Борьба за разум

В одном шаге от свободы,

Жаль, как ни пытаться,

В шаге от освободительной ионизации.

Я формулы записываю мелом на стене.

Когда-то наши дети, может, скажут ненависти «нет».

pyrokinesis — ОКО

VII

Телефон плавно ложится в руку. Так привычно. Забытое чувство. — Друзья, мы стоим на пороге чего-то большого. Совсем скоро мы изменим жизнь жителей этого города. — Жизнь жителей, ага… Оборачивается, смотрит по сторонам, не поймет, откуда исходит звук. Встряхивает головой, аккуратно поправляет упавшие на глаза пряди, обводит взглядом присутствующих, продолжает речь. — В общем, просто хотел сказать, что финальный тест обновления прошел успешно. Зал взрывается аплодисментами. Свет софитов слепит глаза. Ощущает прилив облегчения. Презентация закончена. Тридцать минут напряженного выступления, тридцать минут защиты своей мечты. Он сделал это. Склоняет голову, благодарит всех, улыбка — настоящая, искренняя. Зал постепенно стихает, общая волна умиротворения охватывает и его. Чувствует, как напряжение, стягивавшее плечи и шею последние полчаса, наконец-то отпускает. И снова шум голосов, поздравления, вопросы. Отвечает лишь на первые два, а потом извиняется и поспешно уходит со сцены. Лифт мягко качается, поднимаясь на последний этаж. Он смотрит на отражение в стекле. На лице усталость, но глаза светятся. В них — уверенность и гордость. Солнце светит так ярко, что он замечает желтый проблеск в голубой радужке. Двери открываются. Последний этаж. Его личное пространство. Делает глубокий вдох, наслаждаясь тишиной, прежде чем шагнуть в холл. Проходит в офис, смотрит на купающийся в лучах Санкт-Петербург. Свет отражается от глянцевых поверхностей, создавая слепящие блики. Они пляшут перед глазами, не давая сосредоточиться ни на чем. Свет слишком напористый. Слишком нетерпимый. Воздух нагревается до невыносимой температуры. Он достает телефон, открывает новостную ленту. Читает о том, что сын миллиардера, сбивший насмерть девочку из детского дома, выпущен на свободу прямо из зала суда. Чувствует тошноту. Уже не видит слов на экране, только плывущие пятна перед глазами. Телефон выскальзывает из рук. Слышит звук разбитого стекла. Замечает, как осколки летят к чужым ногам. — Видишь, — на самое ухо, в самое сердце. — Ты делаешь недостаточно, чтобы что-то изменить. Ты можешь спасти одного человека, да хоть десять, а толку? Сердце колотится. Четко чувствует его рядом, за спиной, разве что не жмется прямо к телу. — Чтобы чего-то реально добиться, нужно уничтожить тех, от кого приходится спасать! Уйти отсюда, убежать от этого ужасающе реального присутствия, от этого шепота, заставляющего кровь леденеть в жилах. Скрыться от него. Вылетает из комнаты, оставляя за собой тишину и неуловимый шепот, который преследует его в ужасном, бесконечном бегстве. — Все твои идеи, твои инновации, они ничего не стоят, пока город в руках таких вот мразей. Падает в абсолютную, поглощающую тьму. Тянет руки, но они проходят сквозь пустоту. — Нужно выжечь эту заразу дотла! Крик застревает в горле, не в силах прорваться сквозь бесконечный мрак. Перья прилипают, не оставляя на теле живого места. Время теряет смысл. Только тьма и падение, сдавливающие грудь и вывязывающие удушье. Страх перед пустотой, перед тем, что лежит за границей реальности. Ощущение смерти, ощущение безвозвратной потери себя. — На этом такие сны обычно заканчиваются. Волосы цвета ржавчины, достающие почти до плеч, завязаны в небрежный хвост, множество прядей выбиваются из-под резинки, падая на бледное лицо. Выделяются на фоне белой смирительной рубашки. Черная полоса, от шеи до живота, делает фигуру еще более изможденной. Сидит, опустив голову. Плечи кажутся излишне худыми, словно обтянутыми кожей над костями. Руки не двигаются, пальцы с обкусанными ногтям покорно лежат на столе. Смотрит сквозь психиатра, сквозь стену, сквозь саму реальность, в какую-то глубокую и мрачную пропасть внутри себя. Выступающие скулы и впалые щеки обрамляют острые черты худого лица, с глубокими темными кругами под глазами. Губы сжаты в тонкую линию, изредка нарушаемую судорожным дрожанием. — И часто вы их видите? Огненные язычки вспыхивают, когда Сергей чуть двигает головой. — Почти каждую ночь. — Что вы чувствуете при этом? — голос притворно ласковый. — Я чувствую… пустоту. Разумовский переводит взгляд на замотанную бинтами руку. Вспоминает, как острые края разбитой кружки впивались в кожу ладони, оставляя красные полосы. Как кровь капала на потертый матрас. Он хотел закончить все. Этот бесконечный кошмар, это безмолвие, разрываемое лишь его собственными мыслями, эту жизнь без него — все должно было закончиться. Мысль о смерти была почти ласковым шепотом на ухо. Вспоминает ощущение холодного острого стекла на запястье. Вовремя подоспели охранники. Осколок выбили из дрожащих рук. Его схватили, прижав к полу. Слезы катились по щекам, смешиваясь с грязью. Потом отвели в медицинский блок, где врач безмолвно осмотрел его. В тот день на него надели смирительную рубашку. — Знаете, Сергей, а ведь это прогресс, — произносит Рубинштейн, и Разумовский вздрагивает. — П-почему?.. — тихо, едва слышно. — Хоть вы и продолжаете видеть во снах почившего друга, вы стараетесь избегать его, — небольшая пауза, пока на бумаге блокнота появляются новые записи, — убегать. При этом ваши желания, желания Сергея, существуют независимо от его желаний. В вас больше нет стремления убивать или причинять вред. Вы хотите только спасать. Ложь. Они считают его убийцей, видят в нем Чумного Доктора, сжигавшего людей. — Кого я могу спасти в этих стенах? — Давайте попробуем начать с вас. Метроном слабо покачивается, создает поглощающий внимание ритм. Чужие руки поднимаются на уровень лица, ладони тянутся к голове, накрывают уши. Разумовский просыпается на жесткой койке с резким всхлипом, будто до этого не дышал. Снова крошечная комната, личная бетонная гробница. Свет, тусклый и мерцающий, падает на изрисованную мелом стену, где в трещинах букв живут тени. Поднос с нетронутой едой, безвкусной и бесполезной в тюремном аду, забирают с табуретки. Снова закрепляют за спиной руки. Лучше бы он умер.

***

Игорь Гром устало трет глаза, пытается поймать ртом стекающие по крану капли. Еще один бессонный вечер, проведенный за изучением досье на серию пожаров, которые потрясают город уже несколько недель. Надо признать, они не справляются. Санкт-Петербург задыхается. Не от дыма пожаров, хотя и те случаются все чаще, а от нарастающего хаоса. Все началось с убийство Гречкина. Затем появились граффити с символом, который стал знаком бунта и безнаказанности. Люди верили. Верили Чумному Доктору. Верили в его идеи о «чистке» города, о наказании богатых и влиятельных. Честно, у Игоря уже голова болит от этих пафосных речей о несправедливости. И за всеми этими событиями стоял… Разумовский? Казалось бы, дело закрыто. Чего ему стоит обвинить рыжеволосого и посадить? Что-то не сходилось. Грому до сих не по себе от увиденной сцены. И как этот человек, живущий в собственном мире, способен организовать такую серию поджогов? Чумной Доктор был не просто поджигателем. Он харизматичный лидер, умело манипулирующий общественным мнением. Он играл на чувствах людей, на их недовольстве властью. Смог бы такое провернуть Разумовский? С одной стороны, улики были неопровержимыми, с другой стороны… уж слишком пахнет фальшью. — Твою ж, — Игорь ударяется головой о кран, когда поднимается из ванны. Жужжит холодильник с осыпающейся эмалью рядом с пожелтевшей плитой, на которой еще хранится тепло давно прошедших обедов. Старые часы с растрескавшимся циферблатом тикают медленно и монотонно. Солнечный свет, пробиваясь сквозь потрескавшиеся стекла окна, освещает пылинки, падающие на чугунную ванну. Со штанов стекает вода, падает на пищащую старую Nokia. Игорь растирает ушибленное место, тянется за кнопочным телефоном. Номер неизвестный. Зелеными буквами высвечивается краткое сообщение. Только время и место. Игорь внимательно перечитывает. — Думай, думай. Через пару секунд Nokiа снова вибрирует. Показывает знакомые инициалы. — Твою ж! Игорь набирает первый попавшийся номер в списке контактов, одновременно натягивая футболку. Просит напарника предупредить отдел, но не поднимать шумиху. Хватает кожанку, вылетает пулей из подъезда, сжимая в кулаке телефон. Кто бы это ни был, Гром не позволит еще одной жизни оборваться.

***

Солнце, мягкое и теплое, просачивается сквозь стекло. За окном бабье лето. Воздух прозрачен и чист, пахнет увядающими листьями и сырой землей. Нежный ветерок играет листвой, рисует в небе затейливые узоры из облаков. Сидит, согнувшись, лицо сосредоточено. Пальцы перелистывают бесконечные страницы в Интернете. Время от времени отрывается от экрана, откусывая остывший пирог, приготовленный на скорую руку, и взглядывая на окно, словно пытаясь вернуть себя к реальности. Не находит никаких ссылок в статье, потому что «где и как найти продавца запрещенки каждый познает методом проб и ошибок». Потому что «доступ к таким площадкам дается далеко не всем». Потому что «при работе в данной сфере каждый продавец старается как можно надежнее скрыться от внешних угроз и лишний раз не высовывает нос из своего болота, не привлекает лишнего внимания и работает с устоявшейся базой клиентов». От злости бросает телефон на диван. Там достать оружие было как сходить в сетевой магазин за продуктами. Здесь же — спасибо Разумовскому — нужно было потратить неделю, чтобы выйти на площадку, на которой им торгуют. Договаривается о встрече. Приходит в заброшенное здание. Нащупывает в кармане деньги, перевязанные резинкой. Смотрит на время. Из-за угла выглядывает худой подросток лет шестнадцати. Лицо бледное, глаза беспокойные. Он нервно осматривается вокруг, натыкается на Волкова. — Вы… Олег? — спрашивает тихим голосом. — А вы? — Мы договаривались. Олег даже не успевает кивнуть. Задыхается. Подросток вынимает из-за пазухи обмотанный тряпками пистолет. Ржавый, старый, но вполне рабочий. — Откуда? — Украл… украл у отца. — Сколько? — произносит сквозь комок в горле. Парень называет цену — смешную, ничтожную сумму. Волков отдает деньги, словно в сонном оцепенении. Забирает пистолет. Уходит, оставляя за собой разрывающее душу чувство несправедливости. Едет в автобусе, читает очередную статью про майора Грома, в чье распоряжении недавно перешло дело Чумного Доктора. Разумовский все еще подозреваемый, следствие до сих пор ведется. В потоке одинаковых комментариев Олег зацепляется за два сообщения: А какие хоть доказательства, что это реально Разумовский? Да говорят, вещдоки есть какие-то. Он не знает, зачем приезжает в Летний сад. Можно сослаться на хорошую погоду, но он прекрасно понимает, что лжет сам себе. Перед ним зияет пустота, огражденная черно-желтой лентой. Там, где должен стоять Летний дворец Петра I, возвышаются лишь остовы черных стен. Останавливается, не в силах сделать шаг. Молчит, глядя на обгоревшие остатки дворца. На опустевший Летний сад. Душу пропитывает пустота, заполненная пеплом и дымом. Звонить напрямую в полицию слишком опасно. Узнает имя и отчество Грома, дату рождения, адрес проживания. С помощью этих данных находит его номер. Приходится изобразить вымученную улыбку, наступить себе на горло, соврать о том, что забыл мобильный дома, что нужно срочно написать сестре, что та очень переживает за него, и пожилая женщина тут же протягивает Волкову телефон. Экран еле-еле подсвечивает сообщение: Цирк на Фонтанке. 21:00 Нажимает отправить. Остается только ждать и надеяться, что у Грома есть парочка извилин. Что Чумной Доктор будет пойман. И что он, Олег, останется призраком. Все-таки добавляет буквы Ч и Д. Удаляет чат. Отдает бабушке телефон, благодарит, пытается по-человечески улыбнуться. Неуспешно.

***

— Игорь, успокойся, может, это вообще подросток балуется, — говорит коллега, отпивая кофе из бумажного стаканчика. — Какого черта у подростка мой номер, а? Его даже ты не знаешь, — рявкает Гром, отбирая напиток и выбрасывая в мусорку. Время идет, давит на нервы. Золотые купола сияют под лунным светом. Гудящая толпа, яркие огни, запах попкорна и сладкой ваты — Игорь пробирается через бурлящий поток людей, отдыхающих в холле во время антракта. Гром щурится, вглядываясь в лица. Шум и суматоха делают задачу сложнее. Можно было предупредить организаторов, чтобы те отменили представление, но это могло спугнуть поджигателя. Это могло спасти жизни, повторяет себе Игорь. Он притворяется простым зрителем, пытается слиться с толпой. Дети смеются, взрослые покупают сладости. Игорь проходит через фойе. Уходит в тень, держа руку на кобуре. Свет софитов ослепляет яркими лучами манеж. За кулисами царит лихорадочная суета: гримеры наводят красоту, музыканты настраивают инструменты. Занавес, тяжелый, бархатный, как ночь, рассыпается, открывая врата в волшебный мир. Дети показывают пальцами на блестящий купол цирка, на сияющие разноцветные фонари. Воздух дрожит от предвкушения чуда. На арене появляется клоун в разноцветном костюме, заряжает зрителей безудержным смехом. Наступает тишина. На манеж выводят коней, их грациозные гривы развеваются при беге. Парят под куполом воздушные гимнасты, чьи тела изгибаются в невероятных позах. Ленты вихрятся, рисуя впечатляющие узоры. Зал гремит аплодисментами, осыпая артистов дождем восхищения. На сцену вывозят цирковые тумбы. Вдалеке мерцает огонек зажигалки. Раздается пронзительный женский крик. Зал погружается в панику. Люди толкают друг друга, кто-то спотыкается в попытках добраться до выхода. Падают на пол, дергают за ручки дверей, которые оказываются закрытыми. Слышен детский плач, стоны боли и крики ужаса. Гром не двигается с места. Судорожно перемещает взгляд от одного человека к другому. Сердце бешено стучит. Он ищет иголку в стоге сена. Видит усмешку, зажатую зубочистку в зубах. Видит, как снятая верхняя одежда открывает взор на большую цветную татуировку на шее. Взор на черные перчатки, в которых интегрирован огнемет с яркими оранжевыми колбами. Секунда. Игорь жмет на курок. Выстрел слышен даже среди звенящих криков. Бросается на сцену, приставляет к взъерошенным светлым волосам пистолет. Шоу превращается в звуки раздающихся команд. В зал врывается полиция. В центре манежа стоит запыхавшийся Гром, направляя оружие аккурат в висок. — Игорь! Гром не слышит, хочет пристрелить эту лежащую на красном ковре тварь, из-за которой могло погибнуть столько людей. Хочет, чтобы кровь залила эти резкие черты, высокие скулы, строгую линию челюсти. — Игорь! — снова окликает Грома напарник. Он видит, как сверкают серые глаза, как они смеются над ним. Мужчина выплевывает зубочистку, оголяет белоснежные зубы в насмешке. Гром бьет прикладом по чужому лицу.

***

Волков оглядывает полицейский участок. Сердце колотится в груди в такт шуму собственного дыхания. Адреналин пульсирует резким неукротимым ритмом. Так же кровь бурлила под палящим солнцем. Конечно, здесь никто не будет пытаться всадить нож или бросить гранату, но чувство азарта снова течет по венам. Приятно. Когда он отправлял сообщения Грому, то даже не думал, что тот соберет весь отряд. Надо будет его отблагодарить. Глубокий вдох. Разбег. Олег отталкивается от земли, перемахивает через ограду, приземляется на мягкую землю с легким толчком. Быстро, точно, как на тренировке. Тенью скользит к задней двери. Какие же нынче простые замки. Несколько ловких движений — и дверь открывается с тихим щелчком. Массивные дубовые столы, заваленные бумагами, стоят в строгом порядке. На некоторых отражается тусклый свет лампы. Видимо, забыли выключить в спешке. Над темными поверхностями наклоняются мониторы компьютеров. В Олеге смешивается запах старой бумаги, пыли, и чего-то еще… нечто неуловимое, острое. Он останавливается в центре комнаты, на фоне величественных дубовых перегородок и изящной лестницы. Волков знает, куда идти, но все равно окидывает взглядом помещение. Сколько раз он убивал, сколько раз он преступал закон. Да даже сейчас. Но разве человек не пойдет на все ради того, чтобы почувствовать, как мягкие рыжие волосы оплетают кончики пальцев? Ради этих тянущих на дно голубых глаз и прекрасных, словно мерцающие снежинки на ярком зимнем солнце, веснушек на бледном лице? Господи… Сердце дает сбой, Олег смотрит на огрубевшие пальцы. Сереже не понравится. Выдыхает сквозь сжатые зубы. Камера хранения вещественных доказательств. Вот его цель на ближайшие полчаса. Несколько секунд напряженного ожидания. Быстрая, точная работа отмычкой. В свете фонарика смартфона открываются целые горы картонных коробок и полиэтиленовых пакетов. Минуты протекают словно вечность. У него нет вечности. Всего лишь пара ничтожных минут. Находит детские рисунки Сережи. В прозрачном файле лежат вырванные из тетради страницы в клеточку. Видит неровные линии ворон, клюв, прожигающий уголок листа. — Чынлап? Опускается на колени, заглядывает на нижнюю полку. Большой пакет шуршит под напором тонких перчаток. Сердце бьется ровно, размеренно. Целенаправленная сосредоточенность. Плавные, точные движения. Волков ощупывает холодную поверхность канистры. Медленно снимает крышку. Металл скрипит пронзительным звуком. Запах. Резкий, едкий. Запах керосина, смешанного с чем-то синтетическим, химическим. Волков медленно отступает, смотрит в одну точку. И улыбается лишь кончиками губ, потому что смех — удел счастливых. — Нашлась кукушка и ворона. Закрывает железную дверь. Покидает полицейский участок. Исчезает в успевшей наступить темноте, оставив за собой лишь тишину.

***

Игорю так и хочется еще раз приложить этого ублюдка. Пока его волокли в отдел полиции, он улыбался и даже поинтересовался, нет ли у Игоря зубочистки. Тогда в гордо поднятый подбородок прилетел удар. Гром просит проверить огнеметы. Через пару часов ему докладывают, что состав взрывчатки совпадает с составом легковоспламеняющейся жидкости, найденной в тех самых канистрах. Игорь говорит коллегам связаться с компанией, которая поставляла Разумовскому сигнализацию, как было написано в графе заказов. А еще пробить по базе номер телефона, с которого пришло сообщение с местом и датой неудавшегося поджога. Сам идет в комнату допроса. Гром видит, как Вадим — по крайней мере он сказал обращаться к нему по этому имени, когда ему надоело «обвиняемый» — раскачивается на стуле, насколько позволяют металлические наручники, прикрепленные к столу. — Что ты лыбишься? — спрашивает Игорь, заламывая пальцы. — Всего лишь игра. Одна заканчивается, другая начинается, — Вадим закидывает одну ногу на другую. — Игорь, по поводу номера и компании той, — в комнату заходит офицер, кладет на стол бумаги. — Номер принадлежит старушке. Ей уже позвонили. Сказала только, что молодой человек подошел на улице, попросил телефон, потому что свой дома забыл. Внешность не помнит. Добрые у нас пенсионеры, да? Игорь вздыхает, смотрит на знакомый логотип организации, занимавшейся производством взрывчатых веществ. Не находит нужную фамилию. Перелистывает страницу, пробегает глазами по всем покупателям. Никакого Разумовского и в помине нет. — Это точно не подделка? — спрашивает Гром у помощника. — Нет, в этот раз мы позвонили им напрямую и попросили отправить на личную почту Прокопенко, а не на общую. Того адреса, по которому нам прислали документы месяц назад, вообще не существует. Комнату заливает пронзительный смех Вадима.

***

Волков идет быстрым шагом под покровом ночного Санкт-Петербурга. Достает каждые пять минут телефон, обновляет новостную ленту. Снова ничего. Очевидно одно — запах, исходивший от канистр, совпадал с запахом жидкой взрывчатке в огнеметах, разработанных «HOLT International». А значит теперь он знает, кто и почему решил отомстить Разумовскому. Все настолько прозрачно, что хочется скорчиться от смеха. Владелец организации был, наверное, в бешенстве, когда узнал, что все сайты, на которых велась продажа оружия компании, вдруг были заблокированы каким-то программистом, еще и выросшим в детдоме. Устроил тут представление в виде Чумного Доктора, — любил эпоху Возрождения? — подкинул полиции доказательства того, что Разумовский виновен, и вот — Сергей одной ногой в тюрьме. Псих, помешанный на мести. Олегу это все напоминает какую-то нелепую игру про злодеев. По дороге домой успевает найти всю информацию про «HOLT International», но ни одного слова про владельца компании. Ключ поворачивается в замке. Олег замирает прямо на пороге. Не слышит привычного противного скрипа. В живот прилетает мощный толчок ногой. Волков ударяется головой о дверь, вылетает практически на лестничную площадку. Рука резко тянется к пистолету, которым он так и не воспользовался в полицейском участке. Оружие сразу же выбивают. — Мне нравится, как ты все тут обустроил, — смеется мужчина в черном бронежилете с множеством ремней и пряжек. — Спасибо, — чуть кашляет Олег. — А мне нравится твоя реклама на ТВ, — усмехается, глядя на серые волосы, коротко стриженные на висках, и длинную, густую седую бороду. — Убить тебя — большая честь, друг мой. Волков уворачивается. Врывается в квартиру, несется в комнату, но не успевает схватить самодельную взрывчатку. Его бьют в грудь с такой силой, что он оказывается в другом конце спальни. Шипит от боли, пока очередной ручной пес владельца оружейной компании — Волков не сомневается — приближается к нему. Олег перекатывается на другой бок, когда пол трещит от удара черной металлической перчаткой. Да тот псих помешан на сверхтехнологиях. Волков прыгает вперед. В следующую секунду уже у стола. Под руку идет все: от паяльника до запутанных проводов. Взмах — и в зажатой ладони оказывается та самая взрывчатка. Олег хлопает дверью, сбивает с противника тонкую блестящую рамку очков. Поворот — и Волков на кухне. Сгребает в свободную руку горсть муки, оставленную на разделочной доске. Кидает ее прямо в чужие глаза. Всего лишь секунда. Он закрывает ногой дверь кухни, падая на пол в коридоре. Раздается глухой взрыв. Олег тяжело дышит, сплевывает изо рта вязкую слюну. Отряхивает белую ладонь. Опирается о стену, с трудом поднимаясь на ноги. Со скрипом открывается дверь. Пол, стены, стол — все в бордовых оттенках. Кровь темными лужами растекается по половицам, просачивается сквозь черную экипировку. Олег возвращается в комнату, замечает мигающий свет от очков. Присаживается на корточки, берет в руки скрытую камеру. — Спасибо за новый костюм, — комнату наполняет сиплый голос. — Зря ты, конечно, его доверил такому бестолковому бойцу, — делает поверхностный вдох. — А теперь слушай сюда, мститель хренов, — попытка сказать фразу целиком с треском проваливается. — Еще раз приблизишься к Разумовскому, я и твою голову взорву.