Борьба за разум

Когда время придет, мы окажемся рядом.

Не торопись, все своим чередом, тебе так далеко до заката.

А я здесь полежу, я тебя подожду,

Я тебя дождусь, тебя дождусь.

Элли на маковом поле feat. лампабикт — где ты?

VIII

Скрипят ворота. Холодный октябрьский ветер ударяет в лицо. Пронизывает насквозь тонкую ткань мешковатой одежды, висящей на худом теле. Бордовый берег реки бурлит, уносит свои неистовой силы волны вдаль. Синяя спортивная кофта колышется, ударяется металлическим замком о серую футболку. Волосы путаются, попадают на красные ранки губ. Не сопротивляется. Просто стоит, позволяя ветру дотрагиваться до темных полос на шее. Солнце садится, окрашивая небо в багряные цвета. На горизонте маячит темная точка. Маленькая, почти незаметная. Место, где его ломали. Разумовский чувствует, как желчь поднимается к горлу. Отворачивается, быстро уходит от берега. Не замечает, как переходит на бег. Город слишком яркий, слишком шумный. Он полон жизни. А его мир ограничивается четырьмя стенами собственного отчаяния. Смотрит на огни, видит, как мимо проносится группа подростков, на головах белые маски с клювами. Чувствует себя изгнанником из собственной жизни. Стоит на краю тротуара, рядом бесконечный поток машин. Зеленый свет светофора манит свободой, покоем. Не может стать причиной страданий другого человека. Отступает от дороги на шаг назад. Свет меняется на красный. Заходит в ближайший парк, садится на лавочку, опускает голову, скрывая лицо за отросшими ломкими прядями. Нащупывает в кармане кофты углы картона. Разглядывает ненавистные буквы. — Очень жалко прощаться с таким ценным… пациентом, — сказал Рубинштейн с улыбкой на лице и всунул в трясущиеся руки визитную карточку. Ему ничего не объяснили. Когда пришли охранники, стал сопротивляться. Не хотел, не хотел, чтобы его снова куда-то вели, чтобы снова кололи непонятные препараты, после которых тошнило. Трет скрывающиеся под одеждой гематомы на сгибе локтя. Помнит, как над ним смеялись, как издевались над его страхами, над его слабостями. Как разрушали по кусочку день за днем. Он, с любопытством ученого, изъял из него все живое, оставив лишь пустую скорлупу. Черные буквы размываются под каплями дождя. Визитная карточка постепенно превращается в бесполезный кусок картона. Падает на потемневший асфальт. Ему дали рецепт на таблетки, но если те, белые, которые он принимал до больницы, хоть как-то успокаивали, затормаживали работу мозга, то эти, красные, стучащие о стеклянный пузырек в кармане кофты, делали мир похожим на масляные краски на холсте, чьи цвета искажались, становились кислотным и слишком неестественными. Спустя час он обязательно проваливался в сон. Дождь усиливается. О дно мусорки ударяется пустая стеклянная баночка. Горсть красных кристаллов переливается под светом фонаря на дрожащей мокрой ладони в пластырях. Закидывает таблетки в рот, глотая. Накрывает тыльной стороной губы, чтобы не выплюнуть. Всего лишь перетерпеть этот час. Час — и он окажется в родных объятиях. Перед глазами начинают плясать цветные пятна. Его лицо искажено гримасой ужаса. Неестественный, землистый оттенок кожи. Из-под потертых, рваных лохмотьев выглядывают черные блестящие перья. Обрамляют лицо, скрывая большую часть волос, видны только темные короткие пряди, сливающиеся с оперением. Глаза ярко-желтые, словно раскаленное золото, горят нечеловеческим светом, не мигая, не отрываясь от голубой радужки. — Давно не виделись, — шипит существо — Сергей запрещает себе даже в мыслях называет его по имени — скрипом ржавого железа, перемешанным с шепотом ветра. Он медленно поднимает руку, покрытую такими же вороньими перьями, шевелящимися от порыва ветра. — Мы так здорово ладили. Что же случилось, Сережа? — приближается вплотную, улыбка растягивается, открывая вид на рот с острыми зубами. Разумовский не может оторвать взгляд от желтых глаз, закованных в вороньем обрамлении. Внутри все сжимается, длинные острые когти сдавливают сердце. Мысли расплываются. Звуки города резко приглушаются, становятся далекими. Ветер перестает дуть. Тяжелые веки опускаются, затемняя и без того мрачный мир. Только пустота, глубокая и бесконечная. Глухая тишина. Тело немеет, падает со скамейки на холодный асфальт. Дождь идет, капли падают на лицо, повернутое к небу. Стекают на грязные, прилипшие к щекам рыжие волосы. В одном из парков Санкт-Петербурга гаснет огонек. Город продолжает жить, не обращая внимания на мертвое солнце.

***

Олегу хочется сильно материться, потому что в такое говно он еще не вляпывался. Раздается хруст. Волков раздавливает очки ногой, убеждается, что прибор не работает, и плетется обратно на кухню. Делает два шага и хватается за ребра. Вбирает воздух через зубы, но острая нестерпимая боль в центре груди пронзает снова. Олег сжимает кулаки, опирается о стену. Задирает футболку, проходится ладонью по коже. С трудом делает глубокий вдох, чувствует, как неправильно движется грудная клетка. Материться хочется еще больше. Ему не помешала бы медицинская помощь, потому что он не может нормально дышать — а привык он дышать полной грудью, несмотря на песок и пыль. А еще — новая квартира, потому что он не намерен жить на улице в плюс восемь, потому что он тепло любит, а не вот эту слякоть, встречающую его на улице, когда выходит из дома после того, как кое-как запихивает всю свою жизнь в ту самую черную спортивную сумку. Еще и большой хозяйственный пакет в придачу, в который успел положить навороченный костюм. Пришлось, конечно, повозиться и отмыть его от крови, но теперь у него есть хоть какая-то разработка оружейной компании. А еще не забывает про пистолет, который теперь лежит под слоями одежды на самом дне сумки. Волков смотрит на пятиэтажку. Хмыкает, когда видит, как включенный свет в одном из окон гаснет. Возможно, бывшие соседи даже не сообразят вызвать полицию. И только когда уже трупный запах начнет распространяться по этажу, наряд выломит дверь и увидит того мужика из «Теле2». Олег уходит подальше от нажитого места. Улицы пусты, лишь тусклые фонари выхватывают из тьмы фрагменты размытого мира. Дождь расходится. Капли ударяют в лицо. Олег идет. Не бежит, не ускоряется — куда ему спешить? Ритм падающей воды сопровождает шаги. Звук сердца, заглушаемый шумом, но все еще напоминающий о себе. Удивительно, как у такого человека, как у него, оно еще может биться. Шуршание мокрого асфальта под ногами — ощущение вязкое, листья прилипают к подошвам. Можно было провести метафору, как дождь смывает с него всю грязь, но Олег не верит в очищение души. Тучи сгущаются. Волков ежится, когда холодная капля скатывается по капюшону ветровки и падает на нос. Ему точно нужно где-то переночевать. Вспоминает, какие жаркие ночи были в Сирии. Как на самом деле он не мог сомкнуть глаз. Как он чувствовал запах пыли, смерти, разрушения. Как он просыпался от выстрелов. Может, дождь и не такой скверный. Ветер завывает, срывает последние листья с деревьев, изгибающихся под натиском порывов. Волков слышит грохот. Поднимает брови, когда понимает, что не дергается от резкого звука. Дождь льет как из ведра. Олег смотрит на мокрую сумку, шмыгает носом, надеется, что одежда все еще сухая. Ну где же его волчья удача, когда она так нужна? Скрывается от ледяных струй воды под козырьком какого-то магазина. Ставит на асфальт пакет с костюмом, звенят ударяющиеся друг о друга металлические пряжки. Тянется к карману, достает мятую пачку сигарет. Жалко только их уже поджечь нельзя. Думает о том, что Сережа бы не оценил появившуюся больше месяца назад вредную привычку. Волков помнит, как Разумовский всегда морщился, когда чувствовал этот запах на одежде Олега. Сережа не любил запах сигарет. Считал его резким, тошнотворным, слишком взрослым. Когда Олег впервые выкупил сигареты у парней из старшей группы, то сразу же побежал хвастаться перед Разумовским. Тот лишь отвернулся от Волкова и дальше уткнулся в книжку. Тогда Олег выбежал из корпуса, спрятался за старым сараем и достал заветную пачку. Чиркнул спичкой о коробок, который одолжил у Разумовского за новые фломастеры, полученные в честном обмене у одногруппницы — несмотря на то что Сережа всегда носил спички с собой и отказывался давать их Олегу, в этот раз фломастеры оказались слишком привлекательными. Волков зажег сигарету, сделал глубокий вдох, и кашель сбил его с ног. Глаза заслезились, горло обожгло горечью. — Олежа, блин. Разумовский выхватил из трясущихся рук сигарету, кинул на землю и потушил носком кеда. — Ну зачем? — Сережа нахмурил брови. Волков сложил руки на груди и отвернулся. Он хотел почувствовать себя взрослым. А теперь еще опозорился перед Разумовским. — Ты… обиделся? — подтверждением было недовольное сопение. — Хочешь… хочешь я попробую? Олег медленно повернулся, вытирая нос рукавом кофты. Неуверенным движением руки протянул пачку. Разумовский молча вытащил сигарету, поджег ее и сделал затяжку. Волков смотрел на спокойное лицо, на то, как дым медленно вырывался изо рта, распространяясь в воздухе. Видел умиротворенного Сережу, застывшего в своей невероятной красоте. Лучи солнца падали на огненные распущенные волосы. Длинные ресницы отбрасывали маленькие тени на бледную кожу. Олег заворожено следил за тем, как белый дым растворялся в воздухе, как он обволакивал Разумовского невидимой вуалью. — Теперь не обижаешься? — Сережа вынул сигарету из зажатых губ, отдал ее Олегу и лучезарно улыбнулся. Волков открыл рот, собираясь что-то сказать, но язык онемел. Слова застряли в обожженном горле, не находя выхода. Он пытался сформулировать ответ, но в голову приходили только бессмысленные фразы. — Шаккатырлык, — наконец выдавил из себя Олег. — Опять ты на своем? — пробормотал Разумовский и пошел в сторону корпуса. Не услышав шагов, Сережа остановился и развернулся. — Ну ты идешь? А Олег неподвижно стоял, признавая свою беспомощность перед непостижимой красотой голубых глаз. — Иду, — еле произнес он и выкинул сигарету. Волков выбрасывает промокшую пачку, улыбаясь кончиками губ. Дождь постепенно утихает, уже не льет стеной. Олег поднимает тяжелый пакет, делает поверхностный вдох, жмурится от боли в груди, поправляет на спине сумку и покидает временное спасение от стихии. Ночь окутывает город в холодные объятия. Санкт-Петербург утопает в темноте. Лишь редкие фонари рассеивают мрак. Дождь, начавшийся еще несколько часов назад, прекращается, оставляя после себя влажный прохладный воздух. Олег бредет по незнакомому району. Проверяет телефон, надеясь увидеть заветную статью про поимку Чумного Доктора. А Волков уверен, что он пойман, иначе зачем тот псих послал к Олегу убийцу. Останавливается. Из тусклого свечения уличного фонаря выныривает незаметная неоновая вывеска. Хостел? Пошатываясь от усталости, направляется в нужную сторону. Холодная и влажная металлическая ручка. Стучит. Звук отдается эхом в наступившей тишине. Через несколько долгих секунд дверь приоткрывается, выпуская узкий лучик желтого света. В проеме появляется лицо молодой женщины, овальное, с мягкими чертами. — Вам чего? — спрашивает она тихо, голос немного сонный. — Переночевать бы… — бормочет Олег, стараясь меньше дышать. Женщина смотрит на промокшего Волкова, потом на темный от дождя асфальт, затем снова на Олега. — Хорошо, — говорит она наконец и придерживает дверь, впуская Волкова. В помещении тепло, отмечает про себя Олег. Комната на четверых человек. Как только перешагивает порог, двое, сидящие на нижнем этаже двухъярусной кровати, заканчивают шахматную партию. Олег проходит к свободной верхней койке под пристальным взглядом. Открывает дверцу шкафчика, закидывает хозяйственный пакет, сумку кидает на постель. Щелкает выключателем светильника, стоящего на тумбочке. Свет яркий, заполняет практически все помещение. — Ей, — один парень, может, чуть моложе Олега, морщится, прикрывая глаза ладонью. Волков никак не реагирует, снимает промокшую ветровку, вешает на крючок. — Ладно, дружище, я спать, — другой встает с кушетки, подходит к рядом стоящей кровати, обходя стороной Олега, и ложится на нижний ярус. — Надолго ты тут? — не унимается незнакомец. — Нет, — отвечает Олег и тянется к металлической лестнице, привинченной к прутьям кровати. — Будешь? Волков оборачивается. Парень машет фигуркой, а Олег хлопает глазами. Смотрит на доску, переводит взгляд снова на соседа по несчастью. Соглашается. Заснуть все равно не сможет. Играет черными. Слегка кивает головой, когда парень рассказывает про свою жизнь, про то, как он оказался в этом затхлом хостеле, как вылетел из университета. Олег ничего не запоминает, даже успевает забыть имя, произнесенное в начале знакомства во время рукопожатия. Волков берет в руку чернопольного слона. Делает ход, передвигает его на три клетки по диагонали, занимая ключевую позицию перед белым королем. Мат. — Это просто игра, — произносит Олег, когда слышит разочарованный вздох соперника. Парень убирает фигуры, укладывая их в коробку. — Спасибо, — признается Волков и привычно улыбается. Возможно, на лице опять волчий оскал, раз парень косится, а потом пожимает плечами, никак не комментируя. Деревянные доски верхнего яруса скрипят. Лежит на жестком матрасе. Несмотря на выигранную партию, сон все равно не идет. Переворачивается на бок, боль в груди дает о себе знать. Возвращается на спину, закрывая глаза. Воспоминания продолжают мучить. Солнце, безжалостное и жгучее, льет свой свет на разрушенные здания. Пыль, поднимаемая ветром, висит в воздухе. Он сидит на развалинах дома, держа в руках автомат. Песок летит в глаза, застилая и царапая веки. Волков щурится, пытаясь разглядеть сквозь пелену жары и пыли виднеющиеся вдали фигуры. Воздух неподвижный, тяжелый, словно расплавленный свинец. Спрыгивает с камней, когда наконец различает своих. Ноги тонут, рот пересыхает. Дышать становится болезненно. Олег открывает глаза, трет их, облизывает губы, чтобы избавиться от вкуса песка. Смотрит через заляпанное стекло на мокрый асфальт. Возможно, он успел полюбить дождь. Просыпается от какого-то звука. Негромкого, но настойчивого и назойливого. Глаза приоткрываются с трудом, веки кажутся тяжелыми. Пытается вдохнуть полной грудью, успевает выловить запах стирального порошка, перед тем как закашлять от боли. В комнате уже светло. Душно. Волков растягивает затекшие мышцы, стараясь не беспокоить сломанные ребра. Видит, как по окну бьют мелкие капли. Отмечает, что мысли перед сном о красоте дождя были поспешными. Понимает, что один в комнате. По крайней мере, пока. Слышит шорох. Заталкивает в глотку желание схватиться за то, чего нет под подушкой. Звук повторяется. Олег пытается приподняться, но тело тяжелое, вялое. Адреналин ушел вместе со сном. Интересно, сколько синяков в дополнение к сломанным ребрам у него наберется. Различает приближающиеся шаги. Прислушивается. Раздается тихий кашель, дверь отворяется, и в комнату заходит парень, с которым Олег играл вчера в шахматы. Мокрые волосы прилипают ко лбу. С темного дождевика стекает вода, образуя на полу лужу. — Здоров, — произносит сосед, снимает верхнюю одежду, вешает на крючок. Олег кивает, хрустит шеей, наконец-то спускается. — Представляешь, Разумовского оправдали. Рука непроизвольно дергается. Волков смотрит на парня. Лицо Олега спокойное, выражение нейтральное. Внутри — тихий взрыв радости. — Оправдали? — произносит ровным голосом, лишенным эмоций. — Да нашли реального преступника. Я думал, все, капец парню. Сколько шума было… а тут раз — и свободен. Олег кивает и отводит взгляд. Чувствует сладкое удовлетворение, похожее на тепло, растекающееся по всему телу. Смотрит на дождь за окном. — Может, хоть теперь эта шпана успокоится, — продолжает сосед. — Ты вот, кстати, поддерживаешь идеи Чумного Доктора? — Нет, — слишком резко. Парень что-то говорит, но Волков уже не слышит. Кто бы ни скрывался под маской, он действовал по приказу владельца «HOLT international». И Олег очень сомневается, что после поимки Чумного Доктора, не появится еще один. Закидывает на спину сумку, открывает шкаф, достает огромный пакет. — Ты куда? — Домой, — отвечает коротко, стараясь избежать зрительного контакта. Сосед наклоняет голову, удивленно смотрит. — Домой? Ты же только вчера заселился. Что-то случилось? — Нет, просто… планы поменялись, — поправляет вещи, пытается улыбнуться. Пора уже бросать эту затею. — Ну… удачи тогда? Да, удача не помешает, думает Олег. Дверь хлопает с глухим щелчком. Женщина, встретившая Волкова этой ночью на пороге хостела, не обращает на него внимания. Смотрит новости по телевизору. Глаза прилипают к экрану, не может отвести взгляд. Воздух в легких иссякает, Волков забывает про тяжесть пакета, про боль в груди. Мир растворяется, становится тусклым на фоне этих прекрасных рыжих волос, спадающих мягкими волнами на щеки, на фоне фарфоровой кожи с едва заметным румянцем на высоких скулах, на фоне чуть сжатых губ. Олег забывает делать ничтожные вдохи, пока Сережа, слова статуя из мрамора, стоит на сцене под яркими лучами софитов. Вспоминает, как дышать, — условно из-за перелома ребер — когда на экране показывают майора Грома. Игорь говорит про Чумного Доктора, про беспорядки в городе, про убийства. Волков дожидается окончания репортажа, проскальзывает на улицу, и его тут же обдает холодным, пронизывающим ветром. Натягивает капюшон. Замечает, как сквозь темное небо пробивается яркий луч солнца, как он прорезает сплошную стену дождя. Красный, оранжевый, желтый, зеленый, голубой, синий, фиолетовый — цвета настолько насыщенные, такие яркие, что кажется, они поглощают всю серость окружающего мира. Сияют, отражают всю бушующую стихию и переливающиеся капли дождя. Волков застывает. Три года он не видел радуги. Три года он не был дома. А дом его — голубые глаза. Дождь барабанит по крыше автобуса, смывая пыль с улиц и покрывая стекла сеткой капель. Волков смотрит в окно, лицо сосредоточенное. Рядом громко разговаривают пассажиры. Олег слышит только равномерный стук и быстрый ритм своих мыслей. Пытается представить, что скажет человеку, который больше года считал своего друга мертвым. Автобус тормозит. Олег подхватывает пакет, устраивает поудобнее сумку. Выходит на остановке. Сердце сжимается от смешанных чувств. Все та же пятиэтажка. Когда он уезжал, они еще жили тут. Волков всегда смеялся над Разумовским, когда тот говорил о небоскребах, о разных статуях, которыми заставит свой офис, о любимой «Венере», которая обязательно будет украшать одну из стен помещения. Как можно было не смеяться, когда Сережа мечтал о таком, снимая однокомнатную квартиру и платя аренду пополам с Олегом? Как же все поменялось за три года. Разумовский выкупил небоскреб спустя год, как Олег уехал. Волков до сих пор помнит этот звонок. Сережа так увлеченно рассказывал про каждый этаж, про каждую комнату, про большую сцену, про кухню, где скоро будут стоять разные приборы, которые упростят Олегу готовку. Перебивать Разумовского было больно. Говорить о продлении контракта было еще больнее. Глупо надеяться, что Сережа еще живет в однушке, когда у него есть личный небоскреб, но… все-таки это была их квартира. Олег медленно поднимается по лестнице, каждый шаг дается с трудом. Руки подрагивают. Он помнит, как они переклеивали обои, как только въехали. Помнит, как вместе ужинали. Помнит, как поднимались по этим ступенькам, обсуждая планы на будущее. Теперь Олег поднимается один. Он останавливается на промежуточной площадке, прижимаясь спиной к холодной стене. Делает еще несколько шагов, дышать становится больно. Наконец находит нужную квартиру. Нажимает на звонок. Проходит секунда. Две. Дверь открывает незнакомый молодой человек. Да, надеяться было глупо. — Вы кто? — спрашивает парень резко. — Я… — выдавливает хриплым голосом, кашляет. Они смотрят друг на друга. Время тянется, а Волков так и находит слов. — Слышь, чувак, — говорит парень, — вали, пока я полицию не вызвал. Олег ничего не говорит, не объясняет, просто разворачивается и медленно идет прочь, оставляя за собой дверь, которая больше не ведет в их квартиру. Он не знает, есть ли у Разумовского жилье, помимо башни «Vmeste». В любом случае вариантов больше нет, кроме как встретить его там. Он же вернется туда, верно? Добирается ближе к вечеру. Поднимает голову, глядя на огромные стекла, подкрашенные солнцем в бордовые оттенки. Небоскреб вздымается к небу. Фасады, сотканные из тысяч зеркал, похожи на бесконечный лабиринт отблесков и теней. Грани здания строги и четки, каждая линия, каждый угол кричит о мощи и совершенстве, об амбициях человека, стремящегося к недостижимому. Олег делает шаг, второй. Напоминает себе дышать, несмотря на боль. Попадает в просторный холл. Мягкий, рассеянный свет отражается от полированных полов и стен, украшенных абстрактными картинами. Вместо ресепшена, расстилается широкая плоскость гранитных плит. Никаких охранников, лишь турникеты, расположенные по левой стороне и ведущие в коридор. — Здравствуйте. Раздается резкий металлический звук, падает на кафель пакет, рука автоматически тянется к бедру. — Вас приветствует Марго, искусственный интеллект приложения «Vmeste». Представьтесь, пожалуйста. В тишине холла слова звучат необычайно четко. Волков сжимает кулаки, резко выдыхает. Лицо искажает гримаса боли. — Олег… Олег Волков. Мне к… — не успевает закончить. — Добро пожаловать, Олег, — перебивает Марго. — За вашим именем закреплен наивысший уровень доступа. Вы можете подняться на любой этаж и воспользоваться любой комнатой. Олег прищуривается. Он был уверен, что его остановит охрана, что ему понадобится помощь или какой-то специальный пропуск. Наивысший уровень доступа? Разумовский ввел его данные в систему безопасности, рассчитывая на то, что Олег вернется, и забыл стереть их после его смерти? Верится с трудом. — Мне к Разумовскому, — выбирает короткие фразы, надеясь, что эта Марго — почему такое имя? — поймет его. — Сергей отсутствует, но вы можете подождать его в офисе на последнем этаже. Волков наблюдает, как светится кнопка с цифрой один. Вспоминает, как Разумовский хотел забраться на самую верхушку башни, чтобы Санкт-Петербург был как на ладони. Лифт мчится вверх, плавно и беззвучно пронзает толщу небоскреба. За панорамным окном, застланным каплями, мелькают дома, улицы. Багровое солнце, подобно огромному раскаленному рубину, медленно опускается за горизонт, окрашивая Санкт-Петербург в кровавые оттенки. Олег прижимается к стене. Чувствует, как воздух становится реже, а давление — ниже. Старается не вспоминать о своих страхах. Думает, что сказать Разумовскому. Прокручивает в голове миллион фраз, но никакая из них не кажется достаточно подходящей. Время на раздумье еще есть, ведь Сережи пока нет в башне. Но он же вернется, верно?