Sinister

Он просыпается в гробу, за холодными досками под грохот падающих на дерево комьев земли, тихих перешёптываний и отсутствующего плача, подменённого ни разу не фальшивым смехом. Руки, будто привязанные, не дёргаются на его попытку в надежде выбить крышку, вырвать деревяшки, содрав ногти, вырваться из могилы и убежать. Подальше, как можно дальше, во второй раз и наверняка, чтобы больше не возвращаться, чтобы не умирать и не видеть разочарования в двух парах глаз, так похожих по цвету на его родные. Это только кровь, не более того. Разочарование — напускная ложь, иллюзия и обман окружающих, но только не его. — Ni argon ehlin fey sepredia, vendis. Хочется выть. От боли, от обиды, от ненависти, от желания вырваться и растерзать, выдрать когтями свободу и пролить столько крови, сколько эта свобода будет стоить. Но горло дёргает в спазме, мёртвые мышцы в конвульсии издают глухой хрип, и он задыхается мертвечиной, ощущением проползающих через свежую землю личинок, безразличных к тому, что он всё ещё жив и медленно обгрызающих плоть, незащищённую привычной бронёй. На нём похоронные тряпки, которые истлеют вместе с его останками, обглоданные и сгнившие, измученные его живыми страданиями. — Reidanyrion... Нет... Нет, нет, нет. Ложь, обман, к нему никогда не обращались по имени — у него нет этого имени! — и никогда в этом не было презрительно-ласковых, глухих из-за земли интонаций. Было «эй, ты», было игнорирование, потом уже появились сотни его прозвищ, от которых он устал, стёрся, и вырезал из лишних букв нужные восемь, оставив в фаворе только три из них. Так было лучше, так стало легче, и никто не стал искать ничтожество по имени Рей ни в пределах Островов, ни за ними. Его могилу закапывали пустой, родители не проронили и слезинки — и так было правильно. Их сын просто исчез. Ночью был, а утром нашли только распахнутое окно и холодную постель. Пропал, похитили. Наверняка они искали. Долго, показушно, с лживыми слезами и бессмысленными мольбами, потому что на самом деле они были рады. Самая большая ошибка и живая проблема исчезла из их жизней, избавив их от снисходительных и жалких взглядов окружающих, соболезнующих сначала о том, что он жив, а затем о том, что он мёртв. Он пинает доски гроба, ломает медленно разлагающуюся древесину и впускает к себе стылые комья грязи, меняя землю на бесполезный и ненужный воздух, отсутствием которого он давится и хрипит, извиваясь в тряпье и подвывая на высокой ноте, как дикое зверьё, а не потомок благородных эльфов. Невысказанный вопль родного языка режет горло, скоблит где-то в лёгких, раздувая дырявые мешки привкусом меди и гнилого железа. Хочется мести, хочется посмотреть им в глаза, хочется сдохнуть, как бесполезному существу, коим он всегда был. Плохой маг, ужасный мечник, кривая пародия на идеал, до которого ему никогда не дотянуться. Мерзкий характер, отвратительная внешность, позор семьи и великое разочарование для родителей — единственный сын, наследник, и такое ничтожество, которое одолеть может простая крыса. Ничтожество, ходячее разочарование, мерзкое и беспомощное нечто, но не сын своего отца и не гордость матери. Лучше мертвец, чем живое напоминание их неудачи. — Reidanyrion... Он шипит, рычит, хрипит бессмысленную злобу, щёлкая клыками и раздирая язык до мяса. Заткнись. За-ткнись. — Reidan... Заткнись. Заткнись. Заткнись. Заткнись. Заткнись. Заткнись. Заткнись. Заткнись. Заткнись. Заткнись. Заткнись. — Rei... Оставь в покое, прекрати, хватит. Это не смешно, это не больно, это доводит. Он кончился. Умер. Он лежит в гробу, в сырой земле, и гниёт, разлагается на потеху тем, кого двадцать лет назад мог назвать родными. Но не теперь. Теперь он пуст — пустая оболочка с потраченной душой, которая никогда ему не принадлежала. Плоть родителям, душа богу, а он... ненужен. Никому. Никогда. И это душит. Давит на внутренности, потроша высохшие кишки и желудок пылью, свербит за глазами и выдавливает из-под век непрошенные слёзы, оседающие горячими дорожками на холодных щеках. Челюсть нервно дрожит, как и всё тело, удерживаемое глухим весом могилы, и хочется сжаться в комок, и выть. Подвывать тихо и жалко. Весь он жалкий, тихий и... Он открывает глаза. Знакомый потолок, знакомое ощущение постельного белья, отсутствие тянущего неудобства на затылке — волосы в привычной манере разметались по всей кровати, смотавшись местами в неприятные колтуны — и хорошо знакомая ему фигура на другой половине постели, по привычке уткнувшаяся лицом в подушку, чтобы утром первые солнечные лучи не лезли в глаза. Одно только присутствие Мирака рядом заставляет взять под контроль дыхание, избавляясь от нервных и быстрых передышек, бесполезных для мёртвого тела. — Бесполезно, я уже услышал, что ты проснулся, — глухо раздаётся в подушку, а затем Первый Драконорождённый поворачивает голову. — Кошмар? — Да... — Рей садится, сутулясь и долго выдыхая. — Хочешь узнать, о чём он? — А ты хочешь рассказать? — вопрос только в полусонной интонации, с которой Мирак высвобождает руку, укладывая её на чужое бедро, мягко поглаживая. Говорить не хочется. Почти тишина успокаивает мысли и стирает остатки кошмара. Они стали приходить чаще, но это скорее случайность вампирского бытия, чем что-то привычное. Почти привык он есть во снах покрытую опарышами гниль, стоять на коленях перед озером крови с зашитыми губами и гореть живьём, но не... Впрочем, не важно. Это кошмар от его памяти, а не от проклятия. Лучше бы был очередной кошмар с кровью, гнилью и гноем, чем это, но ему выбора не давали. — Иногда... — Рей начинает и давится. — Если тебе нужно время, чтобы собраться с мыслями, можешь брать его сколько тебе нужно. Я подожду. И я буду рядом. Слабая улыбка появляется на губах прежде, чем Последний Драконорождённый успевает её заметить. — Спасибо.