Борьба за разум

И я пойман с поличным Как с перебитыми крыльями птичка. Мне понять бы, как вылечить трещины в сердце, А все остальное — вторично.

pyrokinesis — ENIGMA

V

— Волков мертв. Сергею кажется, что это шутка. Такое до ужаса скверное издевательство. Поворачивается будто в замедленной съемке к Игорю. Как бы ему хотелось, чтобы сердце остановилось и перестало разгонять кровь по венам. Зачем же оно нужно, раз принадлежит мертвецу. — Не знаю, с чего ты решил, что Олег жив, — голос Грома бьет по черепной коробке, — у меня тут документы, подтверждающие его смерть. И сует в руки Разумовского увесистую папку. — У меня только один вопрос, — задумчиво произносит Игорь, — кого ты тогда звал в Летнем саду? Голова пульсирует, кажется, вот-вот разорвется. Сергей каким-то неведомым образом все еще удерживает папку. Не открывает, моргает и смотрит на номер дела. Разве Олег может быть мертвым? Нет, нет, нет! Вот же он, буквально за стеной, открой дверь, протяни руку, укрой в своих объятиях, и не отпускай, не отпускай. Разве где-то мог лежать его труп? Сергей осторожно поддевает картон, открывает первую страничку. Прикрепленная скрепка удерживает фотографию. Темный колючий ежик на голове, и взгляд, такой живой, такой родной, такой знакомый и далекий. Как же давно он не видел его карие глаза. Одергивает себя, когда понимает, что смотрит на фотографию слишком долго. Спускается дальше, вчитываясь в каждую деталь. Базовые показатели: возраст, вес, рост, а вот дата рождения. А за ней напечатаны слова «дата смерти». Смотрит на эти буквы, пытается разобрать их значение, переводит взгляд на то, что стоит после подчеркнутых слов. Погиб. Из рук выпадает папка, листы разлетаются по столу в хаотичном порядке. В глазах темнеет, скручивает живот, невыносимо пульсирует в висках. Не слышит, как Игорь что-то говорит, как он повышает голос, не видит, как он начинает размахивать руками. Пустота. Падает прямо туда, в глубокую яму без конца. Разве он может жить в мире, где нет Олега? Тянется к столу, где, по его мнению, находятся разбросанные бумаги. На ощупь сгребает их. Его хватают за волосы и поднимают. Свет режет, не дает разглядеть плывущее лицо Грома. У него шевелятся губы, он определенно что-то говорит. Не разобрать. Игорь щелкает пальцами перед Разумовским, привлекая его внимание. У Сергея полуоткрыты глаза, но зрачков не видно, его трясет, очевидно не понимает, о чем говорит майор. Похоже на полуобморочное состояние. Нет никакого желания помогать преступнику, который сжег заживо немалое количество людей. Человеку, по вине которого царят беспорядки на улицах Питера. Гром плюет на собственные принципы. Было бы славно иметь при себе книжку с названием «Первая помощь при обмороке», но приходится копаться в мозгах. Гром легонько толкает Сергея за плечо, и тот падает на диван. Игорь смотрит на огромные окна во всю стену, не понимает, можно ли их как-то открыть. «Обеспечьте приток свежего воздуха», — написано в инструкции. Если бы он знал как. Игорь срывается с места и оглядывается. У Разумовского должны же быть какие-то помощники? Неужели он работает один в своей башне? — Тут есть вообще кто-нибудь? — Игорь идет к стеклянной двери, но не успевает открыть ее. — Вам чем-то помочь? Майор дергается и даже успевает принять боевую стойку, перед тем как понять, что произнесенная фраза исходит от искусственной помощницы Разумовского. — Вас приветствует Марго, искусственный интеллект приложения «Vmeste». Чем могу быть полезна? Игорь расслабляет кулаки и выдыхает вместе с неразборчивым потоком слов. Встряхивает головой и спрашивает, где тут можно набрать воды. — Как выйдете из офиса, пройдите прямо, вы увидите кулер с водой. — А в самом офисе не догадались поставить? — ворчит Гром. Возможно, стоило все-таки остаться рядом с Разумовским или вызвать скорую или вообще не приходить без ордера и получить разрешение на обыск. Может, надо было послушать напарника и не совать нос в дело, которое было в чужом распоряжении. Но когда Игорь Гром следовал правилам? Жалко не было в его арсенале книги с названием «Что делать, если видишь человека, разговаривающего с пустотой?». Она определенно пригодилась бы. — Что за?.. Он держит в руке пластиковый стаканчик, вода немного плескается, отражая свет ламп. Разумовский обхватывает себя руками и смотрит, смотрит, смотрит. А потом вдруг говорит: — Он сказал, ты мертв, — и перемещает взгляд на Игоря. Гром моргает несколько раз, сжимает пластик сильнее. Вода течет по пальцам, попадая на рукав куртки. Стоило остаться дома. Игра. Постановка для одного зрителя. Или, может, для двух, Игорь затрудняется ответить. Сергей накрывает уши руками и молит остановиться. Сжимается в диван, упирается локтями в подушки, зажмуривает глаза и молит, молит, молит. По лицу стекают мелкие слезы. — Заткнись! Заткнись! Он мертв! Мертв! Сергею кажется, что это шутка. Такое до ужаса скверное издевательство. Он срывает голос, хватает себя за волосы, резко тянет, чтобы почувствовать боль. — Тебе было одиноко, и появился я. Смех мертвого друга снова наполняет комнату. Голос кажется таким реальным, будто Олег все еще жив и стоит прямо рядом с ним. — Заткнись! Ты мертв! Почему он видит темные вороньим перья? Почему кошмары из детства преследуют его? Разве они не должны были остаться там, в прошлой жизни? Сергей и сам прекрасно знает ответ. Знает, что игры с собственным сознанием когда-то дали бы сбой. Знает, что собственная выдумка вскоре обернулась бы ему горем. Знает, что не стоило прокручивать в голове образ любимого человека после получения на него похоронки. — Ты же сам хотел сделать жизнь в нашем городе лучше. Невозможно вырастить цветущий сад в месте, усеянном сорняками. Всему требуется перезагрузка. Мир кружится, как калейдоскоп, цвета расплываются, звуки превращаются в неприятный гул. Сердце колотится в груди, будто пытается вырваться наружу, каждый удар отдается болезненной пульсацией в висках. Воздух густой, тяжелый, его не хватает, легкие горят, каждый вдох вызывает приступ душного кашля. — Ты так ненавидел богачей, отравляющих наш город! Руки и ноги дрожат, мышцы напрягаются до спазма, тело пронизывает холодная волна страха. Мысли путаются, перемешиваются, напоминая беспорядочный поток мусора. Бесконтрольную панику. — Ты бы не справился без меня! Всепоглощающий страх, чувство беспомощности. Позади отдаленно напоминающего Олега образа шевелится тень, укутанная в перья. Звуки усиливаются, превращаются в пронзительные крики. Запах дыма и крови приходит из неоткуда, окружая плотным кольцом. Рыдания сменяются бесшумным отчаянием. Он был ничем. Он был никем без него. Беспомощным существом, погруженным в бесконечный океан паники и страха. Свет режет глаза, слишком яркий, слишком белый. Разумовский приоткрывает веки, щурясь от резкой боли в голове. Белые простыни, белые стены. В голове гудит пустота. — Вы в безопасности, — слышит, будто находится под водой. Сергей заторможенно кивает. Последнее, что он помнит, — серая туманность в сознании, неясные очертания, затерянные в дымке забытья. Пытается сосредоточиться, восстановить цепь событий. — Вас доставили сюда примерно десять часов назад с признаками истощения нервной системы, — рассказывает медсестра, а затем быстро добавляет. — Но не переживайте, долго вы тут не задержитесь. — А… — голос не поддается, приходится кашлять. — Кто позвонил в скорую? — Майор Игорь Гром. Разумовский остается один с этим пугающим неведением. Обрывки памяти возвращаются тягучей вязью: чувство бесконечного страха, пульсирующая боль в висках, затрудненное дыхание, кружащийся мир. Фрагментарные картинки, словно бледные тени, мелькают перед глазами. Ускользает что-то столь важное, будто песок утекает сквозь пальцы. Внутри по-прежнему туман, покрытый тонким налетом тревоги. Он снова проваливается в сон. Чей-то голос будит его, заставляя разлепить глаза. Разумовский пытается разглядеть буквы на бейджике. Вчитывается: психиатр Вениамин Самуилович Рубинштейн. Проницательный цепкий взгляд из-под очков. Врач садится на стул напротив кровати, где лежит Разумовский, еще слабый и сбитый с толку. — Сергей, — начинает спокойным, ровным голосом, — могу я поговорить с вами о вашем состоянии? Вы сможете сейчас воспринимать информацию? Подтверждением служит слабый кивок. — Ваш организм, — продолжает психиатр, не торопясь, — реагирует на пережитый опыт. Психика пытается справиться с произошедшим, но увы… — театрально вздыхает. — Поэтому появляются различные симптомы, включая, — делает небольшую паузу, с прищуром наблюдая за реакцией, — галлюцинации, которые, как я полагаю, связаны со смертью близкого человека. Разумовский внимательно слушает, взгляд сосредоточен. Постепенно, как капли воды, наполняющие пустую чашу, в сознание возвращается память. Воспоминания. Сначала разрозненные, хаотичные, как кадры сломанного фильма. Вспышки янтарного света, резкая боль в груди, размывающееся лицо. Снова свет, головокружение, навязчивые звуки, как будто внутри его головы играет нестройная оркестровая музыка. Вспоминает парализующий страх, сжимающий его грудь железными тисками. Вспоминает беспомощность, ощущение того, что он уже не владеет ни телом, ни рассудком. Вспоминает, как его затапливает волной паника. Вспоминает крик, бессильный и безутешный. Вспоминает, что Олега больше нет в живых. Пазл собирается по кусочкам, воссоздавая ужасную картину. Он заново проживает испытанное, каждый удар, каждое ощущение, каждая мысль возвращается, пронзая его душу острыми иглами. Дождь хлещет по окнам, барабаня монотонную дробь, которая странным образом совпадает с бешено колотящимся сердцем. В руках белый конверт. Он опускается на диван, ноги подкашиваются. Слова плывут перед глазами, расплываясь в туман горькой реальности. Ударяют, разбивают, искажают окружающий мир. Глухая вина. То и дело прокручивает в голове последние дни перед его отъездом. Он не хотел отпускать его, не хотел. Не смог удержать, не переубедил, а вместо этого лишь отвернулся от самого дорого человека, услышав отказ. Гудок поезда разрезает тишину. Разумовский вздрагивает. Олег вешает тяжелый рюкзак на плечи. На лице вымученная улыбка. Сережа молчит, вцепившись в чужую руку, словно в спасательный круг. — Олеж, подожди… — шепчет, голос дрожит. — Может… может еще поговорим? Хоть немного? В глазах Волкова читается сожаление. — Все будет хорошо, — уверяет, сжимая ладонь Сережи немного сильнее. — Вернусь, ты же знаешь. — Не уходи, — голос едва слышен среди шума. — Останься… Олег мягко освобождает руку. Поспешные объятия на прощание представляются странным бегством. Разумовский видит, как Волков идет к поезду, растворяясь в толпе людей, исчезает в темном проеме вагона. Последняя встреча… Воздух на перроне дрожит, перемешивая запах дыма и чего-то неизбежного. Олег звонит и говорит, что продлевает контракт еще на год. Дождь не утихает. Бьет по окнам, напоминая о неотвратимости времени. Шум бесконечной пустоты. Разумовский сжимает в руках холодный лист бумаги. Чувствует, как мир рушится вокруг него. Месяц. Оставался чертов месяц, и Олег должен был вернуться. Его не останавливает ограничение доступа. Пальцы летят по клавиатуре, набирают строчки кодов, проходят лабиринт данных. Обходит защитные программы, чувствуя каждый удар своего сердца. Захлестывает отчаяние. Теплится последняя надежда. Проходят часы. Экран мигает, подсвечивая строки кода. Он прокручивает реестр, ищет знак, который позволил бы опровергнуть ад. Сидит перед монитором ноутбука, читает данные, взломанные из глубин железной системы. Олег Волков. Погиб при невыясненных обстоятельствах. Яркой надписью, прожигающей, выворачивающей душу, высвечивается на экране. Горечь утраты слишком сильна, чтобы вытерпеть ее в одиночестве. Он смотрит на пустой стакан, отражающий тусклый свет единственной включенной лампы. Рядом, на полу, валяется банка газировки — еще один свидетель затянувшейся потерянности. Простые воспоминания, яркие, болезненно-четкие образы: его смех, улыбка, неповторимый взгляд карих глаз, широкие плечи. Сергей разговаривает, просит совета, хотя прекрасно понимает, что ответа не получит. Мгновенные видения — мелькнувший силуэт в полумраке холла, призрачный шепот за спиной. Сказывается усталость, возможные нервные срывы, причиной которых Разумовский считает подготовку к запуску приложения. Видения становятся все более частыми. Более реальными. Он не бледен, глаза такие же светлые, на лице застыла родная улыбка. Он часто молчит, лишь изредка чужие губы шевелятся, но Разумовский не может разобрать слов. Время от времени ощущает холодную руку на своем плече. Страх переплетается с безутешной тоской. Ночью хуже. Чувствует его присутствие, невнятный шепот. Просыпается в холодном поту, сердце колотится, словно обезумевшая птица в клетке. Разумовский пытается бороться. Пьет успокоительные, ходит к психотерапевту. Врач говорит о галлюцинациях, о посттравматическом стрессе, о необходимости лечения. Разумовский кивает, соглашается. Внутри живет лишь пустота, заполненная призрачным присутствием Олега. В бокале плещутся остатки вина. Он крутит картонную упаковку. Вытаскивает из блистера две белые таблетки, высыпает их на трясущуюся ладонь. Забыться, хотя бы на некоторое время убежать от мучительных мыслей. Поднимает бокал к губам. Запивает успокоительные алкоголем, горькая жидкость обжигает горло. Он прижимает руку ко рту, не давая вырваться кашлю. Еще один бокал вина. Еще две таблетки. Время расплывается, перемешиваясь в какую-то бесформенную массу из вкуса горечи и тумана. Разумовский видит его, стоящего у окна. Такого реального, такого живого, что рука сама тянется к нему. Пальцы упираются в теплую плоть. Он знал, что Олег мертв. Знал, но добровольно забыл. Собственная галлюцинация настолько хорошо пустила корни, что Разумовский не заметил, как она прочно вписалась в его жизнь. Как он перестал отличать реальность от вымысла. Все эти месяцы… Все было ложью. Он видел его всюду. Он подозревал его, считал Чумным Доктором. Обвил призрачными угрозами и ужасом. Нарисовал в своем воображении, придав ему обличье убийцы, вложив в уста ужасающие слова, украсив его действия деталями своих кошмаров. Хаос, творящийся в Санкт-Петербурге, — его вина? Он, Сергей Разумовский, Чумной Доктор? — Галлюцинации — не признак безумия, — дергается, когда слышит спокойный, гипнотический голос Рубинштейна. — Они пропадают со временем, если их причиной были эмоциональные переживания или стресс. В вашем же случае… — замолкает на пару секунд. — Самостоятельно создать устойчивый образ… — произносит задумчиво и — Разумовскому кажется, да? — едва заметно улыбается. — Вы видели его, словно он живой человек, я ведь прав? Слова растекаются по сознанию. Сергей прикрывает глаза. — Необычно… — слышит довольный голос. — Очень интересно.

***

Жара невыносимая, даже в тени полуразрушенного здания. Пыль, поднятая с дороги, щиплет глаза, забивается в зубы. Волков проверяет оружие. Последняя миссия. Последний шанс. После этого — свобода. Или могила. Сирия. Бесконечная пустыня из разрушенных домов и пыльных улиц. Война пропитывает все вокруг, висит в воздухе, в каждом движении, в каждом вздохе. Возглавляемый им отряд — небольшая группка наемников — получает задание: доставить контейнер с неким товаром в определенную точку. Что там внутри, Олег не знает и знать не хочет. Ему платят — он работает. Миссия проходит как по маслу. Они пробираются сквозь разрушенный город, минуя патрули, избегая засад. Достигают точки назначения. Передают контейнер нужным лицам. Им отдают определенную сумму денег. Но что-то не так. Не зря удача, хоть и не всегда в желаемой форме, сопутствует Волкову. Товар был отдан им неделю назад какой-то компанией, причем, по слухам, организация разрабатывала серьезные сверхновые оружия. Возможно, в контейнере что-то такое и было. Рискнуть стоило. Иначе его отряд, включая его самого, станет пешкой в опасной игре. Возможно, придется добровольно прикинуться пешкой. Свобода кажется немного ближе, но остается такой же опасной как лезвие наточенного ножа. Оглядывается на пройденный путь, на бескрайние пески, на место, где скоро останется часть его жизнь. И улыбается уголками губ. Пустыня забрала что-то, но цена свободы слишком высока. Цена, которую он заплатит, чтобы быть рядом с Сережей. Весть о Разумовском ударила как молния, расколовшая безоблачное небо в лучах палящего солнца. Сережа, его лучший друг детства, человек, с которым он делил тайны, мечты, первые сигареты. Сережа, с его невинными глазами и желанием спасти весь мир. Олег закатывает рукав и смотрит на потемневший сплетенный браслет, который когда-то был нежно-голубым. Сережа, с вечно непослушными на ветру волосами, завязывал узелок на запястье Олега, сдувая падающие на глаза пряди. Волков так и не смог подарить свой коричневый браслет. Уже перед отъездом, на перроне, Олег сжал в руке переплетение из ниток каштанового цвета, намереваясь отдать. В последний момент показалось, что Разумовский может расценить украшение как прощальный подарок. У самого Олега осталось напоминание о цвете глаз самого близкого человека. Жизнь, простая и ясная, как зимнее небо над Петербургом. Обгорелый и потертый браслет давно перестал отражать спокойное небо над головой. На него смотрели почерневшие мрачные тучи. Волков такую погоду не любил. Сухие факты, недопустимые доказательства, обвинения в поджогах и пропаганде идей терроризма. Олег чувствует себя так, будто кто-то украл у него часть жизни, часть памяти. Ему необходимо понять, узнать. Не ту информацию, что изложена в новостной сводке, а правду, что скрывается за холодными бегущими строками. Незаконное возвращение, организованное через цепь неопределенных лиц. На руку сыграла та самая организация под названием «HOLT International», занимающаяся разработкой, выпуском и продажей оружия во всем мире. Нужно было доставить заказ в Санкт-Петербург, а их постоянный поставщик неожиданно пропал. Не что иное, как благосклонность судьбы. Волков мог похвастаться мастерством. Преимуществом было и его происхождение. Он знал Питер, вырос там. А еще он знал татарский — Волков ляпнул это просто так, но по каким-то причинам владение языком произвело хорошее впечатление. Он оказался лучшим кандидатом из всего отряда мертвецов на роль посредника. Сначала его отправили на территорию Турции, через человека, чье лицо он никогда не видел, а связь держал через зашифрованные сообщения. Его передавали из рук в руки, как пакет с дорогостоящим товаром, то в Грузии, то в России. На границе — проверка паспорта и быстрый взгляд мнимого пограничника. И все равно чужие документы лежат грузом на душе новой личности. Он был призраком, там, в Сирии, но теперь это чувство преследует его даже в родной стране. Санкт-Петербург встречает промозглой сыростью и серой мглой уличных беспорядков. После выжженной солнцем Сирии погода кажется необычайно темной и давящей, несмотря на конец лета. Обшарпанная квартира в старом спальном районе, в незаметном месте. С потрепанной мебелью и отклеивающимися обоими. Уголок мира за пределами войны. Войны в привычном понимании больше нет. За окнами не гремят настолько громкие взрывы. Плач не режет уши, не отзывается в кровоточащем сердце. Он идет по улицам, рассматривая новые построенные дома, постоянно оглядываясь, ожидая, что кто-то появится из-за угла. Резким выверенным движением кладет ладонь на тазобедренную кость, когда раздаются взрывы петард. Нащупывает пальцами только ткань джинсов. Не находит привычную кобуру. Ночами видит кровь и смерть, погружающие в бессонницу. Много курит. Санкт-Петербург, его родной город, кажется отчужденным. Он лишь призрак, вернувшийся из преисподней и обреченный жить в тени своих воспоминаний. В темноте небольшой квартиры, в глубине своего забытья. Родным кажется только блеклый потухший огонек, запутавшийся в разметавшихся рыжих волосах на белой наволочке.