Борьба за разум

Забери меня,

Отведи домой.

Позволь мне забыть все,

Позволь мне забыться

Рядом с тобой.

Элли на маковом поле — сад твоего имени

XII

Солнце, пробиваясь сквозь неплотно задернутые шторы, окрашивает комнату в теплые тона. Олег, сидя на краешке кровати, рассматривает, как Сережа перебирает пальцами по экрану телефона Волкова, собирая всю информацию прошедших трех месяцев. Два дня пролетают, словно скомканный сон, полные напряжения, беспокойства и коротких, но таких важных моментов близости. Олег тенью кружит вокруг Сережи, стараясь провести с ним каждую свободную минуту, пока он еще здесь, в больнице. Наблюдает, как Разумовский ходит по тонкому льду, где один неверный шаг может привести к падению в пропасть отчаяния. Они говорят о погоде. Олег отмечает, что сегодня солнце светит особенно ярко. Сережа, не отрывая взгляда от телефона, соглашается, но добавляет, что прогноз погоды обещает к вечеру дождь. Они обсуждают эту банальную тему с серьезностью, достойной лучших дипломатических переговоров, словно каждое слово может определить их дальнейшую судьбу. Переключаются на виртуальную помощницу Сережи. Олег спрашивает, почему у нее такое имя, и Сережа рассказывает ему о создании акронима. Марго оказывается Многозадачным Аналитическим Реагирующим на Голос Оператором. Они обсуждают ее возможности, ее интеллект, ее юмор, как будто она самый интересный собеседник в их жизни. Олег внимательно слушает, кивает словам Сережи, на лице которого расползается легкая улыбка. Волков собирает кусочки информации, как пазл, пытаясь сложить цельную картину. Ненавязчиво расспрашивает медсестер, перехватывает обрывки разговоров врачей, и, наконец, ему удается выяснить, что за таблетки так пугают Сережу. — Это успокоительные. Ничего серьезного, просто помогают ему справиться с тревогой. Кошки скребут на душе. Олег продолжает настаивать, хочет узнать все, хочет понять, что происходит с Сережей, и его старания, наконец, приносят свои плоды. Один из молодых врачей, устав от его вопросов и настойчивости, говорит, что у Разумовского были галлюцинации, что таблетки — попытка остановить хаос и вернуть Сергея в реальность. — Ему нужно время, чтобы восстановиться, — Волков впитывает каждое слово. — Я не его психиатр, чтобы рассказывать вам про подробности, но, поверьте, не все выходят из СИЗО со здоровой психикой. В воздухе витает резкий, почти удушающий запах хлорки, смешанный с горечью дезинфицирующих средств. Тишина в палате давит, висит напряженностью, словно перед грозой. Олег стоит у окна, спиной к кровати, стараясь казаться расслабленным. Смотрит на размытые силуэты зданий за стеклом, но в действительности не видит ничего. Чувствует затылком пристальный взгляд. Олег делает глубокий вдох, стараясь собраться с мыслями, и медленно поворачивает голову в сторону Разумовского. Встречаются взглядами. — Сереж, — произносит Олег тихо, стараясь, чтобы его голос звучал как можно мягче. — Мне тут сказали про лекарства, которые ты принимаешь… Сережа хмурится и отводит глаза, словно не хочет продолжать разговор. — Тебе они помогают? — видит, как Разумовский вздрагивает. — Сереж, — тише, — если тебе здесь плохо, если хочешь уехать, только скажи, я хоть сегодня… — Олег. — Ты все еще видишь галлюцинации? Разумовский резко вскидывает голову и смотрит с испугом и непониманием. Олег замирает, только сейчас понимая, что спросил. Губы у Сережи дрожат. Взгляд скользит по палате, словно ища там опору, словно пытаясь выхватить из помещения что-то, что поможет ему начать. Смотрит на тумбочку, на которой стоит кружка, на свет, пробивающийся сквозь шторы, и, наконец, на Олега. Смотрит прямо в карие глаза, и голос звучит тихо и неуверенно, будто Разумовский боится разрушить эту хрупкую тишину. — Нет, я… — слишком тихо, слишком больно. — Я… не вижу больше. — А… — Волков хочется спросить, когда все началось, но Сережа, будто уловив ход мыслей Волкова, рассказывает сам. — Это случилось, когда пришла похоронка… — слова напоминают Олегу обрывки мыслей. — Я… я тогда не поверил, взломал базу данных… Все вокруг было каким-то размытым и непонятным, — Разумовский делает долгую паузу. — И тогда… тогда я увидел тебя. Сердце сжимается от неизвестной Волкову тревоги. Видит, как Сережа изо всех сил старается подобрать слова. — То есть не тебя… его. Поначалу он был словно… — машет перед собой рукой, — словно тень. Говорил со мной, преследовал повсюду, — Сережа замолкает, проводит ладонью по лицу, стараясь скрыть растерянность. — Я сам захотел поверить, сам. Захотел забыть, что ты… умер. Ком подступает к горлу. В уголках глаз собираются слезы. — Убеждал себя каждый день, что ты жив, что вот ты — стоишь прямо передо мной, протяни руку и дотронься. И знаешь… через какое-то время у меня получилось обмануть собственный мозг. Каждое слово, словно удар хлыста, пронзает сердце, оставляя в нем глубокие, кровоточащие раны. Волков не может поверить в то, что слышит. Не может поверить, что с его Сережей происходило такое, пока Олега не было рядом, пока он гнался за иллюзионным счастьем. Волков думал, что Разумовский в безопасности — живет в личном небоскребе и продвигает свои гениальные идеи. Как же он ошибался. Словно навязчивая мелодия, в голове начинает звучать одно единственное слово: вина. Вина, разъедающая изнутри, словно кислота, вина, которая с каждым мгновением становится все сильнее и сильнее. Он ругает себя за то, что уехал, за то, что оставил Сережу одного, за то, что не был рядом, когда Разумовский так в нем нуждался. Винит себя за то, что не увидел, не почувствовал, не догадался о том, что происходит с самым родным человеком. Винит себя за все, за все, за все, и эта вина, висящая на его сердце, тянет вниз, не давая дышать. Чувствует, как руки подрагивают, как слезы подступают к глазам. Хочет что-то сказать, извиниться, — сколько раз он успел сказать Сереже «прости»? — но слова застревают в горле. — А потом появился Чумной Доктор, и что-то сломалось, — Сережа успевает взять себя в руки. — Какой-то баг в системе, понимаешь? — Волков, как болванчик, кивает. — Перья эти появились… Разумовский закрывает глаза, и перед внутренним взором вновь возникает эта пугающая сюрреалистичная картина. Олег стоял у окна, спиной к нему, и плечи его неестественно подрагивали. Из них, словно растущие из плоти и кости, торчали длинные глянцево-черные перья. — Я сначала подумал, что это просто переутомление, алкоголь, не знаю, — Сережа тяжело вздыхает, запуская пальцы в волосы. — А потом начались провалы в памяти, — откидывается на подушку и неожиданно добавляет. — Ненавижу ворон. Волков вспоминает Сережу, с испуганными глазами, прячущегося за его спиной. Вспоминает дрожащую руку, крепко сжимающую рукав его куртки. Разумовский действительно боялся ворон. Боялся до дрожи в коленках. Сережа всегда просил Олега прогнать птиц, и Волков громко топал ногой, заставляя черные крылья взметнуться в небо. — А когда меня перевели в СИЗО, — Волков трясет головой, фокусируясь на словах Разумовского, — он начал говорить мне, что я один, что ты меня бросил… Олег, не выдерживая больше, подходит к Сереже, протягивает руку и осторожно касается плеча. Опускается на край кровати и обнимает Сережу, осторожно, боясь сделать ему больно. Прижимает к себе. Мир сужается до границ этой палаты, до границ этого объятия. Остается только Сережа. Его Сережа. Его прошлое. Его настоящее. — Я боюсь, Олег, — шепчет Разумовский, голос дрожит. — Мы справимся, мы со всем справимся, бердәнберем. Сережа рассказывает про тот день, когда Гром принес документы, подтверждающие смерть Волкова, и обвинил в поджогах. Упоминает суд. Выражение лица Сережи меняется, искажается от боли, словно Разумовский снова переживает весь ужас. — Он проводил на мне какие-то… исследования. Менял таблетки, следил за реакцией, словно я был не человеком, а каким-то… экспериментом. Олег чувствует, как собственные руки невольно сжимаются в кулаки. — Говорил про важность работы, что все это для науки, — голос Сережи становится каким-то безжизненным. Волков видит, как слезы начинают течь по щекам Разумовского. — Это был ад, Олег, просто ад… — голос срывается. — Я засыпал только под таблетками, а когда он мне их не давал, мне оставалось только слушать, как кричат чайки. Олег поднимает бровь. — Чайки? На следующей день Волкова выписывают. Ближе к вечеру по новостям сообщают о зверском убийстве психиатра одной из больниц Санкт-Петербурга. Автоматические двери с тихим шипением закрываются. Интерьер в своей стерильной современности слепит глаза. Встроенные светильники заливают все вокруг мягким ровным светом. — Здравствуйте, Олег. Рада вашему возвращению. Волков поднимается на последний этаж, заходит в спальню Разумовского, открывает шкаф — после неудачных попыток найти мебельные ручки, Волков подпирает дверь плечом, и шифоньер распахивается. Взгляд падает на ряды одежды, аккуратно развешанной на плечиках. Царит странный контраст: с одной стороны висят строгие белые рубашки, отглаженные до идеального состояния, с другой — уютные кофты разных цветов. Олег проводит рукой по одной из рубашек, ткань кажется холодной и жесткой. Вспоминает, как Сережа не любил их носить, предпочитая мягкие свитера. Возвращается в больницу. Идет по коридору, держа в правой руке пакет с одеждой. Сережа сидит на кровати, держит в руках карандаш, что-то рисует. Заметив Олега, вздрагивает и быстро прячет лист бумаги под подушку. На лице мелькает что-то похожее на смущение. — Помнется же, — Волков подходит к Разумовскому, достает из кармана телефон Сережи и протягивает. — Теперь не будешь мой выпрашивать. Олег видит, как Сережа расплывается в улыбке. — И еще одежду тебе привез, — Волков начинает доставать вещи: штаны, две футболки, толстовка, куртка. — На улице ноябрь уже, и я не хочу, чтоб тебя озноб хватил, пока мы будем добираться до твоих хором. Глаза Сережи загораются. «Мы» греет душу. Разумовский берет вещи в руки, трогает ткань, и в его движениях проскальзывает что-то детское и наивное. Дни тянутся медленно, словно патока, капля за каплей. Олег ночует в небоскребе, и каждый день, как по расписанию, приезжает в больницу к Сереже. Была бы его воля, ночевал бы прямо на полу в палате, лишь бы не оставлять Разумовского одного. Уже вечер, Олега снова просят покинуть помещение. Каждый раз словно пса метлой гонят. Сережа усмехается собственному сравнению, но как только дверь закрывается, улыбка спадает с лица. Пьет полученные таблетки и ложится на кровать. Сон не идет, несмотря на усталость. Мысли крутятся вокруг недавних событий, вокруг всего того, что произошло с Олегом. Разумовский вспоминает их разговоры, или, вернее, жалкие попытки поговорить с Волковым о том, что его так сильно тревожит. На второй день после их встречи Разумовский засыпал Олега вопросами, стараясь понять, что с ним случилось. Расспрашивал о службе, о том, что он делал все эти годы, почему его считали погибшим. Хотел узнать все: каждую деталь, каждую мелочь. Хотел понять, что заставило Олега вернуться. Но на каждый вопрос Олег отвечал одно и то же: «Не сейчас, Сереж. Потом поговорим. Сейчас это неважно». Волков старался перевести тему разговора или просто замолкал, погружаясь в свои мысли. И в такие моменты взгляд у Олега был настолько странным, что Разумовскому становилось не по себе. Сережа лежит в темноте, уставившись в потолок, и все эти воспоминания, словно призраки, кружат вокруг него, не давая уснуть. Что же на самом деле случилось с Олегом? Волков приезжает в больницу ранним утром. Сережа встречает его вымученной улыбкой. — Готов? Разумовский кивает, и они вместе выходят из палаты. Сережа подписывает какие-то документы. Ему выдают рецепт на таблетки, и Волков кладет бумажку себе в карман. Разумовский смотрит в окно такси на проплывающий мимо город, а Олег, сидя рядом, бросает на него беспокойные взгляды. Сережа нервный какой-то, вздрагивает время от времени. Волков просит притормозить у ближайшей аптеки. Покупает Разумовскому нужные таблетки и возвращается в машину. Вскоре они добираются до башни. Волков подхватывает поудобнее единственный пакет и идет в сторону небоскреба. Разумовский делает шаг, второй. И замирает. Чувствует, как по спине бегут мурашки, а в груди появляется странное давящее ощущение. Он ведь не хотел возвращаться сюда. Хотел снять квартиру, где ничего не будет напоминать… Все изменилось, говорит сам себе. Теперь рядом Олег. Смотрит на Волкова. Тот стоит у входа, ждет. Разумовский делает глубокий вдох, пытаясь подавить дрожь в руках. Идет медленно, неуверенно. Олег по-прежнему стоит на месте. Сережа делает еще один шаг, еще один. Ноги твердеют, уверенность медленно возвращается. В глазах Олега нет ни капли упрека, только какая-то сдержанная тревога и надежда. И эта надежда, как маленький маяк в темном море, ведет Сережу дальше. Он делает последний шаг и оказывается у входа, рядом с Волковым. Чувствует, как Олег едва заметно сжимает плечо, и это простое прикосновение наполняет его какой-то непонятной, но такой нужной силой. Разумовский делает еще один шаг, на этот раз уверенный и решительный, и вместе с Олегом входит в небоскреб. Волков нажимает кнопку последнего этажа, и двери с тихим гудением закрываются. Сережа невольно отшатывается назад, взгляд скользит по блестящим стальным стенам. Мимо проплывают этажи, и город становится все меньше и меньше. Лифт останавливается, и двери плавно открываются. Олег и Сережа оказываются в просторном светлом холле. Волков ставит пакет на пол, снимает легкую ветровку, не подходящую для нынешней погоды, проходит вперед, а потом замедляется и оглядывается на Сережу. Разумовский осторожно вешает куртку, проходит мимо Олега, попадает в офис и замирает, глядя на Санкт-Петербург, раскинувшийся под ним. Охватывает легкое головокружение. Олег молча наблюдает. Разумовский делает глубокий вдох, плечи расслабляет. Внезапно тишину нарушает тихий, но вполне различимый звук. — Кажется, кто-то проголодался, — Олег едва заметно улыбается. — Я приготовлю что-нибудь, — и под смешок Разумовского уходит в нужном направлении. В холодильнике все те же продукты, которые он покупал месяц назад. Не густо. — Я в магазин. Не против? Сережа, который все это время стоял в дверях кухни, наконец отмирает и подходит ближе. — Зачем? — голос звучит слегка неуверенно. — Можем просто заказать. Олег все еще придерживает дверцу холодильника. Наконец переводит взгляд на Сережу. — Доставка? Разумовский кивает, и на его лице появляется легкая улыбка. — Хорошо, тогда заказывай. И яблок возьми, шарлотку сделаю. Сережа, с телефоном в руках, сосредоточенно изучает экран. Листает различные приложения, просматривает меню ресторанов и продуктовых магазинов, брови хмурит в задумчивости. То и дело что-то нажимает, отменяет, снова выбирает. Олег наблюдает за Сережей со стороны, сидя на диване. В Разумовском не остается и следа того испуганного и растерянного человека, каким он был несколько часов назад. В глубине души Олега урчит вязкое удовлетворение. Вдруг Сережа отрывается от телефона и поворачивается к Волкову. Лицо озарено улыбкой. — Пиццу любишь? Олег пожимает плечами. — Можно. Сережа снова погружается в телефон. — А острое? Разумовский так поглощен процессом, что не замечает, как Олег встает с дивана и подходит к окну. Волков смотрит на город, раскинувшийся внизу, и его мысли погружаются в водоворот воспоминаний. Он видит перед собой лицо Сережи, испуганное и беспомощное, когда тот впервые увидел Олега. Вспоминает того психиатра, тусклый свет лампы, любопытный взгляд из-под очков. Этот мозгоправ ведь узнал его. После того, как Олег потребовал историю болезни Разумовского, Рубинштейн — кажется, так его звали — опустил очки и внимательно посмотрел на Волкова. И в этот момент Олег увидел восторг, сравнимый с тем, как дети начинают хлопать в ладоши, когда получают желанный подарок. — Что же вы не по записи, Олег. — С острой болью. Рубинштейн сделал какие-то пометки, поставил точку и захлопнул записную книжку. — Вы просите меня раскрыть врачебную тайну. — Разумовский больше не ваш пациент. Олег подходит к столу, отодвигает стул, садится напротив. — Что ж, вы правы… — поправляет очки. — Сергей был… интересным случаем. С ним было над чем поработать, — Волкова начинает заметно потряхивать. — Понимаете, галлюцинации могут быть вызваны различными факторами. У Разумовского они развились по причине вашей смерти. Фиктивной, как я вижу, — Рубинштейн встает из-за стола, начинает расхаживает по помещению, останавливается около другого стола. — Человек не может поддерживать образы самостоятельно. Нужны либо препараты, либо наркотики, или алкоголь тот же. Волков слышит какое-то странное тиканье. Обводит огромный кабинет взглядом, но часов не находит. — Но Разумовский не пил, не употреблял, так почему же? В голове бьется настойчивый ритм. К этой пульсирующей какофонии добавляются шаги. Тяжелые, размеренные, приближаются откуда-то издалека. Олегу кажется, что пол превращается в зыбучие пески. Комната плывет, стены колышутся. Виски горят. Олег тянется к голове руками, надеясь хоть немного охладить кожу, но жар не отступает. Чувствует, как что-то давит на уши, заглушая не только внешний мир, но и внутренний пульс. Ощущает, как тяжелеют веки, как расслабляются мышцы, как уходит напряжение из всего тела. Сознание, словно птица, устремляется в темное неизведанное небо. Пытается вспомнить свое имя, пытается вспомнить, где он, но все это кажется таким далеким и неважным. И в этой странной тишине он вдруг четко слышит слова. Голос ровный, спокойный, почти бесстрастный, но он звучит как команда, как приказ, не терпящий возражений. — По щелчку вы заснете. Сука, приказ. Волков резко распахивает глаза. Рубинштейн не успевает щелкнуть пальцами. Олег жадно глотает воздух, грудь вздымается и опускается с такой силой, будто он только что пробежал марафон. Во рту привкус песка, а в голове гулкий отзвук тикающего ритма. Он машинально ощупывает карманы, пальцы сжимают прохладную рукоять. Не раздумывая, не анализируя, резко раскрывает складной нож и, развернувшись всем телом, всаживает его куда-то в грудь психиатра, стоящего за спиной. Кровь, ярко-алая, начинает проступать сквозь белую ткань халата, и это зрелище на мгновение возвращает Волкову осознание происходящего. Хватка у Олега становится сильнее. По лицу Рубинштейна расползается пот, губы дрожат, а из груди вырывается сдавленный стон. Лезвие поворачивается с приглушенным хрустом. Кровь расползается огромной красной кляксой по всему халату, когда Олег одним движением вытаскивает нож из груди. Рубинштейн оседает на пол, из горла вырываются хрипы и стоны. Глаза мутнеют. Волков смотрит на свои руки, запятнанные кровью. — Олег? Тело реагирует автоматически без участия сознания. Крик пронзает пространство, но Олег не слышит, ничего не понимает, перед глазами все еще стоит кровь. Сквозь пелену ярости замечает рыжие пряди волос, падающие на плечи, и искаженное болью лицо Сережи. Господи, Сережа! Волков отшатывается от Разумовского, ударяясь о стекло окна. Сережа падает на колени, зажимая рот. Боль в руке пронзает мгновенно, как острый нож. Глаза расширяются от неподдельного ужаса. — Сережа, господи, прости, прости, — голос срывается. Олег резко опускается на пол. Разумовский, все еще корчась от боли, прижимает поврежденную руку к груди. Дыхание учащенное и прерывистое, а в глазах стоят слезы. Сдерживает стон, чтобы не… Разумовский видит, как дрожат пальцы Олега, как он тянется к нему, и Сережа невольно дергается в сторону, словно обжегся. Боится. Боится Олега. Боится его непредсказуемости, его жестокости. Из-под упавших на лицо прядей наблюдает за трясущимися губами Волкова, и душа разрывается на части. Им обоим нужна помощь, но не знает, ни что делать, ни куда бежать. И в то же время что-то далекое, что-то нежное подсказывает дотронуться до Олега, как будто физическое прикосновение сможет все исправить. Рука непроизвольно тянется к чужому плечу. Хочет обнять, успокоить, но в последний момент замирает. Вокруг царит напряженная тишина, прерываемая лишь тихими вздохами Разумовского и сдавленным шепотом Олега. — У тебя есть согревающая мазь? Или обезболивающие? Нужно что-то… Ты не можешь так… — воздух легкие покидает. — В ванной, — перебивает его Сережа, дышит тяжело, — там аптечка есть. Олег, влетев в ванную комнату, резко останавливается, дыхание сбивается. Взгляду открывается просторное помещение, больше похожее на спа-салон. Сразу справа, за прозрачными стеклянными дверцами, виднеется просторная душевая кабина, отделанная блестящей плиткой. Напротив входной двери, висит массивная подвесная раковина из белого камня, с хромированным краном, сверкающим под встроенными в потолок лампочками. А слева, вдоль стены, расположилась большая, овальная ванна, с аккуратно сложенными полотенцами рядом. Олег на мгновение теряется, в растерянности оглядываясь по сторонам. Встряхивает головой, сосредотачиваясь на цели. Замечает белый шкаф-пенал, стоящий около раковины. Кажется, там были какие-то контейнеры с таблетками — тогда, месяц назад, он не особо обращал внимания, где и что лежит дома у Разумовского. Волков открывает дверцу, движения становятся более осторожными. Видит полки, заполненные различными шампунями, средствами гигиены, полотенцами и банными халатами. На одной из полок лежит фен. На другой стоят то самые прозрачные контейнеры с лекарствами, бинтами и другими медицинскими принадлежностями. Олег быстро осматривает содержимое, руки дрожат от волнения. Читает надписи, и, наконец, находит то, что ему нужно. Сжимает тюбик в руке, ощущая, как немного успокаивается его колотящееся сердце. А затем поднимает голову и видит свое отражение в зеркале: измученное лицо, карие глаза, полные страха и отчаяния. Волна отвращения накатывает неожиданно. К горлу подступает тошнота. Смотрит на свои дрожащие руки, которыми он только что чуть не сломал кость, и ему становится так мерзко от самого себя, что возникает дикое желание выпустить себе в грудь всю обойму, чтобы все закончить, раз и навсегда. Уйти, уехать, исчезнуть, чтобы защитить Сережу от самого себя. Сережа. Олег вспоминает, как Разумовский протянул к нему руку, а затем резко отдернул. Сейчас не время думать о своих переживаниях, сейчас важнее Сережа. И так было всегда. Сережа, Сережа, Сережа. Это всегда был он. Волков отрывает взгляд от зеркала, встряхивает головой. Собрав остатки воли, покидает ванную, быстро пересекает холл, и то просторное роскошное пространство ванной комнаты исчезает из его памяти. Разумовский уже сидит на диване. Олег подходит, и Сережа чуть отодвигается. Волков, стараясь не делать резких движений, медленно и аккуратно открывает тюбик с мазью. Пальцы дрожат, но старается сохранять спокойствие. Выдавливает небольшое количество лекарства на ладонь. Осторожно подносит руку к плечу Сергея и приподнимает край футболки, обнажая кожу, и тут Разумовский резко вскакивает с дивана. Олег замирает, рука с мазью останавливается в воздухе, а сердце пропускает удар. Разумовский, простояв неподвижно несколько секунд, вдруг выдыхает, отпускает себя и садится обратно на диван. — Я тоже виноват, — прячет лицо в ладонях, — не стоило подходить к тебе со спины. — Это не оправдывает меня, — заключает Волков. Олег осторожно наносит мазь на покрасневшую кожу. Синяк останется. Движения плавные и нежные. Медленно втирает лекарство легкими поглаживаниями. Разумовский опять вздрагивает, и Олег невольно замирает. — Прости, больно? Сережа отрицательно качает головой, делает глубокий вдох, стараясь расслабиться. Олег немного ждет, давая мази впитаться. — На спину тоже надо нанести, — неожиданно произносит Волков, и Разумовский перестает дышать, а затем с шумным вздохом, медленно поднимает руки и стягивает с себя футболку. Взгляду открываются выступающие позвонки, которые виднеются под тонкой кожей. Олег скользит глазами по обнаженной спине. Замечает легкое покраснение вокруг плеча, а также несколько небольших синяков, уходящих дорожкой к шее. — Олег? Волков дергается, зажмуривается. Дышит глубоко, глаза открывает. Выдавливает еще немного мази и начинает аккуратно наносить ее на лопатки Разумовского, стараясь не давить сильно и не причинять большей боли. — Сергей, прибыл курьер. От неожиданности Олег отдергивает руку. Разумовский медленно оборачивается к Олегу, видит, как дрожит ладонь Волкова, и понимает, что Олег не в порядке. — Марго, — произносит Сережа, голос звучит устало, — впусти его. Разумовский, чувствуя, как мазь начинает приятно согревать мышцы, медленно натягивает на себя футболку. Делает все неспешно, стараясь не совершать резких движений. Оборачивается к Олегу и… — Спасибо. Олег забывает, как дышать. Разумовский медленно поднимается с дивана, стараясь не опираться на больную руку, и направляется к холлу. Через некоторое Волков слышит звук раскрывающихся дверей лифта. Олег, собравшись с силами, выходит в холл. Сколько? Стоп, сколько? На полу стоят четыре пакета, наполненные продуктами до отвала. — Давай помогу. Раздается тихий шелест, Волков уносит пакеты на кухню. — Достанешь все? — спрашивает Олег и добавляет. — Я сейчас быстро, только переоденусь, а то все это… как-то не по себе. Сережа остается один. Сидит за столом, крутит в руках кружку. Чистая. — Ты ж не против, что я тут вторую комнату занял? — доносится из холла, и Разумовский хмыкает. Олег быстро натягивает на себя шорты, меняет футболку. Возвращается на кухню, видит, как Разумовский неподвижно смотрит в одну точку. — Сереж? — Волков подходит к Разумовскому, и тот, словно проснувшись, медленно поворачивает к нему голову. Взгляд цепляется за кулон, висящий на шее Олега. — Ты все еще носишь его, — Сережа чуть наклоняет голову и улыбается. — Ага, как и браслет твой. — Знаешь, — говорит Разумовский, голос звучит ровно, но с какой-то непонятной Олегу ноткой, — я тут пока разбирал пакеты, вспомнил, что заказал еду из нашего любимого ресторана. Так что, если хочешь сам что-то приготовить, то, конечно, пожалуйста. Но голодными мы точно не останемся. — Любимого ресторана? Сережа переводит взгляд на руки, а потом надавливает пальцами на виски. — Прости, я имел в виду… Забудь. Волков, растерявшись, смотрит на Разумовского, пытаясь понять, что происходит. Речь про того Олега? Как же это звучит все... — Ну, раз так, — отвечает Волков, стараясь придать своему голосу как можно больше уверенности, — то приготовлю что-нибудь домашнее. Сережа кивает, не поднимая глаз. — Ты, как закончишь, зови, — Разумовский исчезает в холле. Олег слышит, как захлопывается дверь спальни. Волков, ловко орудуя ножом, нарезает овощи. Двигается уверенно и точно, словно профессиональный повар, хотя на самом деле давно уже ничего не готовил. Нравится, руки сами знают, что нужно делать. Запах обжаривающегося мяса и лука наполняет кухню. Вспоминает, как в студенческие годы, когда у них с Сережей было не так много денег, он частенько готовил для них двоих, и Разумовский всегда хвалил его стряпню — так Волков отзывался о своих кулинарных способностях, а Сережа, в свою очередь, говорил, что еда Олега в разы превосходит ресторанные блюда. Помнит, как с восторгом рассказывал Разумовскому о том, как бабушка готовила плов, и Волков старался воссоздать этот вкус у них на кухне. Тогда все казалось проще и понятнее. Замешивает тесто для обещанной шарлотки, добавляя нарезанные яблоки и корицу. Сладкий запах витает в воздухе, и все напряжение сегодняшнего дня как-то само по себе выветривается. Олег с удовольствием осматривает результаты своего труда — на столе аппетитно дымится токмач, плов и шарлотка. Тихонько открывает дверь в комнату Разумовского и замирает на пороге. Сережа, свернувшись калачиком, спит. Лицо кажется усталым и бледным, но дыхание ровное и спокойное. Волков осторожно подходит к кровати, стараясь не разбудить Разумовского. Тянется к одеялу, которое немного сползло, поправляет его, укрывая Сережу потеплее. Отходит, не желая нарушать сон, и, еще раз взглянув на Разумовского, выходит из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь. Возвращается на кухню, наливает себе в тарелку дымящийся токмач, садится за стол, не создавая лишнего шума. Вдыхает запах наваристого супа. Ест медленно, наслаждаясь каждым глотком. Тело наполняет приятное чувство тепла и сытости. Оставляет кастрюлю на плите, плов убирает в холодильник. Встает из-за стола, не спеша моет посуду, вытирает стол, приводя все в порядок. Смотрит через огромные окна офиса на небо. Оно постепенно меняет свой цвет, погружаясь в сиреневый сумрак. Веки тяжелеют, и Волков прикрывает глаза. Мысли уносятся куда-то далеко, туда, где нет места ни вине, ни раскаянию, ни тревоге. Олег закрывает дверь своей спальни. Сил нет даже ополоснуться. Падает на кровать, утомленный прошедшим днем. Тело расслабляется, душа ощущает долгожданный покой. Наконец-то проваливается в сон. Ночью просыпаются кошмары.