Дар

      Трандуил шёл, а холодный туман всё не кончался и не кончался. Какая сырость. Неужели смерть выглядит вот так? Он брёл вперёд, не зная толком от чего отталкивается ногами, ибо земли под ними не было. Равно как и неба не было над его головой. Души искали свой путь до чертогов Мандоса, и он был сейчас одной из них.       Сколько времени прошло на земле? Минули ли уже третьи сутки? Близок ли он к Загробному царству, или так и будет скитаться среди тумана до конца мира, одинокий и покинутый? Временами ему казалось, что он слышит чей-то голос. Кто-то будто бы звал его, окликая. То в отчаянии, то со страстью, то скорбно. Голоса были разными. Но только эльф пытался вслушаться в них, как они растворялись в тумане.       Король уже задумался о том, каково это, свыкнуться с мыслью, что всё, что его теперь окружает, и есть его конец. Как внезапно молочная дымка стала рассеиваться. Туман расступался, а Трандуил не заметил, как ноги его теперь стали ступать по твёрдым плитам пола. Он оказался в странном месте — огромном каменном зале, уставленном колоннами. Богато изготовленном, но неприветливом. Отчуждённость чувствовалась здесь во всём, а замёрзнуть можно было, казалось, от одних только здешних красок: тусклых синих и забвения зелёных. Странность же была в том, что холод и мрак стен были отчасти спрятаны за внушительного размера гобеленами, вытканными искусно и почти радостно. Всё вместе это выглядело так, будто берлогу безбрачного холостяка пыталась украсить своей нежной рукой влюблённая женщина.          Он на месте, понял Трандуил. Зал был Чертогами Мандоса, а гобелены наверняка принадлежали жене владыки — Вайрэ.       Его душа здесь. На суде.       Эльф шагал, оглядываясь и предполагая, в какую же часть зала ему направиться. Отсюда он смотрелся бесконечным, во все возможные стороны, и не было похоже, что кроме одиноких душ, скитающихся где-то вдалеке, здесь присутствует хозяин.       Словно в ответ на эти мысли, прямо перед эльфом из ниоткуда возник внушительный каменный трон. Он был велик, а тот, кто восседал на нём, превосходил ростом и великанов. Статная фигура на троне была закутана в плащ, а голову покрывал капюшон, подставляя голубоватому свету только нижнюю часть лица.       — Ты знаешь, кто перед тобой? — размеренно и холодно спросил Валар.        Трандуил склонил колено и голову.       — Ты Владыка Мёртвых, — ответил он, поднимаясь на ноги после приветствия.       — Я судья, — добавил Мандос. — Ведомо ли тебе, что моя воля — есть воля самого Манве, величайшего из Айнур?       — Да.       — Хорошо. На пути сюда ты слышал голоса в тумане. Расскажи мне про них.       Эльф задумался.       — Они показались мне знакомыми. Я искал их слухом... Но упускал.       — Я редко вижу, чтобы после смерти кого-то звали обратно на землю Арды с таким отчаянием. Обычно души проходят туман очищения в тишине и глухоте. Они приходят сюда свободными от оков подлунного мира и готовыми. Но ты...Ты всё ещё полон земных страстей.       Трандуилу не нужно было видеть лицо под накидкой, чтобы почуять его недовольство и понять, что Владыка Мёртвых нахмурился.       — Считаешь, ты могущественнее самой смерти? — вопросил Мандос. — Считаешь, что тебе по силам одолеть её?       — Ничего подобного не было у меня на уме, — честно признался эльф, смущённый таким предположением.       Мандос замолчал на какое-то время, а затем вновь заговорил.       — Боль утраты оказалась штормом, а предательство расщепило тебя надвое.       Трандуил сомкнул веки. Всё сказанное было правдой.       — Трандуил из синдар Дориата, сын эльфа Орофера и майар Филаэтиль, признаёшь ли ты, что едва не отдал свою душу в услужение тьме?       Душа, над которой здешний повелитель явно имел власть, заболела.       — Признаю... — сокрушенно ответил Трандуил.       — Признаёшь ли ты, что предал доверие, оказанное тебе сородичами?       Тяжесть тысяч оков навалилась на плечи царя.       — Признаю, — произнёс он.       — Признаёшь ли ты, что перед самой своей смертью предал и того, кто доверился тебе без остатка?       Словно путы скрутили горло короля, сдавили, так тяжело было ему вымолвить слово.       — Признаю.       — Признаёшь ли ты, наконец, что предал с тем и самого себя?       Едва слышный вздох сорвался с приоткрытых губ эльфа. Глаза смотрели в пустоту. Слёзы бежали по его щекам. Слишком горячие для этого холодного мира.       — Признаю, — ответил он.       — В обмен на то, — безмилостно продолжил Мандос, — как поступил с собой и со своими близкими, ты спас без счёту жизней тех, кто ходит по земле Арды.       И эти слова являлись правдой. Но короля они не утешили.       — Виной смерти одних и жизни других — муки твоей совести. Однако жертва, принесённая тобой, оценивается нами как великая и идущая из искренности. Своим деянием ты покрыл свой грех перед народом эльфов и перед той частью себя, что радеет о них, — вынес вердикт Владыка Мёртвых. — Судить же за твои грехи перед порождениями Мелькора я не властен. Ибо случилось такое впервые, чтобы кто-то был виновен пред ними, а не они пред нами. Этот грех остаётся на тебе отныне лишь твоим бременем. Скажи, понял ли ты мои слова?       — Я понял твои слова, — произнёс эльф, с трудом уняв горечь.       — Какие желания у тебя остались? — продолжил Валар. — О чём жалеешь, оказавшись тут и представ передо мной? Говори, дитя. Но знай, за обман в моём царстве воздаётся забвением.       Вздохнув и уняв дрожь, Трандуил заговорил.           — Я жалею, что не был честен с сыном. Я... крепко обнял бы его, будь я вновь там, рядом с ним.       — Если бы только время можно было повернуть назад, — довольно мрачно, но при том нараспев, произнёс голос под капюшоном.       — Это невозможно, — ответил Трандуил.       — Верно. Что ещё? Другие желания? Или мне стоит сказать желание?       Трандуил огляделся кругом, отвлекая самого себя от слов, что готовились вот-вот вырваться. Резные колонны тянулись снизу вверх, как стволы деревьев. Так выглядел бы лес, если бы его сажали по линейке.       — Я... — начал эльф. — Если бы я только мог увидеть его. Ещё хоть раз!       Сказанное внезапно прозвучало так отчаянно и страстно, что Мандос даже поднял выше сокрытую капюшоном голову.       — Ты стремишься к нему даже после того, что ему сделал? И в тебе нет страха? — с интересом вопросил Владыка Мёртвых.              — Я мёртв, — жёстко ответил Трандуил. — Страх? Если испытывать его значило бы снова стоять перед ним, я был бы рад дрожать от страха. Но я мёртв. На этом всё.       Эльф склонил голову и закрыл глаза. Ах, если бы только сознание могло покинуть его, как птицы покидают весной свои гнёзда. Ах, если бы все чувства, что терзали, оставили его наконец.       — Не думаешь же ты и вправду, что отправишься со мной гулять по загробному миру? — неожиданно спросил голос сверху.       Трандуил непонимающе возвёл глаза к Владыке.       — Разве я здесь не для этого? Разве я не мёртв, чтобы вступить в твои владения?       — Мёртв, — кивнул Мандос. — Но разве не ты принял в дар чужое сердце? Разве не ты повязал себя клятвой сохранить его и исполнил обещанное?       — «Сердце»? — Трандуил устремил изумлённый взор ввысь к скрытому в вышине лицу.       — Оно бьётся, — подтвердил Валар. — Ведь ты его спас. Оно держит тебя. И держит накрепко.       Король эльфов замер на месте, не смея надеяться, но при том надеясь. Мандос продолжил:       — Ты позволил привязать себя к земле Арды силам, разорвать которые я не властен. Ты вернёшься туда.       Уже готовый было проститься со своими чувствами, Трандуил схватился теперь за них всех разом.       — Камень-сердце привязал меня? Что он такое?       Мандос недовольно и медленно вздохнул.       — В нём заключена моя сила, но извращённая тьмой, с тем, чтобы стать мне неподвластной. Видишь ли, дитя, создатель всего сущего, Эру Илуватар, наградил меня редким даром — я могу воскрешать к жизни то, что мертво. Когда-то Мелькор, будь его имя проклято вовеки, украл обманом часть моей силы. Из всех Валар он льстец и завистник был такой один. Но в хитрости своей он стал поистине непревзойдён. Он притворился любознательным и робким учеником, чтобы вызнать мои секреты. Он не узнал их, но успел похитить мои силы. То были лишь крохи. Он поселил их в кристаллы и раздал своим самым могучим орочьим военачальникам, чтобы те и после смерти могли воскреснуть и вновь служить ему. Такие слухи доносил нам ветер. Но Мелькор был изгнан. С тех пор прошли тысячи лет. Камни давно истратили себя и закончились. Так мы думали. Но, похоже, несколько уцелело.       На какое-то время Трандуил лишился дара речи. Бредя сюда в тумане, он не мог предположить, что узнает нечто подобное.       — Но... Но если всё так, — вымолвил он в волнении, — то как же мне вернуться?       — Ты возвратишься туда, где лежит твоё сердце.       — Моё сердце?       — Разве ты не получал таковое в дар?       «Красный рубин», — мелькнуло в памяти вспышкой. Владыка Мёртвых вдруг заговорил отчуждённо.       — Намо — второе моё имя, и свой суд я исполнил. Твоя жертва принята, а грех твой прощён.       После этих слов всё, что было кругом, померкло, и король не видел более ни Чертогов усопших, ни гобеленов, ни трона.  

· · • • • ✤ • • • · ·

        Через мгновение Трандуил распахнул глаза, а ещё через мгновение понял, что сопроводил это действие криком. По всей видимости, все неизбежно приходили в этот мир с криком. Даже те, кто был здесь уже не впервые.           Миг назад всё его существо словно сжалось в ничто, а теперь он вновь мог чувствовать, двигаться, слышать и говорить. Взять себя в руки в сей же час не получилось. Разве можно успокоить свою грудь, когда не можешь надышаться?       Руки ощутили ладонями шершавый камень пола. Да, король лежал на полу, в своих покоях. Точнее, его величество находился почти под кроватью. Вероятно, красный рубин, который однажды так поэтично сравнили с его живым сердцем, закатился под ложе в тот день, когда король сгоряча ссыпал драгоценные дары на пол. Сам камень лежал тут же. Вернее на месте были лишь его багряные осколки, так похожие на драгоценную скорлупу.       Король был наг, но в скорости оделся. Сердце, вновь обретённое, колотилось о рёбра неистово. Цветы в спальне оживали! Иссохшие лианы вновь набухали и зеленели. Пионы, розы и бутоны прочих цветов поднимали свои поникшие головы прямо на глазах. Они тянулись к свету. Они сохранились. Скорее к реке у ив, проверить другой камень! Но сначала... Король огляделся на беспорядок и, даже не думая ничего менять, кинулся на поиски сына.          Креад, что оказался по ту сторону двери, увидев воскресшего из мёртвых короля, натурально потерял не только дар речи, но и способность к стоянию на ногах, ибо тут же с них рухнул. Упав же, он теперь обнимал руками королевские подолы и рыдал так громко, как не делают того даже мастеровитые плакальщицы на самых дорогих похоронах. Ни слова из себя он вымолвить не мог, окромя взахлёбных рыданий. На эмоциях речь, ни человеческая, ни эльфийская ему совсем не давалась. Утешив юношу, тепло его обняв и успокоив его разум магией, Трандуил продолжил свой торопливый путь. Минуя главные залы дворца, он спускался по ступеням, как вдруг услышал знакомое:       — Отец!       Леголас взирал на него с лестницы, и король готов был поклясться, ни красные глаза сына, ни синяки под ними не были игрой теней. Кинувшись к отцу, царевич обхватил его руками и сжал в объятии. Трандуил же от души прижал к себе сына в ответ. Так стояли они, не желая отпускать друг друга, пока руки их не затекли.       Леголас беспрестанно бормотал в плечо родителю извинения. Винился он за всё: за то, что в сердцах оставил дворец, за то, что не был терпелив, за то, что продолжал дышать, пока отец, пожертвовав собой, унёс на тот свет тысячи врагов, за то, что был и не был, за то и за это.       Остановив его, король просил теперь прощения у сына сам впервые за всё время. Исчерпав же извинения и убедившись, что оба они здравствуют и вновь есть друг подле друга, они отстранились на шаг.       — Я молил великого Мандоса, Манве и самого Эру Илуватара, — признался Леголас. — Молил каждый день о том, чтобы они были справедливы и вернули мне отца. Я звал тебя.              — Я знаю, сын, — мягко улыбнулся ему король. — Я слышал твой голос.       — Но что произошло? Как ты решился на такое? Почему?! И как воскрес из мёртвых?       — Я должен рассказать тебе многое. — Склонил голову царь, и лёгкая тень набежала на его лицо. — Это будет долгая история, сын мой. А когда ты дослушаешь её... сможешь отказаться от меня, если сочтёшь нужным.       Леголас уже распахнул было рот, вероятно, готовый сказать отцу, что никогда и ни за что не откажется от него. Но, внезапно, всё же такой повзрослевший за последнее время, он смолчал. И просто кивнул.       Разговор вышел гораздо короче, чем Трандуил того ожидал. Под сенью желтеющей дубовой рощи, он поведал сыну о своих злоключениях, разведке в Дол Гулдуре и своей связи с Азогом Осквернителем. Однако решив всё же пощадить сына, король умерил откровенность и упомянул лишь, что связь эта была «дружеской». Поверить в такие взаимоотношения что дружеские, что нет, царевичу, похоже, было сложно. Впрочем, трепетное и доброе сердце его оказалось готово принять любые новости и искренность отца, редкую, как нефритовый жемчуг. В ответ же царевич поведал королю о том, как силами Белого Совета был изгнан из крепости Саурон. Дух его потерял в этих землях влияние над своими приспешниками и исчез.       — Вели передать мои слова Тауриэли, — произнёс король. — Я снимаю запрет. Зеленолесье — её дом. Я не отниму его.       Глаза сына вспыхнули чем-то светлым, а сам он склонил голову в почтительном поклоне.       — Спасибо, отец.       Фиа праздновал возвращение хозяина по-своему — он то и дело складывал ему на плечо свою большую голову и боялся отойти от него теперь даже на два шага.       Леголас отправился готовить дворец к пиршеству и объявить счастливую весть. Трандуил же, простившись с сыном, оседлал верного Фиа и поскакал к месту, где ивы косами подметали землю.  

· · • • • ✤ • • • · ·

      У реки, как и прежде, было тихо. Лишь ивы окончательно теперь поменяли свой цвет. Трандуил разводил руками их жёлтые гривы. Слышнее сделалось собственное неугомонное сердце. Что если... Нет. Стараясь не думать о разрушающем спокойствие «если», он сосредоточился на том, чтобы переставлять ноги. Даже столь простое действие потребовало от него мужества, особенно теперь, когда он приблизился к месту, где закопал чужое «сердце».       Земля была раскидана. Чёрный кристалл в ямке был треснут и пуст. Король огляделся в волнении. Где же тот, кто появился из него?       В тени позади золотистых ив кто-то был. Трандуил почувствовал зверя, а вскоре разглядел и белую шерсть.       — Dagal? — воскликнул он.       Варг оскалил длинные и острые зубы, глаза хищно блеснули в тени, и король никогда не подумал бы прежде, что однажды будет так рад его видеть. Он шагнул навстречу волку. Зверь зарычал, вздыбливая шерсть на загривке, но совсем скоро спрятал клыки. Коснуться себя варг не дал, но, покружив вокруг, повлёк короля за собой в чащу.       Трандуил следовал за ним. Зверь брёл, неторопливо опуская тяжёлые лапы на сухой осенний лист, и вскоре вывел царя к Тёмным горам. Деревья здесь обступали скалы, а впереди Трандуил увидел вход в пещеру. Внутри горел огонь.       Руки короля сжали ткани рукавов в кулаки. Золотые волосы падали на золотую же нить вышивки. Сейчас он был — осень. Каждый шаг разгонял волнение внутри. Собравшись с силами, Трандуил ступил на каменный пол пещеры.       Внутри, в углублении, горел костёр. Накиданные поодаль шкуры выдавали в хозяине пещеры охотника. В глубине кто-то, судя по монотонному лязгу, точил сталь. Через мгновение звук пропал, а тот, кто сидел в тени, очевидно почуяв гостя, вышел к огню.       Они поглядели друг на друга. Трандуила во всю мощь охватило чувство, что подавляемо было им неделями. Боясь его до дрожи, эльф вскинул подбородок ввысь и сжал губы. Но эта жалкая борьба делу не помогла, и снаружи хлынул дождь.       Азог же вглядывался в короля с таким безумным сосредоточением, как будто эта встреча была их первой. Изрезанное, бледное лицо орка то раздувало ноздри, то казалось беспомощным, то вновь отражало ярость. На миг сделалось похоже, что будь в пещере что громить, она, вероятно, была бы разгромлена.       — Ты! — хрипло выдохнул он. — Ты заставил меня ждать!       Взволнованно он то подавался вперёд, то отступал назад на два шага, словно боясь себя и того, что может сделать.       — Kukudat сказали мне, что ты мёртв! Никто бы не выжил после того, что было! Даже ты! Но почему так долго? Я жду тебя здесь три дня и половину от четвёртого. Дворец был в трауре!       Азог то двигался к свету, то удалялся снова в тень.       — Гундабад... То, что ты сделал... — вдыхал он, вздымая широкую грудь. — Ты перехитрил меня.       От прозвучавшего обличения было не увернуться. Как и от сурового взгляда Бледного Орка.       — Теперь я здесь, — произнёс король, готовый к худшему. — Ты хочешь сразиться со мной?       Где-то позади капли грохотали о сухие листья.       — Если бы ты пришёл сюда в первый день, — проговорил Азог медленно и теперь явно выбирая слова, — тебе пришлось бы трудно. Но сейчас я не хочу с тобой биться.       Лишь произнеся это вслух, он перестал рвано и взволнованно вышагивать от стены к стене.       — Болг выжил, — продолжил орк. — Бестолочь спас сам себя, отпросившись в тот день с отрядом в Серые горы.       Подступив ближе к свету, он замер, песочно-белый, как настоящий горный доломит.       — Признай, ты проник сюда магией? — указал он рукой на свою голову. — Я чувствую перемены.       — Что это за перемены?       — Прежде кто-то внутри подгонял меня, так бьют хлысты надсмотрщиков, торопил.       — Это магия Саурона, — объяснил эльф. — Он обольщает души и проникает в разум. А уже там вкладывает нужные ему мысли и обещает выгоду.       — Сейчас этого нет.       — Белый Совет изгнал его.       — Хм... — протянул орк, вздохнув, как показалось царю, глубоко и до странности спокойно. Освобождённо.       Они вновь глядели друг на друга. Жадно. Дико.       — Когда ты не явился к реке, — вдруг произнёс орк горько, — в тот день... я узнал о боли новое.                  — Azog…       — Подойди, Nidh, — сдался тот. — Я хочу трахать тебя больше, чем дышать.       Трандуил вдохнул резче. Тяжесть стала отступать: Азог не хотел его смерти и, судя по последней фразе, явно оставался самим собой. Дождь в ту же секунду отступил, а вышедшее солнце ярко зажгло золото осенней листвы.       Через секунду он уже тонул в чужом объятии, прижимая к себе твёрдое тело. Он был водою, бьющейся о камень и обволакивающей его. Он был волной, ласкающей скалистый риф. Богатые ткани упали вниз и орк приник ртом к его плечу. Он целовал кожу, прижимался лицом к шее, и эльф почуял в любовнике дрожь. Была ли это дрожь вожделения, волнения или какой-то иной трепет, но король знал одно: виной ей был не холод.       Нагой и стройный, тёплый и вожделеющий, эльф прижался к чужим губам с той нежностью, которой раньше ещё не испытывал. В ответ и его прижимали к себе по-особому. Орк держал его одной рукой, лаская ладонью спину. Губы же касались то одного острого уха короля, то другого. Язык приникал то к одной стороне шеи, то перебегал к другой. Он будто бы не мог утолить голод, поверить в то, что было перед ним, и боялся выпустить это даже на миг.       Так же ненасытно касался его и царь. Мужественные, суровые черты, такие грубые, каких у эльфов не бывает. Розоватые шрамы. Каменные бугры мышц. Он не мог насытиться этим. Таким непохожим. Таким жёстким. Таким своим. Влажная головка члена тёрлась об орочий твёрдый живот. Король втянул воздух через зубы. Это трение едва не заставило его кончить. Разум хотел замедлить процесс, но бёдра сами вскинулись вперёд. Долгий стон разлился по пещере.       Оба осели на колени. Ладонь орка накрыла его пах, чуть сжав яйца, нежно оттянула мошонку вниз, а затем взяла член в кулак. Губы накрыли рот короля, язык проник внутрь, рука принялась дрочить. Трандуил мычал в чужой рот. Бёдра вталкивали член в кулак. Когда до пика оставалась пара вздохов, Азог убрал руку.       — Нет... — протестующе зашептал эльф сам не свой. — Продолжай. Прошу... Продолжай...       Он так жаждал выплеснуться, что потянулся закончить начатое собственными руками, но орк убрал их.       — Погоди... — прозвучал рядом его хриплый шёпот. — Не касайся себя. Не так. Без рук.       Король почувствовал, как обе его руки теперь удерживают сзади. А чужой рот стал спускаться от его шеи вниз, к груди. Король откинул голову назад. Тонкая золотая тиара соскользнула с его волос на пол. Пик был так близок, что любые касания орка ощущались острее в тысячу раз. Когда широкий язык обвёл сосок, а рот вобрал его в себя, эльф вскрикнул, дёрнулся и в изнеможении кончил. Изливался он, выстанывая слова, которые не вспомнил бы потом, даже если бы захотел. Удовольствие, к которому его привели, было для него совсем новым и острым до невероятия.       Руки, оказавшись на свободе, сразу же обхватили чужой тяжёлый и давно восставший член. Склонившись вниз в ещё не покинувшей его неге и упоении, он насадился на него ртом. Сверху донеслось рычание и хриплые стоны.       На голову короля вдруг вернулась тиара. Орк опустил её на место и, прижав к голове, мягко надавил вниз. Член скользнул глубже, заполня весь рот.       — Zash, ranbish… Zash.       Сделав ещё несколько глубоких движений вдоль ствола, эльф высвободился. Дальнейшие желания у обоих, по всей видимости, совпали, потому что они устремились друг к другу, не сговариваясь и не медля.       Эльф крепко обхватил чужое туловище ногами, а руками сжал широкие белые плечи. Азог же, удерживая короля почти на весу, принялся опускать его на свой член. Медленно и до конца. Из груди короля вырвался стон.         Азог сорвался на движение первым. Сначала он подкидывал бёдра вполсилы, а затем стал вбиваться быстро. Шлепки кожи о кожу сразу заполнили собой пещеру. Вздохи стали рваными. Трение внутри сводило короля с ума. Его опрокинули на спину и стали брать в мгновение так быстро и сильно, что стоны заменились криками. Растворяясь в этой страсти, с красными щеками и разметанными волосами, притягивая к себе любовника за шею, он кончал. Толчки внутри прекратились. Бёдра ударились о бёдра ещё лишь несколько раз, и Азог излился следом.       Прижавшись друг к другу так, что, казалось, ещё немного и они стали бы одним целым, они лежали в молчании. Белая шершавая рука перебирала пальцами золотистые волосы царя. Трандуил же ленно касался губами бровей орка. Он наслаждался их общим томлением и блаженной усталостью и чувствовал рёбрами стук чужого живого сердца.       — Ты знал про камни? — спросил он орка. — Знал, что они возвращают к жизни?       Азог приоткрыл сомкнутые глаза.       — Да, — ответил он.       Король крепче обнял его, обвив большую голову руками.       — Саурона нет. Что теперь будешь делать?       — У меня есть незаконченные дела, — ответил орк.       — Какие?       — Башка Торина, сына козы и отца его барана, всё ещё у него на плечах, — сурово произнёс Азог, давая понять своим тоном, что терпеть такое просто недопустимо.       От такой яркой характеристики родителей Торина Дубощита король не удержал смешка.       — Он воцарился под горой, — оповестил он орка. — Из того, что мне рассказал мой сын, дракон Смауг мёртв.       — Я знаю об этом, — ответил Азог.       — Собираешься воевать с Эребором в одиночку?       — На юге Мглистых гор живёт два племени сильных uruk. Пришло время напомнить им о себе.       — Путь воина, — прошептал король, лаская чужие уши.       Белые лилии, яркие и нежные, как полуденный свет, появившиеся из ниоткуда, обрамляли их ложе из шкур.       — Я буду возвращаться оттуда трижды в неделю, — предупредил Азог. — Так что будь здесь.       — Может, мне ещё и за чудищем твоим присмотреть? — усмехнулся король.       — Нет. Болг может о себе позаботиться.       — Я имел в виду Демона.       — Это место — позор, — обвёл пещеру рукой орк. — Есть у тебя те, кто работает с камнем? Тащи их сюда.       — Даже так? Что ещё мне сделать?       На миг орк задумался, после чего, полный серьёзности, ответил:       — Можешь отсосать мне ещё раз.       Трандуил попытался оттолкнуть от себя его тяжёлое тело, но не преуспел в этом, и в конце концов улёгся обратно. Пальцы орка ласкали его длинную, согнутую в колене ногу.       — Ммм... — в удовольствии протянул Азог.       — Что такое? — тихо спросил царь.       — Сегодня буду спать, — ответил тот. — Наконец.       — Потому, что я здесь? — уточнил эльф.       — Да, — почти выдохнул Азог. А потом, внезапно для короля, орк с горы Гундабад произнёс на эльфийском синдарине: — Ce nín hun.       Этот грубоватый акцент, эти три капли языка светлых эльфов с его уст, эта надломленная нежность — всё это проникло в душу Трандуилу и осталось там. Лилии расступились, чтобы позволить пещере вокруг покрыться красными, как кровь, и как самое страстное признание, тюльпанами.