Волчьи колыбельные

***

Олег подскакивает ровно в шесть ноль-ноль, хотя будильников не ставил и полночи просидел над дневником Рубинштейна. Поспал, вероятно, часа четыре, но и это лучше, чем ничего. Сменив одежду и приведя себя в порядок, он закрывается на кухне и ставит воду греться. После кучи транквилизаторов, нервного и физического истощения и стрессов, его лисёнку нужен хороший золотистый куриный бульон — и тогда все проблемы исчезнут сами собой. Как в детстве, когда плохо или что-то болит, надо съесть супа и выпить чаю — әби врать не будет. Пока вода закипает, Олег включает себе музыку и чистой рукой пролистывает дневник Рубинштейна. Он теперь знает гораздо больше — про Птицу, эксперименты и порядки в этом страшном месте, откуда он вытащил Серёжу. В голове пульсируют мрачные мысли, подозрения и опасения, но большую часть из них он уже развеял, прочитав дневник, а с другой половиной может помочь только Серёжа, когда ему станет лучше. Морковь попадается уж очень твёрдая: Олегу приходится сменить нож на тот, что покрупнее, и приложить усилие, чтобы порезать ее аккуратными кружочками. Готовка прочищает голову, успокаивает мятущиеся мысли. Корень петрушки для аромата, побольше лука. «Быть может, нам не размыкать счастливых рук? Быть может, нам распрячь коней на веки вечные?» © Первым в кухню засовывает нос Шурик. — Я только кофе налью и свалю, лады? — Он проснулся, не знаешь? — Олег откладывает нож и тыкает куриное мясо в кастрюле вилкой, проверяя готовность. — Не знаю. Звуков из комнаты нет, но я могу… — Шура откашливается, гипнотизирует пустую чашку перед собой, будто кофе вот-вот появится в ней сам по себе. — Я думаю, он напуган. Лучше, если ты сам ему всё объяснишь. — Хорошо. На камерах всё чисто? — И муха не пролетит, и мыши на цыпочках ходят, — рапортует Мальвина. — А наши Питерские «друзья», видимо, и правда притихли. Я мониторю новости по телестудии, но они первые часы героически отмалчивались. Потом выкатили, типа, «все задержаны и обезврежены» и далее по списку, но картинку не дают. Ну то есть, задержание показали, но там слабенький такой монтаж задержания банды из Воронежской области, грабанувшей банк лет пять назад, так что… — Как низко мы пали, — хмыкает Олег, шинкуя половинку лука. — Кофе в пакете, Шур. Я разложил вчера только скоропортящееся. — А нам тоже что-то перепадёт? — он кивает на кастрюлю, копаясь в продуктовом пакете. — А то пахнет так… — Перепадёт. — О, Поварёшкин на своём любимом месте, — на кухню заходит Дракон, зевая во всю ширину своей пасти, — чем нас порадуешь сегодня? На нем низко сидящие на бедрах шорты, держащиеся на честном слове, и больше ничего. Шуру таким не смутить — Шура сам кого хочешь смутит, но Олег уже вовсю представляет, как Дракон будет расхаживать в таком виде перед его лисёнком, как будет поигрывать грудными мускулами и похабно скалиться, и нож в руках сам собой дергается. — Будешь тут сосками светить — придется жрать то, что приготовил сам. — Нормально я готовлю, Поварёшкин, — с обидой отзывается Дракон, вытаскивая сковородку из шкафчика. — И соски — вполне себе, чего их прятать? — Да над твоим хрючевом даже мухи не летают, брезгуют, — сдерживая смех, Олег помешивает бульон деревянной ложкой. Под их перепалку Шура незаметно ретируется вместе со своим кофе и двумя шоколадными батончиками, ловко прикарманенными из продуктового пакета. — Но про одежду я серьезно. Это не Сирия, где мы на все твои закидоны закрывали глаза. Здесь будет жить омега — мой омега, и каждый из вас должен отнестись к этому серьезно. Дракон окидывает его странным взглядом, пожимает плечами и начинает сооружать в сковороде что-то из дюжины яиц, сыра и бекона. Ладонь на ноже сжимается еще крепче. Олег не зол, но напряжение, появившееся от картины, что он себе успел вообразить, посылает электрический ток в кулаки и красные всполохи ревности в голову. — Я не шучу, Вадь. — Я понял, чего ты? На Рыжика не дышать, рядом не ходить, феромонами не соблазнять, в душ пускать вне очереди. — И блокаторы, — оставив суп доходить на медленном огне, Олег смешивает замороженную малину с медом и лимоном. — Все альфы должны сегодня же утром принять. Джошу и Славке, может быть, хватит по две таблетки, но тебе я бы и четыре скормил. — Поварёшкин, — Дракон морщится, подбирая яичную скорлупу с кухонного стола, — не перебарщивай. Мы в отпуске, дело твоё провернули блестяще, добыча у тебя, чего ты нервничаешь, а? Мы, может, баньку хотим, омег лёгкого поведения позвать, а ты своими блокаторами нам перепихон портить собрался? — Никто из вас не в отпуске, пока мы не знаем, как справиться с тем вторым, — Олег оборачивается, одаривая Дракона тяжёлым взглядом. — Этот пассажир сжигал людей огнеметом, если ты забыл. Пока я не возьму его под контроль, вы принимаете блокаторы по часам, мониторите записи с камер на три смены и докладываете мне обо всей подозрительной активности в этом доме, приказ понятен? — Ладно, но по одной таблетке, — Дракон показушно вздыхает, помешивая лопаточкой свою протеиновую бомбу на сковородке. — Ты же знаешь, как на меня влияет нестоящий хер, да? Олег кивает, с содроганием вспоминая одну из миссий. Им там пришлось поработать на двойной дозе блокаторов для концентрации и на таблеточках потяжелее, чтоб спать не хотелось, и Дракон, потеряв возможность спускать пар в сексуальном плане, заебывал весь отряд фигурально и очень талантливо. — По одной каждый день, но если от тебя будет нести феромонами, то по две, — быстро соглашается Олег. — Шлюх можете заказывать, но не сюда, не в этот дом. Машина, отель в ближайшем райцентре — да ради Бога, но не здесь. И ещё. Ты вчера какого хера его лапал? — Чего? — Дракон оборачивается, приподнимает бровь, наткнувшись на холодный обозленный взгляд. — Твоя рука. Была на его заднице, — медленно проговаривает Олег. — Не думай, что я не видел. — Дак, случайно же. Поварёшкин, ну правда, он вертелся, как червяк, все норовил с плеча соскользнуть, я и схватил покрепче. Насмешливого выражения на лице Дракона больше нет, и Олег заставляет себя разжать ладонь на ноже. Лимонный сок, попав на ранку, щиплет. Чай готов, но кипяток в малиновую кашицу лить нельзя, все витамины погибнут. Олег отставляет чайник, чтобы тот немного остыл, вертит в руках пустую чашку, сглатывает. — Да я вообще не хотел его трогать, но ты пререкался с тем ментом, кто-то должен был забрать нашего заложника. Поварёшкин, давай без хуйни, ну? — Хорошо, — Олег выдыхает, возвращая на своё лицо подобие улыбки. — Ладно. В конце концов, Серёжа во время передачи и не был Серёжей. В дневнике Рубинштейна несколько раз повторялось, что в стрессовых ситуациях Птица перехватывал контроль у его лисёнка, а Птицу вряд ли бы смутила чужая рука на заднице. Это всё еще Серёжино тело, но… Главное, что через несколько минут Олег сможет увидеть его. Не в спешке передачи заложника, не в пути, когда из-за рева мотора собственный голос не слышен, а по-настоящему. Впервые за десять лет разлуки, впервые после той ужасной ссоры. Если это будет Серёжа, а не тот, второй, конечно. — У тебя гон скоро, что ли? — интересуется Дракон, прикрыв крышкой своё творение. — Нервный ты очень. — Нет, не должен быть, — Олег трет лоб ладонью, заглядывает в кастрюлю, оценивая цвет бульона. — Ты завтракать пришел — вот и завтракай молча, а я пойду покормлю моего омегу. У Дракона на лице появляется до крайности ехидное выражение, будто бы у него с языка вот-вот слетит какая-то шутка за 300, но он сдерживается — Олег кожей чувствует, как Дракон делает над собой титаническое усилие и не озвучивает эту шутку. Наливая суп в тарелку, Олег незаметно щипает себя за предплечье — уж слишком невероятным ему кажется этот случай.

***

Первая встреча проходит… странно. Серёжу он застает лежащим спиной к изголовью кровати, в коконе из одеяла, его колени прижаты к груди, все тело сжавшееся в комочек, только рука протянута в сторону — та, что для безопасности пристегнута к железным прутьям изголовья широким и мягким наручником. Олег видит только лицо и босые ступни, торчащие из-под края одеяла. Лицо избитое и исхудавшее, бледное, под цвет пододеяльника, глаза крепко зажмурены, и это нервирует. Как Олегу теперь отличить его от Птицы? Дыхание у него перехватывает, в горле ком. Он скучал. Серёжи не было рядом так долго, десять лет… Только о нем, ради него, всё ради него. Видеть его сейчас — такого хрупкого, измученного… Олег мысленно дает себе затрещину, приказывает собраться. Это может быть Птица, а он тут разнылся, как герой-любовник из рыцарских романов, разнюнился, ещё не хватает лечь головой ему на колени и заплакать! Олег сглатывает вязкую слюну, оглядывает поднос с супом, чаем и бутылкой воды. Он не взял успокоительные, но, может, они и не понадобятся? — Посмотри на меня, — приказывает Олег, проходя вглубь комнаты. Серёжа воет, жмется спиной к изголовью, свободной рукой прикрывает лицо, тычется носом в колени. Олег ставит поднос с едой на тумбочку, опускает колено на постель. Серёжа, почувствовав, как прогнулся матрац под чужим весом, вскрикивает, закрывается еще больше, жалобно скулит. Олег даже не уверен, что он полностью в сознании, но первоочередная задача — определить, кто перед ним. Если это Птица — ох, как ему не поздоровится… — Посмотри на меня, — повторяет Олег, склонившись к кокону из одеяла. — Н-не надо, не трогайте- Нашарив в одеяле волосы, Олег не самым деликатным образом вытягивает рыжую голову наружу, как репку в сказке, за хвостик. — Просто посмотри на меня, я ничего тебе не сделаю. Открой глаза. — Нет, пожалуйста, — Серёжа слабо отпихивает его от себя свободной рукой и жмурится только сильнее. — Я не видел… ваших лиц не видел, я никому о вас не расскажу, пожалуйста, просто отпустите меня! Голос у него немного хрипловатый ото сна, а речь — нечеткая, невнятная, в нем еще говорят лекарства. Запаха не слышно, будто бы перед ним бета. На блокаторах он, что ли? Олег начинает злиться. Птица, безусловно, умеет хорошо притворяться, но если это не тот второй, то… Блять, ну почему с ним всегда так сложно? — Открой глаза, ну, — Олег хлопает его несильно по щеке, держа за подбородок второй рукой. В чем проблема-то? Серёжа не узнает его голос? Его запах? Лекарства, которыми пичкал его Рубинштейн, могут давать разные побочки, но не настолько же! Олег придвигается совсем близко, касается лица осторожно, чтобы не задеть синяки и ссадины. Серёжа кричит и пытается вырваться, распахивает глаза — синие, Боже, синие, как ледники, как небо, как счастье — и кричит еще истошнее. — Я знаю, что он мертв, отпусти! Прекрати это! В дверях вырастает Шура со шприцом в руках и полотенцем, перекинутом через предплечье, как у официанта. — Успокоительного не желаете? Олег отпускает Серёжу, тот тут же отворачивается, прячется в одеяле, прикрыв лицо свободной рукой и всхлипывает. Злость не дает дышать. На Шурку хочется наорать, но он тут ни при чем, уж точно не он напугал Серёжу. — Присмотри за ним, — бросает Олег, вылетая из спальни. Руки трясутся, и приходится сжать их в кулаки, чтобы никто не заметил. Любовь к Серёже делает его слабым, всегда делала. Шура догоняет его в коридоре, хватает за плечо. — Погоди, босс. Я сейчас к нему вернусь, не переживай. Буду караулить за дверью, пока ты не вернешься. Что произошло, почему он кричал? — Да не знаю я! — ответ Олега звучит скорее беспомощно, чем зло, а он ненавидит чувствовать себя беспомощным. — Я просто зашел, а он уже боялся. — Потому что Гром мог напиздеть ему что угодно, — заканчивает Шура, и яростный туман в голове Олега начинает проясняться. — Подумай об этом, вряд ли он сказал: «твой альфа так тебя любит, что устраивает взрывы по всему городу, чтобы освободить тебя из заточения», правда? — И? — И ты в зеркало давно заглядывал? Вы не виделись десять лет, а тут его привезли черт знает кто, черт знает куда, пристегнули к кровати и раздели, а утром приходит вот это вот, — Мальвина окидывает его снисходительным взглядом. — Сбрей бороду арабского террориста, переоденься в гражданское, цветов нарви, в конце концов, и тогда приходи. А я послежу за твоим омегой, хорошо? — Если его глаза пожелтеют — выбирайся из комнаты сразу же, ты один не справишься, — сдается Олег. — Я быстро. Минут через двадцать он стоит под дверью со стопкой чистой одежды, свободной рукой потирая подбородок. Голую кожу неприятно стягивает, она кажется ужасно чувствительной, а тело под черным бадлоном и джинсами в тон зудит, как после жесткой мочалки. Слишком мало слоев защиты, слишком легко, слишком уязвимо. Он будто голый без привычного хаки. Цветов Олег не нарвал — всё же, они с Серёжей давно не в седьмом классе. Из-за двери доносится голос Шуры: мягкий, вкрадчивый и спокойный. Таким тоном уговаривают трехлетку выпить микстуру, просят котёнка не царапаться во время мытья. Олег, вслушиваясь в это заботливое воркование, усмехается собственной слепоте и слепоте своих товарищей, которые считывали Шуру как бету первые годы совместной службы. — Нет, солнышко, суп точно не отравлен, — в голосе Шуры слышится улыбка, — но он такой вкусный, что я бы и отравленный съел, честное слово, ты только попробуй. С мужиком тебе повезло, это уж точно. У него даже тушенка с гречкой — пальчики оближешь. Спрашивай, если есть силы поговорить, а если нет — отдохни. Тебе здесь точно ничего не угрожает. — А почему я… — слабый, хрипловатый тонкий голос заставляет Олега замереть с ладонью над дверной ручкой. Серёжа звучит опасливо, настороженно, но не испуганно. Он явно не чувствует угрозы от Шуры — только от самой ситуации. — Пришлось снять мокрую одежду, солнышко, но твой благоверный сейчас новую принесет. Он думал, у нас с тобой примерно один размер, но ты немного выше и такой худенький после больницы, штаны могут быть большеваты. — Мой… кто? Олег нажимает на ручку, тихо приоткрывает дверь. — Привет, Серёж, — выдавливает сквозь сжатое тисками горло, — узнаёшь? Серёжа поднимает глаза на него. Он полусидит на двух подушках, по горло укрытый одеялом, Шура — на краю с ложкой остывающего супа в руке. Глаза Серёжи расширяются — благословенно-синие, изумленные, мокрые от слез. — Олег? Мальвина кивает заговорщически, откладывает ложку обратно в тарелку и выскальзывает из спальни. Серёжа с тревогой провожает его глазами, снова смотрит на Олега, не мигая. — Ты живой? По-настоящему? Олег кивает, поджимает губы, чтобы прогнать дрожь. — Клянусь. Я вернулся, чтобы вытащить тебя из этой передряги, Серёж, и чтобы никогда больше не оставлять. Он некстати вспоминает Великую Ссору: что они успели наговорить друг другу, как Олег совершил ошибку, как Серёжа уперся рогом и не простил. Для них восемнадцатилетних это стало сдвигом тектонических плит, цепочкой катаклизмов, приведших к многолетнему дрейфу в бесконечном океане тоски и одиночества, только чтобы сейчас встретиться снова. В окно бьет утреннее солнце, мир контрастный и лучистый по краям, глаза у Олега печет. Серёжа моргает с тем же изумленным выражением на своем прекрасном бледном лице. — Иди ко мне, малыш, ну, — шепчет Олег, сокращая расстояние между ними в несколько ударов сердца. Он роняет одежду в изножье кровати, садится рядом и сгребает Серёжу в свои объятия. — Я так скучал по тебе, родной, — Олег ненавидит говорить о чувствах, но сейчас он должен — должен себе и Серёже, должен выговорить и выслушать то, что копилось у них в сердцах десять лет порознь. — Мой самый нежный, самый любимый, лисёнок мой драгоценный, чего ты молчишь? Ты рад? Прижатый к его груди, Серёжа дышит громко и тяжело, мокро хлюпает носом. Руки его безвольно висят по бокам. Лекарства, должно быть — это из-за них у Серёжи нет сил на радость, на ответные объятия и всё остальное. — Я думал, что ты мертв, — Серёжа приподнимает голову, смотрит на Олега всё еще недоверчиво. — Было письмо, похоронка, я взломал пару баз, но не нашел… — Так было надо. Я был в засекреченном отряде, — Олег кладет ладонь на его макушку, осторожно поглаживает, принюхивается. Природного омежьего запаха нет, а вот в душ сходить ему стоит и побыстрее. — Если бы мы поддерживали связь, я рассказал бы, что это всё для прикрытия. Горькое «это ты решил выкинуть меня из своей жизни и сделал всё, чтобы я понял, что прощение невозможно» застревает у него на языке. Это на самом деле так: будь Серёжа менее упертым, Олег бы связался сразу же и сказал, что жив, но теперь это всё не имеет значения. — Теперь я вернулся, и всё кончено, — Олег поглаживает его обнаженные плечи, лопатки, сдерживается, чтобы не трогать заднюю часть шеи; он не готов пока видеть след от его старой метки. — Гром тебя больше не достанет, никто из них. Они знают, что ты под моей защитой, не посмеют сунуться. Мы поговорим, когда у тебя будет больше сил, когда из крови выведутся лекарства, а пока пойдем в душ, хорошо? Переоденешься в чистое, я еще чаю принесу, покормлю тебя. Куриного супа Шура скормил ему всего пару ложек, зато чай Серёжа осилил почти весь. Расстегивая наручники, Олег думает о том, что можно приготовить на ужин — что-то совсем легкое, но питательное — овсянка хорошо бы подошла. — Не хочу в душ, — скулит вдруг Серёжа, стиснув пальцы на его запястье. — Пожалуйста, не надо. — Почему не надо, лисёнок? — Олег отпускает его, откидывает одеяло и подхватывает его на руки. — Очень даже надо, я волосы тебе помою, станут такие красивые, шелковистые. — Там… — неуверенно начинает Серёжа, — в воде нельзя дышать. Доктор хотел увидеть Его и опускал меня в воду. Это очень больно и страшно, я не хочу. Олег, пожалуйста, — Серёжа жмурит слезящиеся глаза, прячет мокрое лицо в изгибе шеи. Вздрогнув с непривычки от чужого касания, Олег несет его в ванную. Слушать каждый каприз он не будет, идти на уступки имеет смысл только в важных вещах. Посадив его на бортик ванной, Олег удерживает Серёжу за плечи — тот так слаб, что с трудом может сидеть самостоятельно. — Я буду держать тебя за руку, хорошо? Рядом со мной тебе не может быть ни страшно, ни больно — я от всего тебя защищу, родной. Серёжа выглядит так, будто хочет продолжать спорить из всех своих немногочисленных сил, но прикусывает губу и слабо кивает. Удобно расположив его в ванне, Олег распаковывает мочалку, мыло и зубную щетку, ставит бутылку шампуня на бортик, включает воду. В ванной полумрак, горит лишь теплый желтый светильник над раковиной. Олег мог бы любоваться Серёжей часами: коленки — трогательно-острые, поджатые к груди; освобожденные от резиночки волосы, прикрывающие плечи. Сомкнутые ноги мешают рассмотреть самое сладкое, но это, должно быть, к лучшему. Рано отвлекаться. Олег поливает рыжие волосы из душа, намыливает несколько раз, прочесывая кожу головы. Когда на Серёжу попадает первая порция воды, он вскрикивает, сжимается, прячет лицо в сложенных руках, но не сбегает — вероятно, у него на это недостаточно сил. Шампунь вкусный, апельсиновый. Олег очень старается не тянуть за волосы, а действовать аккуратно, и к концу водных процедур Серёжа перестает дрожать. Приподнимает руки, чтобы Олегу было удобнее управляться с мочалкой, выпрямляет ноги. Трогает непонимающе мочку левого уха. — Что это? Олег протягивает руку и гладит порозовевшую ушную раковину. В мочке со вчерашней ночи серьга-гвоздик с круглым темно-синим сапфиром в белом золоте. — Подарок в честь нашего воссоединения, малыш. Под цвет твоих глаз, — Олег усмехается, касается уха, проверяя, нет ли воспаления. — В студенческие годы я так хотел подарить тебе что-то подобное, но денег всегда не хватало. Наверстываем упущенное, да? Серёжа механически кивает. Волосы, потемневшие от воды на несколько тонов, облепляют его лицо, а его мокрые ресницы… Олег опускается на колени рядом с ним, тянется через бортик и берет его лицо в ладони. Серёжа резко вздыхает, хлопает глазами непонимающе, заторможенно, а Олег целует его, потому что не может иначе. Обкусанные тонкие губы, мокрые щеки, виски, лоб с мыльным привкусом шампуня, глаза и эти чертовы ресницы, слипшиеся от воды, как у фарфоровой куклы. Эти ресницы с ума его сводят. — Малыш, я так люблю тебя. Это невозможно, я не могу, ты просто не представляешь, как долго, как сильно… Серёженька… Руки скользят ниже, к шее, приподнимают волосы, обнажая место, где ставят метку, Олег целует его хаотично и отчаянно, рукава бадлона намокают, но он даже не замечает этого. На шее его омеги — слабый след от метки, полупрозрачный, с синеватым отливом. Он читал в дневнике Рубинштейна, что на Серёже тестировался один из его препаратов химического сведения метки. Рубинштейн писал, что осталось до десяти процентов насыщенности цвета, но метка еще различима. Тот факт, что Серёжа не свел её, хотя и грозился, что десять лет ходил с ней, пока не попал в руки горе-экспериментатора… Олег любит его так, что не может дышать. — Лисёнок мой, теперь всё будет иначе. Твой запах вернется, ты придешь в себя, будет новая метка, настоящая, у нас будет семья. Я больше никуда от тебя не денусь и никуда не отпущу, обещаю. Серёжа согласно угукает, прикрывая глаза. Окрыленный, Олег скользит ладонями по мокрому телу — горячая кожа на шее, чуть прохладнее, покрытая мурашками, спина — оттуда к талии, животу и промежности. Серёжа дергается, и Олег целует его, чтобы дать заново привыкнуть к себе. Складывает ладонь лодочкой, надавливает по всей длине половых губ, дурея от жаркой кожи под пальцами. Средним проникает между, гладит мокрый вход и поднимается к клитору. — Не надо! — Серёжа сводит ноги, цепляется за его руку. — Олег, не надо. — Почему? — палец скользит ниже, к тесному входу, гладит, но не ввинчивается внутрь. Стоит у Олега уже каменно, сердце выписывает кульбиты. — Пожалуйста, — Серёжа смотрит себе между ног, будто бы не понимая, как рука Олега там оказалась. — Я не хочу, не надо… — Я остановлюсь, если ты попросишь, обещаю, — шепчет Олег, касаясь губами его уха, не отнимая пальцев от промежности. — Но причина должна быть весомая, лисёнок. — Мне плохо, — выдавливает так же шепотом Серёжа, опустив голову. — Меня очень тошнит, я не могу… Он закашливается, согнувшись — Олег едва успевает убрать руку — как Серёжу скручивает в рвотном позыве. — Хорошо, конечно, — Олег быстро смывает последствия с Серёжи и дна ванны, проходится мочалкой по худым коленям. — Причина и правда весомая. Когда с мытьем покончено, Олег сушит ему волосы, помогает надеть пижаму и чистое белье, приносит еще чая. С уговорами и нежными поцелуями в макушку Серёжа доедает суп, выпивает полторы чашки чая с малиной, медом и лимоном; разморенный от горячей воды, засыпает, как по щелчку. Олегу здесь больше делать нечего. Нужно отнести посуду на кухню, проследить за командой, приготовить что-нибудь на обед, закинуть вещи в стиралку и заказать Серёже что-то из одежды. Он не может — сидит над спящим Серёжей и не может шевельнуться, только чувствует, как стояк никуда не девается, лишь крепнет с каждой секундой. Серёже нужен отдых, Серёжа не готов, ему плохо. Тихо выматерившись, Олег расстегивает джинсы, берет член в руку и стонет беззвучно: рядом с его омегой все чувства обострены, каждое касание — точно разряд тока. В паху тянет и горит. Чистой рукой он приподнимает одеяло, жадно оглядывает Серёжу — тот спит на спине, и в вырезе пижамной рубашки видны ключицы и немного бледных веснушек. В армии у него была Серёжина фотография: приличная, из музея, но Олег заводился от этой фотки как от самого откровенного порно. Сейчас в тысячу раз лучше: его идеал опять нельзя потрогать, но личное присутствие решает всё. Олег дрочит себе жестко и быстро, пожирая взглядом безмятежное любимое лицо в обрамлении солнечно-рыжих волн. Едва заметные веснушки на носу — смешные такие, если их поцеловать, Серёжа морщит нос и щурится лучисто. Приоткрытые губы, красные и искусанные почти до крови. Он представляет, как эти тонкие нежные губы сомкнутся на его члене, и эта картинка толкает его за край. Сердце колотится загнанным зверем.

***

Олег листает дневник Рубинштейна, в этот раз обращая внимание на названия препаратов и вооружившись ноутбуком. Ассортимент того, чем пичкали Серёжу в больнице, поражает. Половина препаратов экспериментальная, в Интернете по ним нихрена нет, но по заметкам на полях Олегу удается отделить те, которые касались исключительно Птицы и Серёжиной болезни от прочих экспериментов: по сведению метки, по изменению секреции слизистых оболочек репродуктивной системы, по регуляции симптомов пред-течки. Вторая категория заставляет Олега барахтаться в бессильной ярости — подумать только, этот жалкий червяк лез в интимные дела его омеги! — но он знает главное: кроме пары мазков и осмотров омеголога, с Серёжей ничего плохого не происходило. В его палате был плюшевый мишка — знак для санитаров, что этого пациента насиловать нельзя. Олег отстраненно думает, сколько плюшевых медведей было во всей больнице, но такой статистики в дневнике нет; кроме Серёжи, Рубинштейн лишь трижды упоминает эти игрушки: два случая касаются подростков, третий — наркозависимого сына прокурора. Первая категория препаратов важнее — она про то, как справляться с Птицей. Рубинштейн не пытался вылечить Серёжу и облегчить его приступы. Рубинштейна интересовал Птица, и он всеми средствами — включая пытки электричеством, водой, гипноз и депривацию сна — старался вызвать Птицу на разговор. Больше всего здесь производных бензодиазепина, смесь впечатляющая. Он кое-что помнит, а Интернет услужливо освежает ему память на тему основных побочек при отходняке: церебральные приступы судорог, психозы, седация, нарушение координации, головокружение, нарушение артикуляции, мышечная слабость, расстройства памяти, нарушения аппетита, бегство от реальности, парадоксальное действие (агрессивность, беспокойство, возбуждение), апатия, равнодушие, дисфорически-депрессивное настроение. У Серёжи не все симптомы, но близко: ломка в самом разгаре, он много плачет, вырубается, не может удержать в себе что-то плотнее бульона, мечется и кричит. Олег строг с ним: обильно отпаивает водой, заставляет мыться, говорит, что надо перетерпеть, и больше лекарств он не даст. Жалостливый Шурка заботится по своему: приносит то гигиеничку для обкусанных губ, то резиночки для лезущих в глаза волос, то кондиционер с бальзамом, и сухие волосы Серёжи приобретают куда более здоровый вид. Кроме Шуры и Олега никто к Серёжиной спальне не подходит — стремаются. Даже Дракон — хотя Олег и переживал на его счет — исправно пьет блокаторы и не жужжит. Но Олегу этого мало. Он сидит с дневником Рубинштейна в общей гостиной с ноутбуком на коленях, переводит взгляд с одного наемника на другого. Его команда смотрит боевик на диване, в кресле напротив Шура залипает в планшет, поджав под себя ноги. Олег кивает вопросительно на планшет, и младшенький поворачивает экран в его сторону. Военная стрелялка с самолетами, ну конечно. Навыки дроновода молодое поколение только так и получает, видать. Шура заправляет вызывающе-синюю прядь за ухо, возвращается к игре. На экране телевизора что-то взрывается, вспышка озаряет лица сидящей на диване троицы. Дракон смотрит фильм невнимательно, косит глазом в телефон и яростно свайпает вправо каждую омегу из приложения для знакомств. Учитывая, что они в тридцати километрах от ближайшего райцентра, выбор у него, вероятно, небольшой. Славка ворчит что-то про «картинку ради картинки», и что старые фильмы лучше. Джошуа всё устраивает — фильм предложил именно он. — Поварёшкин, чего лицом приуныл? — спрашивает Дракон, отвлекаясь от чьего-то нюдса в телефоне. — Чего невесел — буйну головушку повесил? — А ты попробуй вас, троглодитов, прокормить, — Олег усмехается, закрывая вкладку с препаратами, — жаркое вам такое сделал, по бабушкиному рецепту, между прочим, а вы смели за полчаса, и на ужин опять что-то надо выдумывать. — Давайте пиццу закажем? — предлагает Джошуа с характерным твердым «тэ» в конце первого слова. — А если курьер попадется симпатичненький… — Дракон поигрывает бровями. — Никаких курьеров на базе, — обрывает его Олег. — Пиздуйте сами за своей пиццей, а дома будет нормальный ужин. О, голубцы, например. — Я точно остаюсь на голубцы, — Шура поднимает руку, как на уроке, не отвлекаясь от игры. — Не родился еще тот итальянец, чья пицца может переплюнуть кулинарные шедервы Призрака. Славка соглашается. Джошуа с Драконом ворчат еще пару минут для приличия, но всем очевидно, что ни за какой пиццей они не поедут на ночь глядя. Драка на экране сменяется на короткую и сюжетно-необоснованную постельную сцену. — И вообще, твои шуточки про омег, — Олег кидает хмурый взгляд на Дракона, — может, кого-то и веселят, но меня — нет. — Кто о чем, а вошь о бане, — Дракон закатывает глаза. — Я принимаю блокаторы, веду себя образцово-показательно — хоть в рамочку «Работники месяца» вешай, Поварёшкин, ну что опять? — Если тебя куда и вешать, то на стенд «Их разыскивает милиция», — комментирует Шура, не отрывая глаз от планшета. — Шпану малолетнюю спросить забыли, — парирует Дракон, и Шура показывает ему язык с новеньким пирсингом. — Да, Вадь, но ты всё еще… ты, — заканчивает Олег, качнув головой. — Ага, я — это я. А вот ты ведешь себя странно, — Дракон поворачивается к нему полубоком, чтобы не мешать остальным смотреть фильм. — Никто на твою рыжулю не покушается. Хочешь держать его на цепи под замком — лады, это твой омега и твое дело, но в тебе говорит приближающийся гон, а не мозг, ты сейчас буквально своим маленьким Волковым думаешь. Я хоть раз давал тебе повод? Соблазнял твою пару? Забирал добычу? — Ты прекрасно знаешь, что никто… что те ничего для меня не значили, — выплевывает Олег с омерзением. Теперь, когда у него снова есть Серёжа, все их развлечения кажутся далеким горячечным сном, чем-то, что происходило не с Олегом. Всё, что было в пустыне, остается в пустыне, так? Они любили ломать альф даже больше, чем бет или омег. В этом было очень мало про влечение или методы допроса, и очень много — про власть. Про божественное право сильного, про жестокость ради того, чтобы снова почувствовать хоть что-нибудь. Джесс и Шура ругались, потому что не могли уснуть из-за криков, но начальству не сдавали — знали, что начальство дает добро на всё, что не выходит в публичное поле и не сопряжено с дополнительными расходами. Женевская конвенция, говорите? Расскажите о ней половозрелым альфам под смешными розовыми таблеточками, только-только выбравшимся из-под плотной арты. Из всех Олег запомнил одного — военврача, бету. У него были непривычного для пустыни цвета глаза — ярко-синие, похожие на Серёжины. Со светлыми прожилками, такие глубокие, как темный лед на холодном озере. Только цветом — выражение этих глаз было совершенно не Серёжиным. Врач был смуглый, как все, темноволосый, как все, ни слова по-английски, как все — но из-за своего цвета глаз он с легкой руки Олега попал в штаб и на обмен, а не в койку и в расход. — Ну, как и для всех нас, — Вадим пожимает плечами. — То, что было на задании, остается на задании. Но мы вернулись, а ты до сих пор считаешь, что я мыслю теми категориями? Что мне дороже помочить свой член в ближайшей омеге, вместо того, чтобы сохранить дружбу с тобой? — Да ничего я не считаю, — выдыхает Олег. От накативших воспоминаний подрагивают руки, и болит голова. Он хочет увидеть Серёжу, обнять его, раз секс им пока недоступен — хотя бы просто обнять. Серёжа никогда не узнает, что Олег творил там, и Дракон прав в своих суждениях — если Олег может вернуться и не быть монстром, то почему он отказывает Дракону в этом праве? Вадим отворачивается, возвращаясь к фильму, но Олегу всё еще неспокойно. Во-первых, потому, что обилие лекарств, описанное в дневнике, заставляет Олега ужаснуться и поблагодарить собственное везение — если бы он не сказал Дракону притормозить тогда в вертолете, и они бы вкололи Серёже что-то еще… С такой запредельной концентрацией сильных препаратов в крови, он бы просто не добрался живым до базы. Во-вторых, к концу недели у Серёжи закончится отходняк от лекарств, он будет ходить по коттеджу, натыкаться на изголодавшихся по омегам альф. Олег почти уверен в Славке. В меру доверяет Джошуа. Ни в чем не подозревает Макса и Мигеля, которые сегодня на дежурстве. Мальвина — омега, не замеченный в слабости к собственному полу, но и к нему Олег умудряется Серёжу приревновать. А Дракон… это Дракон. Захлопнув ноутбук, Олег откладывает дневник и встает. Злость в нем ищет выход, но сил на спарринг нет, да и желающие вряд ли найдутся. Наплакавшийся Серёжа спит, и будить его, чтобы пообниматься — жестокость, на которую Олег не способен. Он запирается на кухне и ставит негромкую музыку, наливает виски для вдохновения. «И даже в краю наползающей тьмы, За гранью смертельного круга Я знаю с тобой не расстанемся мы! Мы — память, мы — память, Мы — звёздная память друг друга» © Сперва на плите тушится кастрюля голубцов. За ней — в духовке печется противень манника на кефире. Следом еще один противень манника с ягодами. Только к третьей порции пирога напряжение, сдавившее легкие Олега, отступает.

***

Утро начинается со странного инцидента. Олег зол, но не в полную силу — больше озадачен. Серёжа с утра ворочался и пытался соорудить гнездо из немногочисленных вещей и постельного белья. Ему всё еще было плохо из-за синдрома отмены, и Олег, зная, что гнездо омегам помогает, принес пару своих мягких свитеров и футболок. Он уже выходил, но в дверях обернулся, чтобы полюбоваться еще немного, и увидел, как его вещи вылетают из гнезда прямо на пол. Он практически на сто процентов уверен, что это мог сделать только Птица, но ни до, ни после инцидента желтых глаз у Серёжи не было. После завтрака Олег перечитывает дневник, но Рубинштейн убежден, что желтые глаза — обязательное условие. По сведениям, вытянутым у Серёжи под гипнозом, он может иногда слышать голос Птицы, не пуская своего пассажира «за пульт управления», но когда Птица берет контроль и может совершать физические действия, глаза всегда желтые. К обеду Серёже уже легче. Олег забирается к нему в постель, оплетает его всеми конечностями, согревая и успокаивая своим запахом, и они разговаривают. Природный запах Серёжи уже возвращается — не такой сильный, как обычно, но ощутимый. Олег любит этот запах больше всего на свете: он в точности повторяет запах шарлотки, которую пекла бабушка. Запеченные яблоки с мягкой кислинкой, чуть-чуть корицы, нежное рассыпчатое тесто только-только из духовки. Олег не может им надышаться. — А как вы смогли всё это провернуть? — Серёжа прячет красное от поцелуев лицо ему в шею, и вниз по позвоночнику у Олега бежит разряд тока. — Шура упоминал, что вы угрожали Грому взрывами, но не вдавался в детали. — Ну, без ментенка тебя невозможно было найти, даже мои каналы молчали. После ареста они держали тебя в Крестах, потом перевели в одну психушку, потом во вторую, а дальше след терялся. Правозащитники повозмущались и забыли. Мы не могли поочередно вломиться во все дурки Питера, мы не знали, где тебя прячут — ты мог с тем же успехом оказаться даже не в психушке, а на зоне за полярным кругом. Но Гром должен был знать. Олег сглатывает, проводя пальцами по Серёжиному лицу там, где были рассечения и синяки. Следы поблекли, ранки затянулись, шрамов не останется, но когда Олег увидел Серёжу в первый раз, то хотел забить Грома ногами на месте. На это в моменте не было времени, но желание никуда не делось. Олег сказал ему: «Пойдешь за нами — я разрушу тебя до основания. Есть вещи страшнее смерти, и я сделаю это с тобой, если ты продолжишь преследовать нас». Нормальному человеку этого хватило бы, но Гром не был нормальным. — И когда Гром проговорился, кто тебя лечит, — Олег зевает, впервые за долгое время расслабленный и довольный близостью своего омеги, — пара моих ребят отправились к Рубинштейну, забрали его дневник и несколько интересных экспериментальных препаратов, ну и разнообразили его интимную жизнь парой статуэток с камина, — он ухмыляется, заметив, как в изумлении вытягивается лицо Серёжи, — небольших, не переживай, он пока что жив. Скажешь убить гада — убью, или хочешь сам? — Не надо больше никого убивать, — просит Серёжа встревоженно. — Шура сказал про взрывы — это правда? Что вы… — Да ничего особенного, малыш, не переживай. Олег тянется к его лбу и оставляет короткий поцелуй на линии роста волос, вдыхает вкусный запах печеных яблок с корицей, по-волчьи раздувает ноздри. Он так скучал по этому запаху, по теплому родному телу рядом с собой. Он практически полностью счастлив. Не хватает одной маленькой детали: Олег уже устал сбегать от Серёжи в туалет, чтобы снять напряжение. Головой он все понимает: и что его омегу тошнит третьи сутки из-за синдрома отмены, и что Серёжа просил подождать, и что через два-три дня последние симптомы пройдут, и тогда Олега уже ничто не остановит. Головой — понимает, но младший лейтенант Волков этого не знает и знать не хочет. Встаёт, как вставало в лучшие годы на светлый Серёжин образ под дырявым одеялом на скрипучей койке в детдоме. — Все позади, лисёнок, ни о чем не волнуйся. Жертв практически не было: я знал, что массовые убийства мирняка тебе не понравятся. И памятники… Ну, казино Бехтиева пришлось рвануть, но там от истории почти ничего не осталось, он так его «отреставрировал», что один фундамент оригинальный остался, ты сам в интервью говорил. — Ты смотрел мои интервью? — Серёжа сонно щурится и, кажется, улыбается почти лукаво. — Конечно, — Олег чмокает его в нос, гладит лопатки и поясницу, скользя ладонями по тонкой Серёжиной футболке. — Я знал, что вернусь к тебе рано или поздно. Такую любовь, как у нас, не разрушить одной дурацкой ссорой на пустом месте. Уголок рта Серёжи дёргается, будто бы он проглатывает слова. — Но это все в прошлом, — Олег перекатывает их, сплетенных тёплым клубком конечностей, так, что Серёжа оказывается на спине под ним, и принимается целовать в красные щёки. — Больше нас всякие глупости не разлучат. Я не буду держаться за прошлое, и ты не держись — я давно всё простил. Серёжа жмурится, бездумно поглаживает Олега по плечу, вырисовывает замысловатые узоры. — Спасибо, что спас меня, — тихо шепчет Серёжа, глядя в сторону. — Я не надеялся, что ты все ещё помнишь обо мне, не ждал помощи. — Я тоже не знал, ждешь ты меня или нет, — Олег тяжело сглатывает, выдавливая застрявшие комом слова. Это непросто — открывать чужому взгляду свою боль и неуверенность, но он должен Серёже это. За десять лет их разлуки Олег подозревал Серёжу во всех возможных прегрешениях, воображал многочисленные оргии, бдсм-вечеринки и череду кавалеров в Серёжиной постели, чем доводил себя до состояния ослепляющей ярости. В этом состоянии Олег был очень продуктивен: пленные раскалывались по щелчку пальцев, объекты взрывались, а головы врагов сыпались, словно кости домино. Но реальность оказалась другой. Никто и никогда не видел Серёжу с кем-то, в ком можно было бы подозревать его альфу, а метка, прикрытая на большинстве фотографий, исчезла лишь после вмешательства Рубинштейна и его экспериментальных препаратов. Серёжа, в пылу ссоры кричавший, что сведёт её завтра же, ходил с Олеговой меткой все десять лет и проходил бы дольше, если бы не попал в лапы урода-психиатра. — Но ты дождался. Дождался меня, — Олег чувствует, что снова возбуждается. — Я всё равно узнаю, поэтому хочу услышать это от тебя, лисёнок. Ты был с кем-то после меня? Серёжа качает головой. Олег сползает поцелуями на шею, прикусывает нежное горло. Рука на его плече замирает. — Словами, малыш. — Я не… — Серёжа запинается, закусывает алеющие от поцелуев губы. — У меня никого не было, кроме тебя. — Это хорошо, — урчит Олег, зализывая место укуса. — Иначе мне пришлось бы всех их убить. Серёжа ерзает под ним, сжимает пальцы на плечах. Ему щекотно, но хорошо — Олег чувствует усилившийся запах, видит поплывший взгляд и румянец на груди в широком вырезе футболки. Внизу на Серёже лишь мягкие пижамные штаны, он только недавно проснулся. Олегу ничего не стоит скользнуть рукой ему в бельё, погладить, где надо, сжать. Сколько еще нужно ждать? — Я очень хочу тебя, Серёжа, — когда Олег запускает руку под резинку штанов и касается его между ног, дыхание перехватывает у обоих. — Ты не можешь этого не видеть. Ни о чем другом думать не могу, хожу за тобой, как заколдованный, черт, как собака на привязи. — Олег, я… Кровь шумит в ушах, и скрипа двери Олег не слышит. Растерянный, Серёжа поворачивает голову на вошедшего. Олег чувствует злость из-за этого невинного жеста — инстинктивную, обжигающую. Куда? Что может быть важнее твоего альфы? — Нашёл еще один бальзам для губ, от этого точно не должно быть аллергии… — Шура затыкается, увидев, в каком они положении. — Какого хуя ты тут делаешь?! — рычит Олег, и от этого по-альфьи животного звука Серёжа под ним каменеет, прижимает руки к себе. — Тебя, блять, не учили стучаться? Шура, тоже замерший, смотрит на него широко распахнутыми глазами, сжав в ладонях упомянутый бальзам. Дышит Олег тяжело, хрипло. Будь это кто угодно из его отряда, кроме Шуры, он бы уже вцепился в глотку незваному гостю. Это всё странно — сама реакция, затопивший его гнев, желание убить каждого, кто мешает ему быть с его омегой. Олег, бывало, ругался на подчинённых, Дракона так вообще матом крыл, а тот только рад был ответить и еще сверху отсыпать, но альфий тон на Шурке он никогда не использовал — кому бы это в голову пришло? — Позже зайду, — выдавливает Шура, взяв себя в руки. — Ты травки попей успокаивающие, а? Убьёшь так кого-нибудь. — Съебывай давай, умник, — ворчит Олег уже не в пример мягче, а когда за Мальвиной закрывается дверь, возвращает руку Серёже в трусы. — На чем мы остановились? Серёжа смаргивает непрошенные слёзы, отводит взгляд. Румянец его и плавкая, томная сонливость пропали бесследно. — Ну чего ты плачешь, лисёнок? Я же не на тебя разозлился. Олег поворачивает его голову за подбородок к себе, целует в губы и гладит нижние, едва-едва касаясь горячего входа. Влаги мало, но её никогда не бывает много — нормально течёт Серёжа только в течку, а в обычные дни смазки совсем чуть-чуть, сколько его не ласкай. — Я знаю, — быстро отзывается Серёжа подрагивающим голосом. — Ты не причинишь мне вреда, знаю, мне просто стало очень страшно. Не трогай там, просто полежи со мной ещё, расскажи что-нибудь. Он тянется к Олегу, тихонько пихает его, чтобы скинуть с себя, и они ложатся лицом друг к другу на боку. Серёжа прячет лицо в изгибе его шеи, вдыхает запах, и неутихающий зуд в паху становится чуть легче. Олег хочет его — всегда, каждую секунду каждого дня. Но сегодня он может остановиться. Он оборачивает руки вокруг Серёжи, прижимает его к себе до хруста рёбер, вдыхает полной грудью. Серёжа ахает, хихикает себе под нос, запускает руки Олегу в волосы и чешет, мягко царапая за ушами. Олега с ног до головы прошивает электрическим разрядом. Десять лет никто не трогал его за ушами, а вся голова у него — одна сплошная эрогенная зона. Это приятно. Он скучал по простому человеческому теплу и касаниям. По Серёже. Секс был доступен, секс можно было получить сколько угодно и как угодно: не существовало ограничений и жалости, пленных можно было использовать как хочется, не беспокоясь за их здоровье и комфорт. Одноразовые тела, быстрое удовольствие. Но Серёжа гладит его по голове, царапает макушку и за ушами, и что-то внутри Олега воет и скулит, а грудь сдавливает железными тисками. Чувств слишком много, Олег тонет в них, ему так хорошо, что это физически больно. Это сладкая пытка — лежать под его бесхитростными ласками, возбуждаться до боли и не иметь возможности взять его здесь и сейчас, выплескивая накопившиеся страсть, и отчаяние, и тоску, и любовь. — Прекрати, я… — хрипит Олег, усилием воли оторвавшись от чужой шеи. — Если ты не прекратишь, я… Серёжа спускает ладони ему на плечи, трётся щекой, прикрыв глаза. Возбуждение не спадает. Олег жмурится, дышит медленно, но запах шарлотки с корицей забивает ему нос. Серёжа тёплый, ласковый, доступный, и кажется, так просто раздвинуть ему ноги, стянуть белье… Олег разжимает руки, целует омегу в висок, встаёт и выходит. Закрыв за собой дверь, стоит в коридоре, восстанавливая дыхание. Мимо проходит Макс с тарелкой бутербродов в руках, окидывает Волкова удивлённым взглядом. В голове Олега возбуждение по щелчку превращается в злость. — Какого хера ты тут шляешься? — выплевывает он возмущенно. — Что ты у двери моего омеги забыл, а? Шастают тут, блять, слюни пускают, я с тобой, сука, разговариваю! Прифигевший от такого поворота событий Макс разворачивается к нему, потрясая тарелкой с бутерами. — В подсобку несу. Дракон на дежурстве, а он жрёт как конь, все запасы подчистил. Олег не верит. В его голове сидит гаденькая картинка, как Макс выжидает момент, когда Олег выйдет от Серёжи, чтобы самому проскользнуть в комнату и… Дальше фантазия выключается, зато ревность работает как часы. Олег свирепеет. — Ты думаешь, я тупой? Куда попиздовал, мы не закончили! Макс, почуяв неладное, быстрым шагом удаляется в подсобку, Олег — за ним. Дракон сидит перед двумя мониторами, пролистывает однообразные картинки с камер, залипая одним глазом в телефон. Макс успевает поставить бутерброды на стол, тарелка звякает, стукнувшись о пустые кружки. Резкий звук бьёт Олега по оголившимся нервам. — Дерись со мной, мать твою! — он хватает Макса за свитер, дёргает на себя, но тот удерживает равновесие и отталкивает его. — Че ты как омежка ломаешься, давай начистоту! Хочешь мою пару? Докажи в бою! Ослепленный гневом на Макса, он теряет из вида Дракона, и очень не вовремя. Когда Олег бросается вперёд, что-то наваливается на него сзади, заламывает руку и придушивает за горло. Боль простреливает плечо. Олег вырывается, но с другой стороны его держит перепуганный Макс. Его одного уложить — дело пары ударов, но Дракон — сильный противник. Сильнее его, хотя Олег скорее бы умер, чем произнёс это вслух. — Поварёшкин, — шипит Дракон, и его голос доносится до Олега как сквозь толщу воды, — ты совсем уже не соображаешь от недотраха, а? — Пусти, мать твою, — хрипит Олег, стараясь вырваться, — он шастал там, вынюхивал запах моей омеги, ждал, пока я… — Макс — бета, — строго, как ребёнку, напоминает Дракон, не разжимая хватку на горле. — А у тебя уже гон начинается, туман в мозгах, одна ебля на уме. Не осуждаю, конечно, но кидаться на своих людей — хуевая затея. Олег вяло, но последовательно начинает соображать. Да, Макс с Мигелем — беты, бывшие любовники к тому же. Или нынешние? У них семейные ссоры с битьем посуды и друг друга уже не новость, а просто вторник. И запаха омег они практически не чувствуют. Хватка на шее медленно, нехотя разжимается. Дракон садится на свое место, невозмутимо жуёт бутерброд. Расплавленный в микроволновке сыр сползает с помидора и тянется от бутерброда ко рту Дракона. Смешное зрелище. Олег трёт горло, дышит, опершись о стол. — Погорячился, ага, — признает он, избегая глядеть на Макса. — Но чтобы никто из вас больше мимо его комнаты не шастал. Я увижу. Узнаю. — Лады, Призрак, — прокашливается Макс. — Раз все так серьёзно… — А не хочешь на спарринг? — вдруг спрашивает Олег. — Дракон, засранец, снова прав, у меня в голове какой-то туман, думать не даёт. — Тебе кое-кто другой не даёт, — вполголоса усмехается Дракон и добавляет уже громче. — Ты помнишь правила, Поварёшкин. Мы не спаррингуемся до, после и во время гона, а у тебя он уже начинается. Олег хочет ему возразить, но отчего-то не находит слов. Гнев спадает, а противный нервный зуд во всем теле — нет, и Олег отправляется на кухню, чтобы испечь два больших противня картофельной запеканки с мясом. Она удаётся на славу — как в детстве, в школьной столовой.