по животу, выбивая воздух. Склоняется, схватив за клок немытых волос, подтягивает к себе и снова бьет по лицу. Костяшек он уже не чувствует. Рукав куртки пачкается в крови. На этаже начинает выть сирена, Дима кричит: Игорь понимает общий смысл, но слов не различает. — Где. Твой. Альфа?! Вспоминай, мразь! Гром не может дышать. Этого мало, слишком мало, чтобы Разумовский действительно прочувствовал всё, что Игорь ощущает. Его сердце и голова — рваная рана, и даже смерть Разумовского не примирит его со смертью Федора Ивановича. Он хочет сделать этой рыжей гадине так больно, чтобы он никогда не оправился, чтобы корчился в агонии. В руку ложится пистолет, Игорь дергает Разумовского за волосы к себе, бьет прикладом по затылку, рвет мешающую ткань смирительной рубашки, не задумываясь дольше необходимого. Сергей противен ему как омега — или же он так долго и упорно убеждал себя в этом, что поверил. Но сейчас он хочет разрушить всё, что составляет личность Сергея Разумовского. Физическую оболочку, его блядское личико с притворно-невинными глазами, его изящное тело. Унизить и растоптать всё, до чего дотянется, раздавить в кулаке его органы один за другим. Ткань пижамных штанов трещит и рвется, и тут Гром чувствует резкую боль в шее слева. Крепкие руки санитаров оттаскивают его от Разумовского, пистолет выпадает из сведенных судорогой пальцев. Гром видит полоску голой бледной кожи между смирительной рубашкой Сергея и порванными штанами, а потом падает в темноту.

*** 8 часов назад ***

— Ещё один эспрессо? Правда? Дима смотрит на него неодобрительно, но жалостливо. Жалости во взгляде всё-таки больше. Их отделения больше не существует, а у коллег на соседнем участке слишком мало места и отвратительный кофе. Прокопенко засел в кабинете участкового — живой, живой! Врачи настаивали на госпитализации, но тот отбрехался и вернулся к работе после нескольких часов сна и двух таблеток обезбола. Выжил чудом — за пару минут до взрыва спустился в архив за стопкой документов для инвентаризации. Игорь узнал уже потом, когда завалы с горем пополам разобрали и его с Ксюшей вытянули из-под обломков. Дима тоже умудрился подремать пару часов на чужом рабочем столе, а единственный отдых Грома был лишь в те часы, что он пролежал на кушетке странного психиатра Рубинштейна, пока действовал транквилизатор. Разумовского он больше не видел и видеть не хотел. Желательно, никогда. Но без него картина не складывается. У них есть восточного вида альфа с волчьим взглядом и фамилией, его похоронка, несколько строчек в личном деле, не раскрывающих деталей службы, а дальше — пустота. Полностью оправдывает свой позывной «Призрак». Высшие чины, которые могут знать что-то о засекреченных миссиях, не горят желанием с Игорем сотрудничать, их вежливые секретари прохладно-скучающими голосами предлагают записаться за 3-5 рабочих дней, а счет идет на часы. Игорь знает, что это не конец, да и странно было бы подозревать, что всё так закончится. Подрывник не получил ни Разумовского, ни увольнения Грома. Пронырливая блондинка, присланная для проверок из Главного Управления, и примчавшийся на запах взрыва голландский бизнесмен в брендовом костюмчике, не помогают. Архипова добавляет нервов и так достаточно стрессовой ситуации, а Август ван дер Хольт, предлагающий свои дроны для поиска преступника, просто бесит, как слишком вылизанный паренек с укладкой и маникюром в Питерской подворотне. Игорь гопников недолюбливает, но в этом конкретном случае с ними солидарен. Августу хочется прописать по морде. Новую проблему первыми замечают дежурные — у них в подсобке включен телевизор на местном канале, где по вечерам бесконечно крутят мыльный сериал, а потом вещание прерывается. Игорь получает от них звонок со странной просьбой включить телевизор. Он действует быстро и на автомате: отгоняет сплетничающих у кулера лейтенантов, ищет пульт, разбирается, как включить. На кухне чужого участка пахнет китайской лапшой и рыбными палочками. С экрана телевизора на Игоря смотрит его собственное лицо. «…а вы помните Сергея Разумовского?» — спрашивает человек с лицом Игоря, но абсолютно не его голосом. Голос низкий. Чуть с хрипотцой. Властный. Раскатистый, бархатный. Такой, будто его обладатель на всё имеет право. Дима ахает сзади, а Игорь смотрит на экран во все глаза, не моргая. Его лицо отретушировано, вблизи это заметнее, будто бы напудрено или наложен смягчающий линии фильтр. Мимика губ не до конца попадает в слова. «Я вот помню. Я посадил его за решетку, потому что влиятельные люди хотели забрать себе его соцсеть. Сергей Разумовский никому не давал доступ до ваших данных, дорогие зрители, а вот новый хозяин соцсети «Вместе» такими мелочами не озабочен. Слишком занят, продавая оружие странам третьего мира. Но я сделал то, что от меня требовали — я ведь послушный песик без своего мнения, совести, чести. Неужели вы и вправду поверили, что Сергей Разумовский убил тех бизнесменов? Неужели вы так легко купились на мою ложь?» ЛжеИгорь смеется, откинув голову, и из-под трехдневной небритости на его подбородке выглядывает внушительная черная борода, которую Игорь никогда не отращивал. Всего на секунду, но Игорь замечает. Значит, маска или фильтр. ЛжеИгорь находится в студии, света мало, он стоит у одной из стен, а камера слишком близко, чтобы можно было разглядеть детали. «Я разочарован в вас, — цокает ЛжеИгорь. — Сергей Разумовский больше всего на свете любил этот город и свою команду «Вместе», а вы даже не стали за него бороться! Но не бойтесь, у вас еще есть шанс. Он защищал вас, а вы защитите его — сейчас, сегодня. Пишите о нем, распространяйте хэштеги и требуйте отпустить невиновного Сергея Разумовского. А я добавлю вам немного мотивации. Если Сергей не выйдет на свободу через два часа, в этом прекрасном городе кое-что взорвётся.» Изображение исчезает, появляется картинка панорамы города: ночные огни Адмиралтейства, половинки моста в алых фонарях — как раскрытая пасть, река в потеках золотого света. «Постарею, побелею, как земля зимой. Я тобой переболею, ненаглядный мой.» © — Он… музыку включил? — Дима с сомнением кивает на экран, где появляются горящие цифры 01:59:59. — Ага, — Игорь трет лоб ладонью. — Музыкальный вечер «Прощай, молодость». В жопу, один эспрессо тут не поможет.

*** 5 часов назад ***

В первый раз им феерически везёт. Конечно, если не считать того факта, что ошибки преследуют их на каждом, блять, шагу. Высшее начальство в отпусках. Стрелков с его бесконечными полномочиями и сальными улыбочками — недоступен. Прокопенко отправляет несколько нарядов к Адмиралтейству, посчитав, что панорама Питера на фоне старых советских песен о любви — подсказка, но взрыв, как оказывается позже, происходит в совершенно другом месте. Целая кавалькада полицейских машин съезжается к телебашне, но и здесь их поджидает масштабное фиаско. Когда отряды спецназа уже готовы начать штурм захваченного здания, из ниоткуда появляются дроны Хольта, хакнутые каким-то компьютерным гением. Разумовский, без сомнений, в психушке, Гром лично проверял, а дроны перехвачены и перепрошиты так талантливо, что открывают огонь по каждому, кто пытается проникнуть через оцепление в здание. Игорь даже немного впечатлен. Белый, как мел, Август ван дер Хольт от шока возвращается к заводским настройкам и щебечет по-английски, что ничего не может сделать. Дронов много, они кружат над телебашней, как зловещая стая чёрных воронов, светят красными глазами-лазерами. После бесконечных созвонов со своими инженерами, Август ван дер Хольт замогильным голосом сообщает, что, пока у дронов не сядет аккумулятор, перезагрузить их программу не выйдет, а заряда там на сорок восемь часов активного режима. За-ши-бись. Вишенкой на торте становятся сотрудники «Вместе», собравшие достаточно крупный протест на Дворцовой. Говорят, полиция у них коррумпирована, суды продажные, а Разумовский невиновен. Вот это новости! Да, этот выскочка подкупал своих айтишников высокими зарплатами, закрывал им кредиты, ипотеки, оплачивал дорогие счета за лечение родственников, ну и что? Продажные офисные крысы — злится Гром — то, что ваш босс пироманьяк, вас не интересует, трясетесь лишь за свои шкуры. Но свободных сотрудников, чтобы популярно объяснить им, как сильно они неправы, в городе нет — все на выездах. Игорь мечется между Адмиралтейством, Дворцовой и телебашней, как говно в проруби, чувствуя себя соответствующе, и когда два часа истекают, и он слышит глухой подземный взрыв, Грома затапливает иррациональным облегчением. Взорванной оказывается строящаяся станция метро — благословенно-пустая в семь утра субботы. Игорь бросается в ближайшее кафе, заставляет перепуганную официантку включить телевизор на местном канале. ЛжеИгорь теперь сидит спиной, в полной боевой экипировке. Свет падает на него прямо, и вокруг головы — ореол холодного белого пламени. Волосы темные, неряшливо торчащие в разные стороны, жесткие на вид. В руках у него гитара, рука держит гриф бережно, почти интимно, а аккорды знакомые, зашитые в подкорку с уроков пения в младшей школе. «Надежда — мой компас земной.» «Ну что же, — начинает он, выпрямляя голову и плечи. — Поболтаем?» Хлопает рукой по струнам, обрывая тянущуюся нежную ноту. «Два часа прошло, кое-что взорвалось, а Сергея Разумовского я здесь не вижу. Ну как же вы так! — сокрушается подрывник. — Задумайтесь, дорогие горожане: они готовы рисковать вашими жизнями, чтобы удерживать в заточении невиновного человека! Придётся мне повысить ставки. Кто не рискует, тот не пьёт шампанское. Ну, или что-нибудь покрепче: я вот, например, шампанское не люблю. В любом случае, в следующем здании могут оказаться люди. Я хочу, чтобы Сергея Разумовского привезли на телестудию живым и невредимым через два часа, а вы не хотите, чтобы взрывался этот замечательный город. Удачное совпадение, правда? Все в выигрыше.» Подрывник выходит из кадра, и картинка тут же сменяется на один из старых репортажей про Разумовского — юный талант в сфере айти-разработок, даром, что омега. Гром отворачивается. Его тошнит от этой стеснительной улыбки с экрана, от бесконечной вереницы детских домов, больниц и приютов для животных, которым тот помогал. Он вытаскивает телефон, ругаясь на себя, что не додумался до этого раньше. Находит номер, с которого подрывник звонил ему впервые. Тот сразу же снимает трубку. «Соскучился по личному общению, родной? — усмехается голос. — Конечно, на экране всё так обезличенно, игра на публику, фальшивые чувства. А тебя я ненавижу очень, очень искренне.» Он понижает голос, чуть рокочет, словно большая кошка пустыни, и волосы на шее Игоря становятся дыбом. — Прекрати это всё, — обрывает раздраженно Гром. — От меня ничего не зависит, я не могу… Погибнут люди. Если Сергей действительно так хорош, как вы все считаете, он бы этого не хотел. «Но они погибнут из-за тебя, а не из-за него, дурачок. Ты можешь всё это остановить, Игорь, ты просто не хочешь. Не стараешься. Тебе так говорили в детстве, да? Умный мальчик, но не старается — вот и постарайся, Игорь. Примени хоть раз свою популярность по делу. Отдай мне его.» — А ты ему кто? Муж? Друг? Адвокат? На каком основании я мог бы — даже если вдруг мог бы. Что сам Сергей думает о таком обмене? «А это, майор, уже не твое собачье дело. Пока я не получу Сергея Разумовского, я буду разрушать этот город по кирпичикам. В следующий раз я дам тебе час, потом — полчаса, пятнадцать минут, а потом целые кварталы будут вспыхивать как спички в доли секунд. Отдай мне его.» — Да не могу я! — кричит в трубку Гром. Посетители кафе озираются на него осуждающе. — Как будто Рубинштейн так просто позволит его забрать! Мы не в Средневековье, я не могу просто надеть омеге мешок на голову и отдать какому-то террористу, как ты себе это представляешь? «В красках, — голос снова фыркает, вздыхает устало. — Майор, мне плевать, как. Я хочу, чтобы через два часа живой и невредимый Сергей Разумовский был на телестудии, а детали и логистику я оставлю тебе: ты мальчик умный, просто не стараешься.»

*** 3 часа назад ***

Последние две кружки кофе бодрости не дают — от них только тошнит и потрясывает. Этот чертов Призрак высасывает из него силы. Гром работает на пределе, но внутри его головы это не ощущается работой. У него больше нет зацепок, нет хвостов, все версии и улики проработаны за последние двое суток без сна, и все, как одна, привели к тупику. Хоть бы одну маленькую ошибку допустил, засранец! Таймер в углу экрана отсчитывает последние минуты перед новым взрывом, фоном идет интервью Разумовского трехлетней давности. «Свобода слова — неотъемлемое право любого…» Дроны по прежнему патрулируют подступы к телестудии, люди на Дворцовой требуют освобождения своего босса и народного мстителя. Всё происходящее напоминает ему малобюджетный боевик, сценарий к которому писали на коленке за ночь до съемок. Гром срывается на Юлю, грубит Диме, выставляет из участка бесполезного теперь ван дер Хольта прямо за лацканы его модельного приталенного пиджачка. Получает за это небольшой разряд тока по пальцам, но не жалуется: зато сонливости больше нет. Взрыв гремит где-то в историческом центре города. Столп дыма виден в отдалении, но распознать, что именно уничтожено, пока невозможно. Гром гипнотизирует стационарный телефон перед собой, ожидая информации от патрульных, но те, как назло, отмалчиваются. Подрывник не возвращается в эфир, но интервью обрывается, а поверх черного экрана с обнуленным отсчетом времени звучит знакомый голос. Игривость из него исчезла, вкрадчивость — и подавно. Теперь он говорит вполне холодно и по делу — так, как говорил бы любой террорист, озвучивающий свои требования. «Я разочарован. Вы давно уже могли отдать мне Сергея Разумовского и жить спокойно, но пасмурная Питерская погода, смотрю, развила в вас склонность к суициду. Следующее здание будет жилым. Любая достопримечательность, любая больница, любой многоквартирник — вы не сможете эвакуировать весь город, и, замечу, что ваши власти не особо и пытались всё это время. Им есть дело лишь до себя и своего обогащения. Сергей Разумовский говорил вам, но вы не захотели услышать. До лягушек в кипятке всегда доходит медленно, но ничего, скоро в вашей кастрюльке станет по-настоящему горячо.» На экране — очередные 01:59:59, а телефон перед Игорем разрывается истеричной трелью. — Вы совсем там страх потеряли? — без предисловий орет в трубку гнусавый голос, в котором Игорь к своему неудовольствию узнаёт Стрелкова. Вслед за раздражением он чувствует облегчение: ситуация больше не на их с Прокопенко плечах, а Стрелков знает, что делать. Он со всем разберётся. Те из начальников, до которых им удалось дозвониться этим утром, боялись принимать какие-либо радикальные решения, бэкали, мэкали, выражали обеспокоенность и блеяли слова поддержки. Они Стрелкова терпеть не могут всем отделом, но у него полномочия, за ним — власть. В Игоре говорит странное, детское, инфантильное: взрослые разберутся, им виднее, мы ни на что не влияем. Гром подзывает Прокопенко, Дима и Юля обступают стол, включают на громкую. — Не надо мне ничего докладывать, я в курсе! — бесится Стрелков, обрывая Грома на полуслове. — Казино Бехтиева просто в труху, вы как могли допустить такое, а? Поехал на дачу, блять, ничего доверить нельзя, уроды профнепригодные. — Да к черту это казино, оно по утрам пустое, — взрывается Игорь, — дальше может быть хоть больница, хоть жилой дом, что нам делать? Вы подкрепление пришлете к телестудии или как? — Не пори горячку, герой, — кричать Стрелков резко перестает, — у Каменского в конце месяца переизбрание, вы что, хотите мне тут штурмовать телебашню на глазах у всего города? Вам голова нужна только фуражку носить? — А как тогда? — встревает Прокопенко. — Как вы собираетесь выруливать из всего этого? — Чего хочет ваш мститель? — деловито уточняет Стрелков. — Разумовского? — И увольнение Игоря. — Ну так увольте. И этого психа ему отдайте, Господи, делов-то! — Стрелков фыркает. — В прессу не должны утечь кадры перестрелки полиции с дронами, провороните — поувольняю к херам. Если сорвется контракт с Хольт Интернешнл, никому здесь мало не покажется. Юлия, вас это тоже касается. Занимайтесь тем, что у вас выходит лучше всего — пиаром своего парня-супергероя, а новости о сегодняшней ситуации оставьте официальным ресурсам. Юля поднимает глаза на Игоря с немым вопросом. Она ни звука не издала с начала разговора, Стрелков не мог знать, что она здесь. Ну конечно. В кабинете начальника есть прослушка, если не целая камера. Было бы странно, если бы ее не было. — Но весь город уже видел преступника с лицом Игорька, они вышли в эфир, как только захватили телебашню, — настаивает Прокопенко. — Прогремело два взрыва, у людей будут вопросы. — Утечка газа, — с лету отвечает Стрелков, — Каменский идет на третий срок с программой реновации, ему не повредит. С телебашней и общественным мнением мы что-нибудь придумаем, это уже наши вопросы. Привезите туда психа и быстрее, времени мало. — Как мы можем отдать им Разумовского, мы же… — Игорь теряется. Он ненавидит рыжего заносчивого ублюдка, он считает его убийцей. Он прикончил бы его и сам, невелика потеря, но разве можно вот так, не по закону, втихую договариваться с преступниками? — Еще раз ослушаешься прямого приказа, майор, полетишь из органов, как фанера над Парижем. Психа — немедленно в телестудию, если нужно, возьмите у МЧСников вертолет. Отбой. В трубке раздаются противно-писклявые короткие гудки. До следующего взрыва остается чуть меньше двух часов.

***

Звуки гулкие, тягучие, искусственно-приглушенные, как через плотный слой ваты. Он в машине. Чувствуется тряска, гудит мотор. Голова — раздувшийся шар, болит так, что хочется выть. По бокам к нему прижимаются чьи-то тела; он распознает запах Игоря и слабые запахи незнакомых альф, неразличимые почти. На блокаторах, должно быть. Новых подсказок это не дает: блокаторы, теоретически, обязаны пить и медработники, и силовики, и полиция. Думать тяжело — Серёже удается сформировать лишь по одной короткой мысли за раз, ему хочется обратно в белый шум, но страх пересиливает. Куда они могут его везти? Где Дима? Как Рубинштейн разрешил им забрать своего любимого подопытного кролика? «О, думаешь, ты у него один такой особенный? — ехидничает проснувшийся Птица. — Отдал и не попрощался, не сомневайся. У него таких психов девать уже некуда.» «То есть, ты знаешь, куда мы едем? — спрашивает у него Серёжа, благодарный, что он в этом хотя бы не один. — Поэтому такой спокойный?» На это Птица не отвечает, с язвительным комментарием задерживается, и вот теперь Серёжа пугается по-настоящему. Если даже Птице страшно — он молчит, а молчание у него означает страх — то дело совсем дрянь. Глаза начинает жечь слезами, такими солеными, что воспаленные от плача и бессонницы веки разъедает этой солью, будто кислотой. Челюсть болит от кляпа, всё тело мелко потряхивает. Серёжа приказывает себе не реветь, но у него не выходит. У Птицы отлично получается наорать на него и прекратить истерику, а сам Серёжа так не может. Слишком жалко себя, слишком печёт за ребрами. Нос закладывает с первых же минут, он сопит беспомощно, шмыгает, но слёз столько, что воздуху просто неоткуда взяться. От смирительной рубашки жарко, в повязке темно, из-за кляпа нечем дышать. Руки связаны спереди и очень туго, но будущие синяки — мелочи по сравнению с нехваткой кислорода. Таблетки мешают думать, дышать, держать глаза открытыми. Серёжа пытается оставаться в сознании, борется за воздух между всхлипами. Если заснет сейчас — ему точно конец. — Он смеется что-ли? — спрашивает кто-то над его головой. — Нет, вроде… он задыхается, надо кляп вытащить. — Ну, сам тогда и вытаскивай, — предлагает Гром у Серёжи над ухом. — Он же бешеный, руку тебе отцапает — и крякнуть не успеешь. — Точно плачет, — решает третий голос, — вон, все щеки мокрые. Эй, ты смотри там, коньки не отбрось, — Серёжу дергают за плечо, не слишком грубо, но и не особенно сочувственно. Он дергается от прикосновения, в нос забиваются чужие запахи. Серёжа буквально зажат между телами незнакомцев и Игоря; они так близко, что никакие блокаторы ситуацию не спасают. Вжавшись спиной в сиденье, он вертит головой, прижав руки к груди, мычит в кляп бессвязно и умоляюще. — Куда ты трясешь его, во чурбан, — раздается первый голос. — Не умеешь омежьи истерики успокаивать — не берись. Пусть лучше барышня Грома ему сопли подберёт. — Ну нет, — тянет Игорь, — её я к этом психу ни за что не подпущу. — Если он тут копыта откинет, ты террористу его труп отдашь? Он пойдет на такой обмен? Террористу? Обмен? Труп? Серёжа чувствует, что начинает гипервентилировать на полную катушку. Птица, как назло, не отзывается. В палате Серёже казалось — всё, что угодно, лучше, чем белые стены, пытки и медикаментозное безмыслие, даже смерть, но умирать ему не хочется. Голова горит, в легких гремучая смесь сжигает остатки кислорода. Игорь чертыхается, неразборчиво шипит рация. Машина останавливается, через пару секунд хлопает дверь, один из конвоиров выскакивает наружу. Серёжа жадно глотает уличный воздух заложенным носом и сжавшимся в спазме горлом. Он вонючий, какой только и может быть посередине оживленной четырехполосной трассы, но он прохладнее, чем воздух внутри, и свободен от душащих альфьих феромонов. Вместо конвоира в машину забирается кто-то еще, и движение продолжается. — Все будет хорошо, Сергей, тише, подышите, — говорит человек с голосом Дубина, стажёра Грома. Звучит Дубин не очень уверенно. В замкнутом пространстве Серёжа почти сразу распознает в нем омегу, а в его приглушенном блокаторами запахе — ландыши. Приятный, но чуть резковатый запах — как стиральный порошок, не полностью вымытый из белья и щекочущий нос. — Я сейчас немного ослаблю повязку, хорошо? Мы не можем рисковать и снять ее совсем. Вы не будете кричать и делать глупости, правда? Серёжа судорожно кивает. Дышать хочется сильнее, чем отстаивать личные границы. — Димка, ты бы осторожнее, — ядовито советует Гром. — Пальцы подальше держи, а то откусит. Надо было нашей бешеной лисе намордник организовать. — Лучше сразу распорку, чтобы зубки не мешали, — фыркает третий конвоир, и оба ржут с его шутки. Дубин на удивление деликатно придерживает его за волосы и подбородок, ослабляя туго затянутые узлы, и теперь через кляп можно дышать. Не слишком глубоко, но уже что-то. — Ку-да м-меня везут? — Серёжа давится кляпом и словами, на выходе напоминающими невнятный скулеж. Его укачивает и мутит, от слёз болят глаза, и во всем теле копится знакомая тяжесть от лекарств. Чудо, что он удерживается в сознании так долго. Накатывает тошнотворная сонливость, которой невозможно противостоять. Пока в его крови транквилизаторы, его так и будет мотать из реальности в бессознательное. Судя по тому, как хреново ему сейчас — доза громадная. — У меня нет полномочий, — холодно отвечает Дима. — Я не могу сказать. — М-меня убьют? Дима шуршит бумажной салфеткой, промокает его щеку ниже повязки и подбородок, стирает слёзы и подтекающую из уголка рта слюну. — Нет, Сергей. — Ну, мы не знаем, зачем ты этому террористу, — тянет Игорь, выразительно покашливая. — Может, в гарем попадешь, будешь ходить красивый, покорный, детей рожать своему шейху. Я вот очень на это надеюсь, чтобы тебя больше не видеть. Да что?! — он меняет тон, обращаясь к смеющемуся конвоиру. — Юлька смотрела по «Домашнему», а я подглядывал. Там тоже героиня рыжая стерва. — Мы подозреваем, что это знакомый вам человек, Сергей, — добавляет Дима. — Не беспокойтесь. — Дубин, не сбивай мне историю! — возмущается Игорь. — Игорь, не пугай мне… — начинает Дима и осекается. — Осужденного? Потерпевшего или заложника? Во что превратилась наша работа, Господи… Остаток перепалки Серёжа не слышит. Сил переживать больше нет, в голове гулкий белый туман, густой, как молоко. Серёжа плавает в этом тумане, глотает слюну, чтобы тошнило не так сильно. Его укачивает в машине, а потом вдруг перестает, и два крепких конвоира, схватив под локти, тянут его вперед отработанными ловкими движениями. Правый всё норовит заломить руку, но это излишнее — руки у Серёжи и так связаны. Он слышит вой полицейских сирен и оглушительное жужжание над головой: будто бы рой громадных шершней кружит над ними, заполонив всё пространство. Вдалеке пререкаются двое, но слов не разобрать. В густой молочный туман прорывается голос Игоря, он недоволен, а собеседник говорит тихо и сдержанно, но тут же, как по щелчку, заставляет Грома замолчать. Предмет разговора — он сам, а Серёжа и собственных мыслей не слышит, какое уж тут внимание к деталям. Конвоиры пихают его между лопаток, подталкивают вперед, но до падения носом на асфальт не доходит — его сгребают чьи-то громадные руки, играючи закидывают на плечо, как мешок. Серёжа мычит сквозь кляп и отчаянно извивается. Из-за лекарств он медленный, слабый, как ребёнок; от его сопротивления громиле ни жарко, ни холодно. Это и есть террорист, о котором говорил Гром? Или Гром врал, чтобы напугать его и помучить подольше? Это обмен заложниками? На что это похоже? От подхватившего его альфы пахнет просто страшно — кровью, медью, костром, потом и мускусом, агрессией — хотя Серёжа не до конца может причислить это ощущение к запахам. Одной рукой альфа крепко держит его под колени, ладонь другой лежит у него на заднице. Серёжа мог бы испугаться еще и этой детали, но у него нет ни сил, ни времени на мыслительную деятельность. Ледяной ужас перед запахом — животный, инстинктивный, вынуждает бить и бежать, хотя ни то, ни другое Серёжа не может. — Не вертись, рыжуля, мы почти на месте, — невозмутимо сообщает незнакомый голос. Владельцу голоса лет под сорок, и это совершенно точно альфа. Совершенно точно незнакомый, не принимающий блокаторы. От его запаха Серёже становится так жутко, что находятся силы на борьбу: он пинается коленями, стучит связанными руками в спину и поднимает крик. Гул механических огромных шершней перекрывает его и без того слабый голос, поверх полицейских сирен начинает рычать мотор. — Поварёшкин, у нас тут концерт по заявкам, давай быстрее! — кричит громила, а в следующую секунду он сдергивает Серёжу со своего плеча, и его в четыре руки втаскивают в какое-то новое замкнутое пространство, ближе к рокочущему мотору. Кресло под ним — не мягкое и не твердое, ремень безопасности тоже вполне стандартный, но мотор слишком громкий для обычной машины. Кричать сквозь кляп Серёжа может, дышать — с трудом, а вот задать похитителям базовые вопросы не получается. Язык немеет во рту, горло сводит приступом тошноты и подступающими из груди рыданиями. Он вжимается в сидение, воет, прикрывая голову связанными руками. Когда Гром избивал его, Серёжа хотя бы видел, что происходит, а сейчас — звуки из темноты, чужие руки, звон в ушах и рёв мотора. — Шурка, как закончишь с дронами, идешь вторым пилотом, — в неопознанный транспорт забирается еще один человек. Раздает приказы отрывисто, властно, не оставляя места для диалога; голос хриплый, хлесткий, каждое слово — как пощёчина. На краю сознания мелькает мысль, что этот тембр он откуда-то знает, но Серёжа не цепляется за эту вспышку — он цепляется за сознание в целом. Сердце стучит бешено, из-за белого тумана слышно не всё, что происходит вокруг, а жалкая четверть. — Слава, пробей его на маячки. Дракон, останавливай отсчет. Быстрее, давайте, алга, шевелимся, пока они не передумали и не въебали по нам какой-нибудь зениткой. — Да куда они передумают? — отвечает молодой парень с самодовольной ухмылкой в голосе. — Только рыпнутся, мы с дронами им устроим… — Шура, — с нажимом повторяет властный голос, — штурвал, если нехер делать. — Я тебе подарю на НГ трудовой кодекс, босс, довыёбываешься. — И в профсоюз пожаловаться не забудь, — ржёт тот первый громила, который нёс его на плече. У Серёжи заканчивается воздух, и он делает паузу, чтобы отдышаться, и снова скулит на одной ноте, вжавшись в кресло. А потом их громкая машина… взлетает. В животе появляется противное тянущее ощущение, которое ни с чем не спутаешь, рокот становится еще громче, оглушительный, пугающий, бьющий по ушам. Серёжа кричит от страха, не сдерживаясь — всё равно в этом рёве его никто не услышит. Ошибается. — Вколоть ему Сибазончика, чтобы не нервничал? — Н-нет, — Серёжа отшатывается в сторону, противоположную той, откуда шёл голос, ударяется затылком в спинку кресла, сопит, мычит, стараясь выдавить членораздельные звуки. — Н-не на-до, нет, нет! — Мы не знаем, чем они его обкололи, — решает командир. — Коктейли будешь себе в отпуске мешать, без самодеятельности. Кто-то придвигается ближе, негромко, мерно пикает что-то маленькое в руках похитителя. Руки деловито прощупывают его плечи, ноги, грудь и талию — отстраненно, как на досмотре в аэропорту. — Призрак, он чист. — Даже странно, — замечает командир. — Но развязывать до базы всё равно нельзя, это скорее всего тот второй. Ты пить хочешь, пассажир? Серёжа не уверен, что вопрос обращен к нему, поэтому ответить даже не пытается. Вертолет — а это точно он, потому что самолет бы разгонялся на взлетной полосе, а Серёжа такого не заметил — вдруг проседает вниз, внутренности Серёжи прилипают к позвоночнику, крик застревает в горле. По ногам течёт, и определить, обмочился он сам, или на него пролили упомянутую воду, невозможно. Границы тела размыты, голова гудит роем разбуженных ос. Он сейчас умрет — непонятно где, непонятно с кем, непонятно почему всё именно так. — Мальвина, блять, — гаркает командир, — руки на штурвал, а не в тикток. — Бля, да я стараюсь, — отзывается молодой голос, — тут птица-суицидница. Серёжа успевает отстраненно подумать, что Птица никогда не был за таким замечен. Серёжа — другое дело, но он всегда был слишком слаб и труслив, чтобы довести дело до конца. Его трусость убила людей? Или всё-таки Птица? Держать глаза открытыми становится для Серёжи непосильной задачей. Он не в состоянии думать обо всём сразу. Голова — раздутый шар, и боль не ослабевает. — Кто тебе вообще штурвал дал, а, Шур-махер? — Так ты же и дал, босс. В кабине смеются. Всхлипнув еще пару раз, Серёжа проваливается в белый шум, не может двинуться из-за накатившей сонливости. Вертолет больше не трясёт.