Борьба за разум

Помни, я всегда протяну тебе руку,

Когда будет больно и трудно и жутко.

Вот рукав моей куртки,

Вот в руке мое сердце,

Возьми, мне не жалко.

Элли на маковом поле — я всегда протяну тебе руку

XIII

Узкий каньон прорезает иссушенную землю. Высокие скалы поднимаются по обеим сторонам. От камней, раскаленных под яркой звездой, исходит обжигающий жар, заставляя воздух дрожать. Солнце висит прямо над головой. Лучи падают на дно каньона. Воздух густой и тяжелый. Гарь от недавних взрывов пропитывает воздух. Звучат новые выстрелы, и пули свистят совсем рядом, вынуждая пригнуться к земле. — В сторону! Граната разрывается с оглушительным треском, вздымая в воздух клубы песка и пыли. Ударная волна проносится по телу. Несколько камней обрушиваются сверху. Пыль обжигает кожу и забивается в глаза. Зрение на мгновение застилает мутная пелена. В тишине, наступившей после взрыва, слышится лишь собственный учащенный пульс. Что-то липкое и теплое стекает по коже, просачиваясь сквозь ткань брюк. Волков сидит за рулем джипа, взгляд устремлен на пыльную дорогу, которая тянется до самого горизонта.

Как со стаей птиц бескрылых

Занесло меня.

Как тревога отпустила,

Занялась тоска.

— Я, конечно, понимаю, что у тебя минорное настроение, но мы слушаем это третий раз подряд.

Мне неверие любое —

Лестница в небо.

Заберут ли с поля боя

Друга моего?

— Да, у тебя пол-отряда погибло, но хорош убиваться. А то как на похоронах. — Мы всегда на похоронах.

Как одиноко

На Ближнем Востоке

Неразделенной любви.

— Призрак, смени шарманку уже. — Нет.

Мне дороги без названий,

Весть издалека.

Перекресток расставаний,

Город из песка.

Пальцы приближается к переключателю. У Волкова зрачки сужаются. — Руки убрал, — рычит.

Птицей в клетке бьется сердце.

Полная луна.

Никуда теперь не деться,

Не сойти с ума.

Песня заканчивается, и в наступившей тишине внезапно раздается оглушительный взрыв. Воздух содрогается, джип подбрасывает в воздух, словно игрушку, и затем с огромной силой швыряет на землю. Вокруг все взрывается, трещит, рушится. Осколки металла и камни летят во все стороны, а облако пыли и песка застилает все вокруг. Олег приходит в себя и не может пошевелиться. Лежит, словно мешок с костями, голова раскалывается, в ушах звенит. С трудом открывает глаза и видит перед собой лишь бескрайнюю пустыню, залитую палящим солнцем. Как же он ненавидит свою удачу. Плюется, кашляет, чтобы хоть как-то очистить рот от песка. Моргает, стараясь сфокусировать взгляд. Осматривается по сторонам, видит перевернутый обгоревший джип. Идиоты. Они не проверили багажник. Олег с трудом подползает к искореженному джипу, и взгляд цепляется за неподвижное тело, лежащее неподалеку. Волков заставляет себя двигаться вперед, желая убедиться, что его товарищи… Не впервые, да? Ползет, оставляя за собой кровавый след на песке. Видит лицо, глаза и рот открыты, тело покрыто грязью и копотью, и Олег понимает: мертвый. Ползет дальше, желая поскорее покончить с этой проверкой. Видит еще одно мертвое лицо, еще одну угасшую жизнь. Уже в бреду ползет к третьему телу, и движения замедляются, взгляд цепляется за что-то знакомое. Сначала не понимает, в чем дело, но потом прищуривает глаза и видит выглядывающие из-под обломков металла рыжие пряди. И яркий цвет волос становится спусковым крючком, отпускающим его ото сна. Пальцы сжимают шею, перекрывая доступ к кислороду. Царапает кожу, пытаясь остановить этот ужас, который раздирает изнутри. Взгляд натыкается на подушку, лежащую рядом. Хватает ее, прижимает к лицу так близко, что едва может дышать. Мягкая ткань сдавливает нос и рот, грудь сопротивляется, не давая вдохнуть. Держит так, пока не начинает задыхаться, пока не чувствует, как сердце начинает замедлять свой бешеный ритм. Ослабляет хватку, и его прорывает громким резким кашлем. Хриплым и надрывным. Олег, согнувшись пополам, с трудом пытается восстановить дыхание. Тело дрожит, горло горит. Садится на край кровати, прижимает ладони к лицу. — Олег? Волков вздрагивает. На пороге стоит Сережа. Его силуэт, освещенный мягким светом из холла, кажется Олегу призрачным. На Разумовском длинный черный халат, расшитый красными и золотыми вкраплениями. Взгляд скользит ниже, по обнаженным голеням, и Волков замечает босые ноги. Невольно думает, что надо купить Разумовскому тапки. — Олег? Все в порядке? — тихо спрашивает Сережа и делает маленький шаг вперед, но затем останавливается, словно не решаясь подойти ближе. Волков молчит, не зная, что ответить. В порядке ли все? Очевидно, нет. Стоит ли об этом говорить Разумовскому? Не ври хотя бы ему, Волк. — Почему не спишь? — в горле снова начинает першить, и комната наполняется сухим надсадным кашлем, который сотрясает все тело Олега. Прижимает руку к груди, пытаясь остановиться. Бесполезно. Он кашляет еще несколько раз, пока не чувствует, как дыхание немного стабилизируется. — Олег, что происходит? Волков, ощущая, как ком подступает к горлу, отводит взгляд. Разумовский все еще стоит посередине комнаты, и его фигура кажется Олегу далекой и недостижимой. — Можешь, пожалуйста, принести попить? — просит о чем-то простом, о чем-то, что отвлечет Сережу от расспросов. Разумовский молча разворачивается и уходит на кухню. Олег слышит, как босые ступни тихо шлепают по полу, а затем наступает тишина, и Волков чуть расслабляется. Остается сидеть на кровати, прижимая руки к груди. Вскоре слышит звук льющейся воды. Значит, Сережа скоро вернется. Делает глубокий вдох и готовится к неизбежному. Раздается резкий и громкий звук разбивающегося стекла. Волков вскакивает с кровати и, не раздумывая, бросается на кухню. Вода разлилась по полу, образовав лужу, которая теперь блестит под тусклым светом лампочек. Вокруг лежат осколки разбитого стакана. В центре всего этого беспорядка стоит Сережа и смотрит на пол с каким-то отстраненным видом. Глаза, кажется, пусты, словно видит что-то, чего не замечает Олег. Не двигается, не говорит, просто стоит, парализованный, и эта тишина, эта неподвижность пугает Олега сильнее, чем любые крики. — Сереж? — делает осторожный шаг, и сердце замирает в ожидании ответа. Разумовский, словно очнувшись от глубокого сна, вздрагивает и отмирает. Поднимает глаза, и в них появляется осознание происходящего, но взгляд остается каким-то отрешенным. — А? Ты что-то спросил? — медленно моргает. — У меня рука задрожала просто. — Отойди, пожалуйста, — Сережа босиком, не хватало еще, чтоб на осколки наступил. Олег ждет, но Разумовский все еще стоит на месте, словно застывшая статуя. Сравнение кажется Волкову поразительно точным. Скулы, острые и выдающиеся, создают впечатление резких, ломаных линий. Нос, с небольшой горбинкой, придает какой-то утонченный вид. Взгляд останавливается на волосах. Рыжие, словно осенние листья, сейчас они выглядят свежими и чистыми. И когда он успел их помыть? Пряди, обычно небрежно падающие на плечи, лежат ровно и гладко, будто их только что расчесали. Кажутся живыми и яркими на фоне бледного лица, и этот контраст до невозможности манит Волкова. Он делает шаг вперед, переставляет ноги в черных резиновых тапочках, в которых ходил еще по скрипящим половицам снятой однушки. Подходит к Разумовскому, берет за руку. Ладонь холодная и влажная. Отводит Сережу в сторону и сажает за стол. Волков садится на корточки и начинает собирать осколки. Выкидывает их в мусорное ведро. Вытирает воду с пола. Отражение в луже искажается. Сережа часто моргает. Олег выжимает тряпку, стоя рядом с раковиной. Губы у Волкова подрагивают, взгляд уходит куда-то вглубь. И Разумовского рвет на куски, а у Олега кровь стынет в жилах. — Да что с тобой происходит?! — в голосе слышится отчаяние, напускная грубость тонет в нотах искренней тревоги. — Почему ты вздрагиваешь от каждого звука? Почему у тебя пальцы постоянно трясутся? Ты мне руку чуть не сломал, когда я со спины подошел! Ты кричал во сне! Я проснулся от твоих криков, Олег. Сережа проводит ладонью по лицу, пытаясь успокоиться, но в словах сквозит все нарастающее беспокойство. — Ты как будто не здесь, понимаешь? Как будто все еще где-то там, в своей чертовой Сирии. Сережа замолкает, и повисает тяжелая тишина, которую нарушает лишь тяжелое дыхание Разумовского. — Олеж, поговори со мной. Волков вдруг делает глубокий судорожный вдох, словно набирая в легкие воздух перед нырком в холодную воду. Кидает в раковину тряпку, оборачивается, садится за стол, и в карих глазах Разумовский видит то самое странное выражение. — Я… я не знаю, с чего начать, — шепчет, хрипло и надломлено. Тишина в комнате вязкая. Сережа молчит, Олег сидит, опустив голову. Наконец Волков поднимает взгляд. Понимает, что тянуть больше нельзя. Смотрит в голубые глаза, видит в них молчаливую просьбу, и, собравшись с духом, начинает. — Я вижу их. Каждую ночь. Лица, искаженные ужасом, крики, которые не смолкают. Взрывы, от которых звенит в ушах. Просыпаюсь в холодном поту, и все начинается снова. Сережа видит, как в душе Олега плещется страх. — И все по новой… — повторяет Волков. — И самое страшное происходит тогда, когда я вижу твою смерть. Сережа замирает, дыхание перехватывает. — Это происходит не всегда, но когда случается… я не могу это вынести, — продолжает, голос срывается на хрип. — Я вижу тебя там, Сереж. В этой чертовой пустыне. Ты лежишь на земле, неподвижный, а вокруг песок и пыль. Иногда вижу, как на тебя нападают, а я ничего не могу сделать. Иногда просто понимаю, что тебя нет. Что ты просто лежишь, а я опоздал. Что не смог тебя спасти. Просыпаюсь и не могу понять, сон это или нет. Волков снова отводит взгляд, а Сережа начинает дрожать, словно озноб пробирает до костей. — Иногда боюсь спать. Боюсь снова увидеть твою смерть. Боюсь, что когда-то это окажется не сном. Что однажды это действительно произойдет, и я не смогу ничего сделать. В горле встает ком, Разумовский не может выдавить и слова, и вдруг чувствует, как глаза наполняются слезами. Медленно тянется к Олегу, касается плеча, чуть сжимает. — Я не могу понять, где я. В Питере или в Сирии, где люди дохнут, как мухи. Не понимаю, что реально, а что нет. Олег замолкает, тяжело дыша, и комната вновь погружается в тишину, которая на этот раз кажется еще более гнетущей, чем раньше. Сережа смотрит на Волкова, пытаясь осознать весь ужас, который сейчас услышал. — Я не знаю, как так получилось, — голос хрипит. — Я будто тонул в зыбучих песках, тонул в этом кровавом месиве, — Волков делает паузу. Олег видит, как Сережа хмурится, как в голубых глазах вспыхивает тень непонимания. — У меня каждый раз крышу сносило, когда я брался за задание. Шел к цели, не видя ничего. Это был… как наркотик. Олег снова замолкает, давая Сереже время переварить слова. Смотрит на свои руки, на следы шрамов. — Я убивал, Сереж, — только вот ни сожаления, ни раскаивания в голосе не слышно. — Я убивал, и мне нравилось. Снова видит перед собой горящие города, обезумевшие от страха лица, слышит грохот выстрелов, крики боли. Смотрит на правое запястье, чуть ниже кисти, где виднеются неровные шрамы. Рана не свежая, но выглядит все еще болезненно. Сережа прослеживает взгляд. — Когда? — пальцы осторожно касаются шершавой поверхности кожи. Олег закрывает глаза на мгновение. — Это… я сам. Сережа молчит, рука остается на запястье Олега. — Когда второй контракт заканчивался, я же понимал, что просто не смогу жить среди людей. Оказался, как видишь, прав. Сережа, не говоря ни слова, скользит пальцами по шраму, подносит ладонь Волкова к своей щеке. — Нас звали мертвецами. Всем, кто попадал в отряд, выжигали на запястье клеймо. Олег отводит взгляд, боясь увидеть в глазах Сережи презрение. — В одном из лагерей новости по телевизору показывали, — делает глубокий вдох, голос звучит ровнее, хотя по-прежнему устало. — Тебя показывали, Сереж. Обвинения в терактах, поджогах. Тогда и решил, что должен вернуться в Питер. Что должен увидеть тебя. Сережа крепче прижимает ладонь Олега, чувствуя, как напряжение в теле нарастает. — А когда вернулся, как-то противно стало. От самого себя, — и смотрит на запястье. Ожог не видно — ладонь прижата к щеке, и Волков двигает пальцами, чувствуя мягкость рыжих волос. — Олег, — тихо произносит Сержа. — Я боялся, что ты увидишь, кем я стал, и отвернешься. — Я здесь, — шепчет Сережа. — Я здесь и никуда не уйду. Слышишь? — берет лежащую на коленке ладонь Волкова и кладет на другую щеку. Теперь лицо Разумовского заключено в теплые объятия смуглых рук. — Я буду рядом, — голос дрожит. — Я никогда от тебя не отвернусь. Что бы ни случилось, кем бы ты ни стал. Я всегда буду рядом, Олеж. За окном начинает кружиться первый снег. Падает медленно, плавно, словно невесомые перышки, спускающиеся с небес. Отдельные снежинки, лениво порхающие в темноте, постепенно превращают Санкт-Петербург в настоящую зимнюю сказку. Город вдруг расцветает. Фонари, стоящие вдоль улицы, бросают свои лучи на летящие снежинки, и они начинают искриться и переливаться. Санкт-Петербург преображается, становясь светлее и чище. Кухня наполняется мягким, рассеянным светом, пробивающимся сквозь окно. Снежные хлопья падают на подоконник. Олег, все еще прижимая ладони к щекам Сережи, медленно поворачивает голову и смотрит в окно. Сережа следует за его взглядом, видит, как Волков заворожено смотрит на падающие снежинки, словно видит их впервые в жизни. И тут Разумовского пронзает осознание — Олег же впервые за три года видит снег. Сережа аккуратно отнимает ладонь Олега от своей щеки, чувствуя, как тот слегка вздрагивает от этого движения. Берет его руку в свою, крепко сжимая пальцы, и поворачивает его лицо к себе. — Пошли на улицу? — Сейчас? — Волков поднимает бровь. — На улице ночь. И холодно. — Но это же первый снег! — восклицает Сережа, резко отодвигая стул и поднимаясь из-за стола. Тянет Олега в холл. — Давай, давай, — подгоняет Разумовский. — Чтоб через пять минут готов был. — Мне и двух хватит, — хмыкает Волков. Олег стоит перед открытым шкафом, рассматривая содержимое. Прекрасно понимает, что зимней одежды у него нет. Достает из шкафа старую, немного выцветшую футболку. Натягивает на себя. Сверху надевает легкую кофту, стараясь укутаться в нее потеплее. — Ну ты долго еще? — шумит Разумовский. И двух минут ведь не прошло, думает Волков. Сережа хмурит брови, глядя на Олега. Он-то сам укутался в мягкий свитер, а вот Олег… Не говоря ни слова, Разумовский уходит в комнату, перебирает ряды одежды, ищет что-то подходящее. Пальцы находят теплую толстовку с капюшоном, темно-серую, почти черную. Заказал ее как-то, да с размером прогадал, а возвращать жалко было — слишком теплая была. Разумовский выходит в холл. Олег тянется к ветровке. — Холодно же, — тихо произносит Сережа, смотря в спину Олега. — Надень. Олег опускает взгляд на толстовку, затем снова поднимает его на Сережу. — Спасибо. Разумовский облегченно вздыхает. Подходит ближе, поправляет капюшон, заботливо расправляет складки на плечах. — Теперь лучше? Олег кивает, поднимая уголки губ. Лицо становится более расслабленным. Засовывает руки в карманы и поднимает плечи. Сережа держит куртку в руке, протягивая ее Олегу. Волков качает головой, губы складываются в упрямую линию. И так толстовку Разумовского напялил, еще и куртку? Сережа пожимает плечами, в этот раз не настаивает. Когда они выходят на улицу, их встречает морозный воздух, пропитанный запахом свежести и зимы. Сережа сразу же запрокидывает голову, пытаясь рассмотреть падающий снег. Волков тоже поднимает взгляд и непроизвольно вздрагивает, когда снежинка падает на нос. По коже пробегают мурашки. Он уже и забыл, что такое холод. Медленно идут по улице. Волков протягивает руку, ловит снежинку. Она тает на его ладони, оставляя легкую влагу. В глазах промелькивает что-то теплое. Чувствует, как забытые эмоции просыпаются внутри. Снег идет все сильнее, укрывая город белым покрывалом. Сейчас, на этой чужой улице, в этом непривычном холоде, Олег чувствует себя нелепо. Пальцы рук быстро немеют, и Волков засовывает их в карманы. В памяти всплывает образ сирийского солнца, согревающего до самых костей, и Олег невольно ежится. Холодный ветер бьет в лицо. Слабый пар вырывается изо рта. Разумовский кладет руку на плечо Олега, слегка сжимает. — Ты как? — спрашивает Сережа немного обеспокоенно. Олег поворачивает к нему лицо, на щеках алеют красные пятна. — Нормально. — Пойдем домой. Олег молчит, но не сопротивляется, когда Сережа берет его под руку. Они идут по хрустящему снегу, оставляя за собой цепочку следов. Разумовский старается идти быстрее, чувствуя, как его самого пробирает холод. То и дело бросает взгляд на Олега, убеждаясь, что тот не спотыкается и не падает. Добравшись до дома, Сережа бежит на кухню. Наливает воду, включает плиту и достает с полки заварочный чайник. Засыпает в него щедрую горсть зеленого чая, добавляет несколько сушеных листиков мяты. Аккуратно заливает кипяток в заварник. Слегка прикусывает нижнюю губу, рассматривая через запотевшее стекло плавающие чаинки. Олег наблюдает за Сережей из дверного проема. На лице играет едва заметная улыбка. Медленно подходит. Делает последний, почти неслышный шаг и утыкается лбом в плечо Сережи. Тот вздрагивает и выдыхает. — Волче, блин, напугал. Олег чувствует тепло, исходящее от тела Разумовского, и этот запах чая, которым, кажется, пропитано все вокруг. Сережа, все еще немного сбитый с толку, тянется к заварнику, чтобы налить чай в две кружки. — Держи, — говорит он. — Пей маленькими глотками. Горячий пар приятно обжигает кожу. Волков делает первый глоток, и лицо смягчается. — Спасибо. Сережа садится рядом, наблюдая, как Олег греет руки кружкой. Разумовский тоже делает маленький глоток. Горячий напиток обжигает язык, но разливается по телу приятным теплом. Смотрит на Олега, и тревога потихоньку отступает. — В следующий раз, — улыбается Сережа, — будем одеваться теплее. И эта улыбка согревает Волкова лучше любого чая.