Борьба за разум

И мне так холодно, холодно, холодно.

Так обо что нынче греться

В мире, состоящем из бедствий?

Что было дорого, все давно порвано.

лампабикт — холодно

IV

После показательных пожаров, взрывов и поджога Летнего дворца Петра I на Разумовского вешают клеймо «подозреваемый». Он перестает спать и стоит на ногах только за счет энергетиков. Волков укоризненно смотрит, а Сергей постоянно отводит взгляд. Их жизнь поменялась. Горящий дворец четко заставил понять, что перед Разумовским стоит убийца. Он умолял Олега остановиться, говорил, что сделает что угодно, лишь бы Чумной Доктор перестал вершить свой суд. Волков же ничего не отвечал, отмахивался и растворялся в тишине офиса башни. Они перестали общаться в реальном мире, но Сергей видел его во снах. Точнее видел маску, за которой скрывался Олег. Уродливый клюв и пылающие огнем глаза, готовые сожрать любого на пути, заставляли просыпаться в мокром поту, шагать в прилипающей к спине футболке в ванную, замечая, как в соседней комнате через запертую дверь проглядывает полоска приглушенного света. Снились ли Олегу кошмары? По этой причине он не спал? Сергей не знает ответа, да и боится спрашивать. За несколько недель Олег вдруг стал чужим. Конечно, они раньше ссорились, как и все подростки, особенно когда Волков лез в драки, а Сергею приходилось потом латать защитника. Но это было так давно. Они выросли, перестали спорить, но между ними возникла огромная стеклянная стена, которую никто не решался разбить. Боялись увидеть руки в осколках и крови? Разумовский не испугался. Сначала бил кулаками изо всей силы, чтобы Волков его услышал, срывал голос, кричал, но ответом ему была тишина. Олег стал похож на призрака, который появлялся, молча смотря на Сергея с укором, и испарялся. Они не выходили на улицу. Совсем. В основном Сергей проводил время за ноутбуком, даже не в офисе, где привычно в руку ложилась банка газировки из автомата, а удобный стол с умным интерфейсом помогал решать проблемы с помощью одного нажатия кнопки. Теперь он предпочитал запираться в комнате, чтобы не видеть чужого взгляда. Взгляда убийцы. Стал бояться. Отходил чуть в сторону, когда Волков приближался. Немного расстояния, чтобы снова начать дышать, когда Олег уйдет. Немного свободного пространства, чтобы снова почувствовать себя живым. В присутствии Волкова Разумовскому казалось, что его душат. Руки начинали трястись, а глаза не могли зацепиться за какой-то объект, картинка плыла, и отчаянно хотелось вдохнуть полной грудью. Но он задыхался, в нос ударял запах гари, хотелось кашлять, горло раздирали колючие шипы, и он ничего не мог сделать, лишь сжимал пальцы, пока все тело дрожало. Что делал в такие моменты Олег, Разумовский никак не мог вспомнить. Во время последнего приступа он точно видел силуэт Волкова. Привычная черная водолазка, достающая почти до подбородка, аккуратная щетина, но что-то было не так. Разумовский вдруг услышал хлопки крыльев, резко повернулся в сторону звука, голова чуть не лопнула из-за острой боли, а затем черная тень проплыла мимо и схватила его за горло. Последнее, что он запомнил, — два желтых пятна. А на следующий день к нему пришел майор Гром, и мир раскололся на части. Пока Игорь обвинял создателя социальной сети «Vmeste» в творившемся хаосе, Разумовский смотрел на позади стоящего Олега. Как Игорь мог не слышать? Как он мог делать вид, что не замечает? Когда Волков развел руками и пошел в сторону холла, Сергей кинулся к нему. Банка газировки выпала из рук, сладкая жидкость разлилась по полу. Разумовского больно приложили лицом к серой плитке, приняли бегство за попытку избежать тюрьмы. Однако следствие еще шло, и дым, казалось, еще висел в воздухе, едкий и жгучий, словно привкус горечи на языке майора Грома. Он помнил, как обходил оцепленную территорию, осматривая обугленные остатки, вдыхая запах гари, пытаясь уловить в нем призрачный след преступника. В отделе полиции на тот момент уже собирали показания посетителей музея, но дело так и не сдвинулось с мертвой точки. Либо Чумной Доктор — а Игорь верил, что это был он — умело скрывался, либо полиция была безнадежно слепа. Следующие несколько часов после поджога прошли в напряженной работе. Каждый свидетель, каждый фрагмент уцелевшего экспоната стали частью мозаики. Пока сотрудники МЧС проводили проверку, устанавливали обстоятельства пожара, выясняли дату и время его возникновения, Игорь шагал по усыпанному осколками асфальту, расчищая путь носком ботинка. Раскаленный воздух витал рядом с бывшим музеем, и каждая минута, проведенная в этом пекле, отдавалась болью в голове. Становилось тошно. Гром отошел подальше от разрушенного здания. Взгляд неожиданно привлекли мусорные баки, стоящие на выходе из сада. Полиция нашла канистры, выброшенные неподалеку от архитектурного памятника. Внутри были обнаружены остатки легковоспламеняющейся жидкости, а на самих емкостях был изображен логотип компании, занимавшейся производством взрывчатых веществ. Подняли документы, связались с организацией через почту, запросили информацию о покупателях. Последний заказ, числившийся под расплывчатой формулировкой «усиление безопасности офиса», оказался на имя Разумовского. Достаточное основание, чтобы посадить под домашний арест как подозреваемого. Волнения не утихли, но пожары действительно прекратились, из-за чего подозрительность Игоря только усилилась, а мнения по поводу виновности владельца сети «Vmeste» укрепились. Гром долго вспоминал поджог в Летнем саду. Обезумевший Разумовский, не замечая никого вокруг себя, всеми силами пытался прорваться в горящее здание, пока Игорь не выхватил его. Что-то было не так. Почему Разумовский не скрылся с места преступления? И то имя, произнесенное хриплым голосом и застрявшее в голове Грома. Может, Разумовский действовал не в одиночку, что-то пошло не по плану, и его сообщник не успел выбежать из обваливающегося музея? Почему же тогда среди жертв никакого Олега спасатели не обнаружили? Гром не мог терпеть непонимания. Детский дом «Радуга» приветствует Игоря неожиданно тепло, несмотря на скверную погоду. Дождь барабанит по крыше, будто по голове. Сколько лет прошло, а этот звук до сих пор отзывается в висках — глухой, монотонный, как стук сердца, остановившегося слишком рано. Он все еще винил себя. Ему сказали, что это был несчастный случай. Что напарник оступился, оружие дало осечку… Лживые сволочи. Игорь слышит шепот его имени. И эта пустота внутри… Незаживающая рана, напоминающая о нем. И дождь. Этот вечный дождь. Но у него был Федор Иванович. Он не пытался заменить ему отца, но постепенно Прокопенко стал для Игоря кем-то важным, своим. Другом, наставником, надежным плечом и опорой. У этих же детей не было никого. Они скитались по кабинетам, брошенные, никому не нужные, скрытые от всего мира в здании на окраине Питера. Они были одни против всех. Игорь смотрит в сторону макушек леса. Вдали виднеются старые дома, в которых давно никто не живет. И как можно было построить детский дом практически посреди леса? Светлое здание с большими окнами, утопающими в зелени, широко улыбается. Несмотря на местоположение, детский дом не был похож ни на один, что Гром представлял себе раньше. В его памяти осталась картинка отваливающихся обоев и падающей на голову штукатурки. Игорь провел там не больше недели, после чего его забрал Федор Иванович. Здесь же не пахло ни старостью, ни сыростью. В светлом и просторном фойе его встречает приятная женщина. Татьяна Михайловна проводит дальше по коридору. Игорь даже теряется в этом огромном помещении, наполненном ярким светом. Они проходят вглубь. По бокам стен стоят застекленные витрины, внутри лежат черновики, рисунки, какие-то другие предметы воспоминаний. — Тут кое-что сохранилось из детства Сережи. Он отговаривал, но я настояла, все-таки он столько для нас сделал, — воспитательница достает исписанную тетрадь и передает Грому. Поля изрисованы. Неровные клочки бумаги оказываются всунутыми в тетрадь Разумовского. На оторванных краях красуются квадраты, треугольники, фигуры, которые Игорь не может разобрать, просто зачеркнутые линии и всякая бессмысленная чепуха. На некоторых страничках Игорь замечает перья, а также остроконечный клюв, который прокалывает дыру прямо в обожженном правом нижнем углу. Воспитательница замечает взгляд Грома. — Поймите, Игорь, Сережа не был плохим, баловался иногда зажигалкой, но все они мальчики одинаковые, — рассказывает не спеша, вспоминая события десятилетней давности. — Не подумайте, нет, Сережа не курил, просто иногда грозился… — она замолкает и поправляет пучок с выглядывающими поседевшими прядями, — что сожжет тут все… Да и то, обычное запугивание, нежели правда. Игорь неподвижно стоит. В руках все та же тетрадь. Со страницы на него смотрит то ли ворон, то ли грач. — Однажды, конечно, был случай с поджогом сарая, но виновника быстро нашли. Подозрения были, Сережу пришлось отлучить от учебы, пока шло расследование, но он был хорошим мальчиком, понимаете? — и смотрит на Игоря молящими глазами, просит, чтобы тот бедного Сереженьку за решетку не упек. — Я могу забрать? — указывает на тетрадь. Скорее не вопрос, а утверждение. Воспитательница понуро опускает глаза и спрашивает, показать ли что-то еще. — А есть фотографии какие-нибудь? — интересуется Игорь. — Ну, не знаю, с праздников каких-то. Его ведут в отдельную комнату, стены которой украшают фотографии детей. Только вот на большинстве из них сияет рыжая макушка. — Здесь планировалось подобие галереи, скажем, выдающихся людей из нашего детдома. Для напоминания ребятам, что даже несмотря на потери и горечь они могут добиться высот, — говорит как-то грустно, уныло. — Но высот добился, по-видимому, только один Разумовский, — произносит Гром, вышагивая по холлу. Некоторые снимки черно-белые, выцветшие, некоторые свежие, блестят пестрыми красками. Вот Сергей перерезает красную ленту в честь реконструкции детдома. А вот он стоит в новом оборудованном классе, показывает что-то на компьютере, пока дети толпятся позади него и увлеченно наблюдают. Был ли он действительно филантропом или прикидывался, по ночам надевая маску Чумного Доктора? Большинство фотографий все же цветных, но на тех, стершихся со временем, на совместных, Разумовский всегда держится рядом с каким-то мальчиком. Игорь доходит до конца холла и вглядывается в серость. На фотографии два мальчика, примерно одного роста и возраста. И если Сергея он узнает сразу из-за длинных волос, собранных в кривой хвост, то вот коротко подстриженного детдомовца в дырявых джинсах он видит близко в первый раз. Тот по-дружески держит кулак около плеча Сергея, в руках которого лежит альбом для рисования. — А это Олег Волков, его единственный друг, — поясняет Татьяна Михайловна. — В драки постоянно ввязывался, то ли из-за Сережи, то ли просто по характеру вспыльчивый был. Всегда говорил, что синяк — это я с лестницы упал, а руку подвернул — так это просто на физкультуре не размялся правильно, — вздыхает. — Жалко его, хорошим был, добрым, всегда помогал книжки отнести или парты расставить… Игорь замечает, как поблескивают глаза женщины при ярком свете. Она вытягивает аккуратно сложенный платок из кармана и вытирает слезы. Рука немного подрагивает. Не может продолжать. Не хочет произносить правду. — Умер он на войне.

***

Разумовский вертит в руках серую фотографию. Единственная вещь, которую он позволил себе забрать из детдома. Остальное все осталось там, в его воспоминаниях. Когда они только выпустились, Сережа сказал Олегу, что никогда больше не вернется в это богом забытое место. Соврал. После окончания университета, когда уже постепенно появлялись деньги, Разумовский вновь ступил на порог здания, в котором прошло его детство. Все те же обои в цветочек, в некоторых местах перекрашенные голые стены, полы с оставленными черными линиями от ботинок. Детский дом теперь окружал редкий лес, который раньше мог похвастаться тем, что дети оттуда не возвращались. По крайней мере им так всегда говорили, а они верили. Конечно, это не остановило Волкова, тащащего с собой Разумовского в самую гущу. Какая же ругань стояла, когда выяснилось, что они сбежали за пределы детдома. Не меньше их вызывали к директору из-за драк. Волков мог биться со сверстниками до кровавых соплей, но обычно всегда действовал честно и не мухлевал, если противники следовали негласным правилам. Однако стоило кому-то из врагов начать грязную игру, как Олег сразу же переставал сдерживаться. Однажды, когда Разумовский сидел на скамейке, а Волков вырисовывал палкой на земле какие-то геометрические фигуры, в рыжую макушку прилетел осколок камня, а затем раздался смешок. Кровь брызнула из раны. Сережа уставился на группу смеявшихся мальчиков. Разумовский не почувствовал боли, и только когда кровь уже стала заливать глаза, он поднес руку к лицу. Пальцы окрасились в красный. Уже не видел, как Олег кинулся к ребятам, потешавшимся над Сережей. За этим последовало несколько переломов, скорая помощь и отстранение Волкова от занятий. Назначили исправительные работы. То ли распространились слухи, то ли произошло чудо, но издевательства над Разумовским постепенно стихли. Олег пытался научить Сережу защищаться, но тот постоянно отвечал, что в драки ввязываются только дети, лишенные ума, и Волкову никак не удавалось переубедить друга. Но наступил момент, когда самого Олега избили, и Сереже вдруг стало стыдно. Стыдно за то, что он не смог никак помочь. Стыдно за то, что его единственный родной человек корчится от боли в пыли и сплевывает на землю кровь. Стыдно за то, что, несмотря на попытки хоть как-то разнять вцепившихся друг в друга озверевших детей, его сразу же отпихнули, ударив при этом в живот. Глядя на лежащего на больничной койке Олега, Сергей дал себе обещание научиться драться. Пожалуй, данный навык пригодился, потому что через несколько лет полезли слухи о неких отношениях между Олегом и Сережей, и смешки в их сторону возобновились. Правды в распускаемых сплетнях было мало. Они просто были друг для друга семьей. Смогли стать опорой, которая им так была необходима. Без нее они бы, наверное, давно умерли. Разумовского где-нибудь избили бы до смерти, а Олег ввязался бы в драку, из которой не вышел живым. Но Сережу раз за разом спасали, а Волкову не позволяли терять рассудок. Возможно, именно потеря рассудка заставила Олега уйти в армию во второй раз. Но он же вернулся, сдержал обещание, хоть и с опозданием на год. Только вот если изначально, когда Олег только приехал из Сирии, все было до боли знакомым, и, казалось, изменилась лишь внешняя оболочка, и все чувства, эмоции остались прежними, то спустя год Разумовский не мог узнать того Волкова. Возможно, Сергей постепенно сходил с ума, раз видел в Олеге Чумного Доктора. Они могли раньше рассуждать на тему справедливости, когда еще жили вместе в старой однушке. Сережа тогда решил создать программу, которая бы дала людям свободу слова. Олег же иногда оправдывал новый служебный контракт нуждой в деньгах. Раз Разумовский захотел сделать мир чуточку лучше, то ему нужны были средства. Бесило до скрежета в зубах. «Мы и так справимся», — постоянно твердил Сережа, держа Олега за потрепанную куртку. Не удержал, отпустил. Возможно, именно служба и была причиной того, что сейчас Разумовский видел в Олеге. Война меняет людей, он это прекрасно знал. И винил себя в том, что позволил Олегу уйти. Было ужасно тяжело, до тошноты кружилась голова. А теперь ко всему добавилась бессонница и что-то похожее на панику. Как же он устал от всего. От жизни, от своего существования, от постоянного страха. Через несколько дней назначено судебное заседание по его делу. Мысль о признании мелькает на задворках сознания. Не сможет. Боится потерять его, боится потерять себя. Боится потерять все, чего они так долго добивались. Почему же Олег этого не понимает? Разве он не видит, как все рушится, как они перестают быть опорой друг для друга, как они просто перестают быть кем-то? Это не злость, даже не гнев. Это что-то… глубокое, пронзительное, как пустота внутри. Словно вырвали кусок тебя самого, и на его месте осталась лишь холодная бездонная яма. Он знает его с детства. Они были единым целым, двумя половинами одного сердца. В душе стыла безысходность. В голове карусель: воспоминания, фрагменты прошлого, сменяющие друг друга с ужасающей быстротой. Его улыбка, его голос, его руки, за которые он столько раз держался… А теперь эти же руки убивали мирных граждан. И самое страшное — предательство. Измена тому, что было священным и нерушимым. Разрушение всего, во что ты верил, всего, что ты любил. Сергей вкладывает фотографию в шкафчик тумбочки. Время первый час ночи, он сползает по кровати на холодный пол и накрывает шею руками. Массирует. Тяжело дышать, открывает рот, стараясь захватить как можно больше воздуха. И тихо-тихо повторяет: — Успокойся, успокойся, пожалуйста… Последнее слово выходит еле слышно, потому что его начинает трясти. Он тянется к стакану с водой. Не разлить бы, не уронить. Дрожат руки. Вода встает поперек горла. До таблеток, лежащих в дальней тумбочке, не дойдет. Упадет. Залезает на кровать, натягивает одеяло практически до глаз. Хочет спрятаться. И снова гляделки с потолком, потому что теперь он долго не уснет. Какое же безумие… Пробуждение дается с трудом. Невыносимо болит голова. Подняться с кровати не получается, будто отказывают ноги. Тянется к стакану, но его не оказывается на тумбочке. Плетется в ванную, а затем просто сползает по стене. Нет сил встать. Сидит на кафеле и смотрит на белые полоски, ровно дышит, понимает, что скоро накроет паника. Страшно, остаться бы тут навсегда, превратиться в скульптуру и застыть под струями воды, которые вскоре сточат мрамор. Ему не нравится отражение в зеркале, плохо. Дрожат руки, плохо, плохо, плохо. Прижимается затылком к холодной стене. Наконец-то выходит из ванной, видит тот самый стакан, берет его со стола. Тремор в руках, пытающихся не расплескать воду, — вот чем ему приходится довольствоваться по утрам. Сердце стучит и падает куда-то вниз, когда дверь из другой комнаты распахивается. Страшно, как же страшно. Чувствует, что его может стошнить прямо сейчас, пятится в сторону офиса, пока Волков движется к нему. И он тонет, тонет в этих янтарных глазах, не принадлежащих Олегу. Умирает прямо перед ним. Не Олег, нет, кто-то чужой, потусторонний. — Не… не подходи ко мне… — мямлит, закрывая глаза, прячется, прижимает к груди стакан. Понимает, что отступать больше некуда, когда упирается в стоящий в кабинете диван. — Сереж, хватит, — говорит бархатным голосом. — Зачем? Зачем ты убил тех людей?! — стакан с грохотом падет на пол, разливается вода, осколки летят к ногам Волкова. Черная тень стоит каменным изваянием. И только по вздымающейся груди можно понять, что перед ним живой человек, в душе которого не осталось ни капли сожаления. — Я… я звоню в полицию, — Разумовский приближается к Волкову, дышит ему прямо в шею, не отводит ни на секунду взгляд. — Сергей, мне позвонить в экстренную службу? — раздается голос Марго. Повисает гробовая тишина, они замирают. Пронзающим взглядом смотрят в глаза друг друга. — Только не забудь им сказать, что ты знал обо всем с самого начала, — тянуще произносит Олег, практически выдыхает в самые губы. Разумовский зажмуривается. Сжимает кулаки, тяжело дышит. Не может разрушить их жизнь, просто не может, не после того, как они пережили столько дерьма. — Олег, — надрывно, — послушай меня, я прошу тебя… — цепляется за футболку, притягивает к себе. — Нет, я тебя умоляю, слышишь, остановись, — падает перед ним на колени, прислоняется лбом к левой ноге и держит, держит за ткань штанов, не отпустить бы, удержать. — Я не могу потерять тебя снова, Олег… Пожалуйста, — из последних сил хватается за реальность. — Я не смогу, не смогу без тебя… Волков расцепляет дрожащие пальцы, отходит чуть в сторону. Разумовский раскрывает красные от слез глаза. Последняя надежда рушится, когда Олег отрицательно качает головой. Закрывает глаза. Нет желания двигаться, не помнит, сколько уже сидит на холодном полу. Не может заставить себя подняться. Не знает, как продолжать жить. Хочется разорвать грудную клетку, чтобы достать осколки. Руки в крови, она стекает прямо на пол, образуя большую лужу в ногах. Слезятся глаза, он заливается нервным смехом, получается булькающий звук, соленая вода попадает в горло. Изо рта течет кровь, видимо, он все-таки повредил легкое, доставая сердце. Все смешивается. Не может видеть из-за головной боли, из-за слез. Задирает футболку, дотрагивается подушечками ледяных пальцев до кожи. Почему он до сих пор дышит? Пора давно признать, что единственный дорогой ему человек умер там, на войне. Он пытался верить, убеждал себя, что они справятся. Он привык к долгому молчанию, когда они смотрели друг другу в глаза и слова не выходили. А он все равно протягивал руку и ждал, даже не зная, чего именно. Он видит, как ему отвечают отрицательным кивком. Почему же тогда он продолжает держать протянутую руку к его груди?

***

Игорю удается заполучить данные, подтверждающие смерть Олега Волкова. Пришлось повозиться, но когда что-то доставалось легко? Гром стоит перед небоскребом и держит в руках папку, связанную тоненькой веревкой. Выглядывают несколько бумаг. Игорь не до конца понимает, какую цель преследует. В голове до сих пор набатом бьет потерянный голос Разумовского и пронзающее имя человека. Человека, который был мертв. Первый визит в башню Разумовского был суматошным: нервы на пределе, полицейский отдел стоял вверх дном из-за убийства Гречкина. Тогда Гром быстро бежал по коридорам, не обращая внимание на стеклянную красоту. На все про все — меньше часа. Потом обвинение Разумовского, и снова времени разглядывать интерьер не было. Входя в огромный, сверкающий гранитными плитами холл на первом этаже, Гром останавливается. В памяти осталось лишь смутное впечатление холодного лобби и давящих своей массивностью окон. Сейчас же на него падает мягкий, льющийся из стеклянного купола свет. На стенах висят абстрактные картины, сменяющие друг друга, подобно слайдам в бесконечно длинной презентации. — Здравствуйте, Игорь, — Гром дергается, когда раздается искусственный голос девушки. — Разрешение на вход получено, пройдите через турникеты и воспользуйтесь лифтом, чтобы подняться на последний этаж. Около двух минут у него занимает подняться на самый верх. Игорь выходит, и его встречает мертвая тишина. Так молчит после битвы поле, на котором лежат трупы. Майор вздрагивает и матерится, — никогда, наверное, не привыкнет — когда искин неожиданно оповещает о прибытии гостя, а затем из одной комнат выглядывает создатель. Разумовский оглядывается по сторонам, будто и не замечая Игоря, и загнанным зверем смотрит в сторону другой комнаты. Лицо бледное, кулаки сжаты, руки дрожат, как листья на ветру. Глаза мечутся, задерживаясь каждый раз на двери, ведущей в неизвестное майору помещение. — Может присядем? — Гром указывает взглядом в сторону офиса. Они проходят в кабинет. Сергей неуверенно шагает, опускается на серый диван и складывает руки в замок. Греет их дыханием. — Нужно поговорить о Волкове. Помнишь такого? Разумовский дергается. По спине проходит холодная волна страха. Игорь видит, как Сергей прикрывает глаза, делает вдох, задерживает дыхание. Ничего не спасает Разумовского от тремора. — Игорь, — произносит впервые за все время дрожащим голосом. — Я знаю, кто под маской Чумного Доктора. Брови майора взлетают вверх, и он испытующе вглядывается в профиль Разумовского. Ну что ж, о смягчении наказания он может и не мечтать. — Это Олег. Возможно, мир перевернулся. Игорь моргает, ждет каких-то пояснений, но, не дождавшись их, произносит. — Волков мертв.