Очумелые будни на просторах мультивёрса

В лазарете царила тишина — лишь монотонно гудели приборы да прерывисто дышал Зелан. Он лежал на койке, глядя в белый потолок, но видел другое: красную пульсирующую плоть, пожирающую его Сребролисты. Пальцы, обычно уверенно направлявшие рост растений или рвавшие пространство, сейчас бесцельно мяли стопку синих резиновых перчаток Кэстерона — тех самых, с восемью чёткими отсеками для пальцев, искажёнными, как их владелец. Он поднял одну перчатку, разглядывая причудливую форму. Синий цвет казался неестественно ярким в тусклом свете. «Вот он, Повелитель Флоры, — язвительно думал Зелан, сжимая резину так, что та скрипела. — Тот, кто заставлял миры расцветать или увядать по своей прихоти». В памяти всплыло, как он стоял посреди своей Святая Святых — Оранжереи — и с ужасом наблюдал, как идеальный порядок превращается в хаос плоти. Снова и снова видел тёмные щупальца, выползавшие из-под корней любимого древнего Сребролиста, кровавую плесень на стерильных гидропонных лотках. Слышал тот тихий, влажный стон, исходивший от его детища — преданного, осквернённого. Гордость, опора обернулись против него. А Хард?.. Хард просто сказал: «Нормализовано». Будто стереть его кошмар — всё равно что вытереть пыль. Зелан сгрёб перчатки в охапку, готовясь швырнуть их в проклятый потолок. Дверь с грохотом распахнулась. Ворвался поток воздуха, пахнущий гарью. Ну естественно, Архана. Ещё одна причина для панической злости. Она стояла на пороге, чуть запыхавшись, в вечно пыльном худи. В руке — небольшой глиняный горшок. А в нём цвела фиалка. Обыкновенная, с бархатистыми тёмно-зелёными листьями и нежными фиолетовыми цветками — ярким, чистым пятном жизни на фоне её грязной руки и серых стен. Зелан замер. Кисть, сжимавшая комок синих перчаток, застыла в воздухе. Зелёные глаза, полные боли и гнева, расширились, глядя то на Архану, то на цветок. Измученный мозг, только что кишевший образами кошмара, отчаянно пытался осмыслить очевидный нонсенс. — Здравия, овощ! — голос Арханы был хрипловат, но звенел привычной дерзостью. — Жив ещё, смотрю? Отлично. Она небрежно шагнула к койке и поставила горшок на тумбочку — хрупкие цветки качнулись. — Нашла кое-что, чтоб ты мозгой не двинулся после потери своего палиСадничка… Она усмехнулась, но в золотых глазах не было обычной едкой насмешки — скорее вызов или проверка. Зелан не мог оторвать взгляда от цветка. — Это… — голос сорвался, стал чужим и хриплым: — …Цветок? Он произнёс это слово так, будто впервые слышал. Архана фыркнула, уже поворачиваясь к выходу: — Ну да, гений ботаники, это цветок. Прикинь, неочевидный факт для нас несведущих, правда? — Она бросила последний взгляд на стопку перчаток, всё ещё зажатую в его руке, и на его потрясённое лицо. — Очухиваешься? Зелан ощущал себя странно: с комком чужих перчаток, с красно-чёрными кошмарами в голове и с крошечной фиалкой в глиняном горшке, чьи нежные лепестки казались самым невероятным чудом в этом искажённом мире. Он медленно разжал пальцы. Синие восьмипалые перчатки бесшумно упали на одеяло. Рука дрогнула и потянулась не к ним, а к прохладному краю горшка. Взгляд, ещё недавно полный отчаяния и ненависти, теперь был прикован к хрупким цветкам. Переосмысление жизни получило нежданный поворот. Начать с фиалки. Выживет ли она? Выживет ли он? Вопрос висел в тихом воздухе лазарета, смешавшись с запахом лекарств и едва уловимым ароматом цветов. Зелан не успел оторваться от фиалки, его пальцы лишь коснулись шершавой глины, когда Архана остановилась в дверном проёме. Она повернулась обратно. Все следы дерзости, иронии, даже усталости будто смыло с лица. Осталось холодное выражение. Золотые глаза, обычно сверкавшие насмешкой, стали бездонными, как два куска древнего янтаря, вмурованных в камень. — Рябой, — голос упал на октаву, стал тише, но приобрёл такую плотность, что каждое слово вдавливалось в тишину, вибрируя, как струна перед разрывом. — Я принесла фиалку не из доброты. Не потому что жалею. Она шагнула назад в палату. Тень от косяка легла поперёк лица, разрезая его пополам, на свет и тьму. — Мне по-барабану на тебя. — Произнесено ровно, без злобы, без вызова. — Твои кошмары, твоя «потерянная сущность», твоё жалкое прозябание — мне плевать. Зелан замер. Рука на горшке похолодела. Забытые перчатки валялись рядом. Воздух стал густым, как сироп. — Но знаешь, на что мне не плевать? Архана медленно подняла руку — не для жеста, а будто разглядывая собственные пальцы, сжимая и разжимая кулак. Взгляд скользнул с руки куда-то в сторону. — Мне… — Она резко оборвала себя, сжав кулак так, что побелели костяшки. Голос сорвался на хриплый шёпот, полный такой ненависти, что она перестала быть эмоцией и стала физически ощутимой. — …мерзко от высокомерных ублюдков вроде тебя. И, как ни крути, ты ненавидишь, когда кто-то проявляет милосердие. Право сильного, верно? Каково это — быть слабым, м? Она замолчала. Тишина стала оглушающей — даже гудение аппаратов приглушилось. Зелан не дышал. Архана резко выпрямилась. Маска безразличия и привычной дерзости мгновенно вернулась, сгладив следы боли и агрессии. Она даже усмехнулась — но это была пустая, холодная гримаса. — Отдыхай пока. — Голос снова стал обычным, чуть хрипловатым, но без леденящей глубины. — Восстанавливайся, набирайся сил, Рябой. Тебе они понадобятся. — Она кивнула на фиалку. — За ней присмотри. Теперь это твоя работа. И на этот раз она ушла по-настоящему. Дверь закрылась с мягким щелчком. Он неотрывно смотрел на цветок. В зелёных глазах, помимо остатков кошмара и боли, поселился ледяной ужас понимания. Она не простила. Она «отсчитала». Фиалка была первым тиком адских часов.

***

Архана влетела в Общак, едва не споткнувшись о порог. Движения резкие, угловатые — мышцы будто забыли, как работать плавно. Напряжение после разговора с Зеланом висело на ней невидимым плащом, оттягивая плечи. В лёгких горело, в ушах всё ещё звучал её собственный шёпот: «…чтоб ты пережил мои мучения самолично…» Она машинально подняла голову, ожидая пустоты или, на худой конец, одиноко сидящего Сизого. Но то, что увидела, заставило замереть на месте. Все внутренние бури стихли, сменившись чистым, немым непониманием. Туева хуча труб. Они свисали с потолка, туда, куда ещё недавно таращился Зелан. Не просто трубы — хаотичный, многоуровневый клубок из металлических, пластиковых и полупрозрачных пульсирующих магистралей. Они изгибались, переплетались, ветвились, создавая впечатление вскрытого технологического кишечника базы. От них тянулись кабели, шланги, жгуты проводов — к полу, в стены. Воздух гудел от скрытых насосов и шипел от утечек пара. Посреди этого индустриального безумия, под самым потолком, на хлипкой составной стремянке, сколоченной из обломков разных эпох, висели Кэстерон и Мейт — как две грёбаных летучих мыши в неудобных позах. Кэс замер в неестественном полуобороте: основная пара фиолетовых глаз прикована к показаниям портативного сканера, который он держал одной рукой; другая — вытянута к клапану в глубине трубного лабиринта. Хвост туго обвивал опору стремянки для равновесия. Дополнительные глазки на макушке нервно метались, отслеживая тело, сканер и уязвимые точки. Мейт, вися вниз головой между двумя пульсирующими трубопроводами и закручивая ключом что-то в недрах конструкции, коротко хмыкнул в ответ на жалобу Кэса: — Ты не понимаешь, многие её формулировки… — Протоколы взаимодействия — после стабилизации, Кэс. Сопромат важнее стилистики. — Резко дёрнул ключом, из соединения с шипением вырвался пар. — Держись крепче, сейчас будет весело! Взгляд Арханы, всё ещё пылавший ледяной яростью после разговора с Зеланом, скользнул по нагромождению труб, потом вверх — к фигурам на стремянке. Она услышала последние слова. Усмешка тронула губы. — Ой-ой, — голос звонкий, резкий, легко перекрыл гудение и шипение. — Какие мы нежные! Тебе мешают мои «чё» да «нахрена», Светило? Она шагнула внутрь, закинув руки в карманы худи, и остановилась прямо под их импровизированным гнездом. Золотые глаза выжигали дыры в спине Кэса. — Извиняюсь, не в курсе была, что у нас речевой этикет прописан в уставе. Статья какая, первая? Запрет на мат, сленг и прочие проявления личности под страхом отлучения от кофеварки? Кэстерон напрягся. Хвост сильнее сжал опору. Основные глаза сузились, кластеры на макушке нервно заморгали. Он не оборачивался, всё ещё глядя на сканер, но хвост выдавал раздражение. — Архана, — голос ровный, но с усилием, — Контекст. Мы обсуждали твою специфику ведения диалога. — А-а-а, «к-о-н-т-е-к-с-т», — протянула она язвительно. — Значит, когда ты бормочешь себе под нос, мои «чё» — помеха? Ясненько. Свобода слова, говоришь? Очень избирательная. Она пнула валявшийся обрезок трубы — звонкий лязг разнёсся по Общаку. — Проехали. Чё тут у вас — аномалия трубопроводная? Или Мейт решил строить памятник Хаосу? Мейт наконец вылез из клубка, спрыгнул вниз — сначала повис, потом ловко приземлился. Снял визор, протёр сажей щеку, оставив тёмную полосу, и окинул Архану оценивающим взглядом. — Стабилизатор из-за Сизого временно сбоит, — отчеканил он, подбирая ключ. — Энергия скачет, и кое-кто нервничает. — кивнул на Кэса. — А я… типа чиню. Архана посмотрела на Кэстерона, всё ещё висевшего в неудобной позе. — Ну, раз свобода слова пока под вопросом, — сказала с преувеличенной вежливостью, — может, предложу свободу действий? Надёжнее подвесить нашего многоокого товарища, например? Выдержала паузу, взгляд стал острее: — Хотя… хочу к нашему Синему сгонять. Кэстерон резко повернул голову, наконец оторвавшись от сканера. Белесые зрачки уставились на неё — в них мелькнуло нежданное понимание, смешанное с досадой. — Сизый, да? — процедил он, и голос потерял раздражение, обретя деловитость. — Да. Ты права. Он криво сполз по стремянке, хвост размотался и нечаянно прилетел по собственной голове — владелец слегка скривился от боли. — Первичный мониторинг завершён. Остальное — под твой контроль. — всё ещё потирая ушиб, обратился к Мейту. — Нам нужно к Сизому. Сейчас. Эти нестабильности влияют на точность порталов. И на многое другое. Последнюю фразу добавил, глядя в сторону серверных стоек. Архана поняла: учёный на нервах.

***

В сумрачной лаборатории светящиеся циферблаты приборов отбрасывали призрачные блики на стены с причудливыми образцами в прозрачных колбах. Воздух густо пах озоном, статикой и крепким, почти остывшим кофе. Архана развалилась на своём вечно песчаном диване, лениво поглядывая, как учёный рыскает вокруг. Скорее всего, искал что-то, но спрашивать не считала нужным. Кэс метался по помещению как заведённый. Длинный хвост нервно подрагивал, смахивая несуществующую пыль. Руки перебирали предметы на полках, забирались под стол, сновали по клавиатурам — терминалы гасли, не выдержав его прикосновений. Он что-то искал — очень нужное и, судя по нарастающему беспокойству, безнадёжно потерянное в этом царстве контролируемого хаоса. Архана наблюдала за спектаклем, наполовину прикрыв очи, но взгляд скользил за его фигурой. Она видела, как дёргаются усики на затылке, как дополнительные глаза беспокойно моргают вразнобой. Он уже в третий раз прочёсывал одну и ту же полку, явно ничего не видя перед собой. Смешно. И любопытно. Спросить «что ищешь?» было бы слишком просто. Слишком по-человечески. Это разрушило бы весь его нервный танец. Вместо этого она с наслаждением потянулась, хрустнув позвонками, и снова утонула в скрипучем песке дивана. Движение нарочито медленное, громкое, привлекающее внимание. Кэстерон на миг замер, бросив раздражённый взгляд. Белые зрачки сузились в щёлочки. Он что-то пробормотал — нелестное о беспечности и безделье, пока нужно навестить Сизого, — и с новым витком ярости принялся рыться в ящике, откуда посыпались винтики с пылью. Архана ухмыльнулась, закрыла глаза. Пусть ищет. Её молчаливое наблюдение куда интереснее любой помощи. Она наслаждалась каждой секундой его нарастающей паники — немым спектаклем одного актёра под названием «Учёный на грани срыва». Он издавал фыркающие звуки, похожие на шипение раздражённого варана. Тёмная чешуя отливала бликами приборов. Он был таким… живым, несовершенным, забавным в своём бессильном гневе. А искал, конечно, непонятно что. Явно куда-то засунул — под диван, кажется, или закинул в какой-то… А, момент, ящик… Неважно. Сейчас гораздо важнее наблюдать, как многоокий гений медленно приближается к осознанию собственного бессилия перед простым беспорядком. Великолепно. Её взгляд скользнул по Кэстерону, склонившемуся над микроскопом. — Знаешь, Кэс, — начала она, растягивая слова. — Я тут подумала… Ты реально клыкастый. Кэс не оторвался от окуляра, лишь пара дополнительных глаз на макушке повернулась в её сторону. — «Клыкастый»? — буркнул он. — Это дублирование зубного ряда. — А правда? — перебила Архана, сверкая глазами. — Покажи, будь добр, удовлетвори любопытство… Кэстерон тяжело вздохнул, отодвинулся и медленно повернулся. Сначала просто обнажил частокол острых игольчатых зубов в саркастической ухмылке. Но не остановился — приоткрыл рот шире, потом ещё шире. Челюсти раздвинулись с тихим хрустом, обнажая несколько зубных рядов, уходящих в глотку. На короткий миг мелькнул язык. Демонстрация длилась несколько секунд, затем челюсти сомкнулись с тихим щелчком. — Ты меня недооцениваешь, Архана, — произнёс он абсолютно серьёзно. Архана не смутилась — наоборот, глаза загорелись ещё сильнее. — О-о-о, — протянула с придыханием, подперев подбородок рукой. — А он-то, оказывается, дамский угодник. Прелести свои эффектно презентует. Я впечатлена. Кэстерон замер. Все глаза разом округлились в совершеннейшем недоумении. Мозг, способный оперировать понятиями многомерных вселенных, на миг завис. — Я… что? «Дамский угодник»? — он произнёс это так, будто слова были ядом. И в сердцах хлопнул хвостом об пол. Архана рассмеялась — удивлённо. — Ладно-ладно, не кипятись. — И снова принялась изучать. — Серьёзно, я заметила. У тебя всё дублируется: глаза — целый букет, зубы — как у глубоководного удильщика, только страшнее. Ты себя вообще видел со стороны? Кэстерон, всё ещё слегка ошарашенный, кивнул, придя в себя. — Естественно. Искажение часто проявляется через дублирование органов и архаичные черты. — Архаичные? — переспросила Архана, наклонив голову. — Это как? Типа твой сексапильный хвост? Я в тебе ничего такого уж древнего не вижу, кроме манер и вкуса в одежде. — Это не обязательно внешние проявления, — смущённо отозвался Кэс, снова погружаясь в бумаги. — Это может быть и на уровне метаболизма, нейронных связей… — замолчал, поймав себя на излишней разговорчивости. Но Архана уже ухватилась за новую тему. — Кстати, о метаморфозах! — воскликнула так, словно осенило. — Недавно была в одном мирке. Представляешь, их органическая жизнь так и не открыла редукцию — деление клеток по-взрослому. Всё живёт по принципу «зачем упрощать, если можно усложнить»! Она вскочила, заходила по лаборатории, размахивая колбой, которую зачем-то выхватила. — Рождается червячок. Потом — не просто превращается в муху, а отращивает шесть пар ног, сбрасывает кожу, становится похожим на мохнатый кактус. Потом у него вырастают крылья, но он ещё ползает. После линяет — и из него вылупляется нечто стеклянное, летающее, откладывающее яйца в собственный панцирь, чтобы из яиц снова появились червяки. И так по кругу! Вечный карнавал! Бесконечные метаморфозы без финальной формы! Она остановилась перед ним, сияя. — Представляешь, какое веселье? Кэстерон смотрел на неё: несколько глаз выражали научный интерес, остальные — тревогу. — Звучит крайне неэффективно с энергетической точки зрения, — заключил он. — Да похуй! — парировала Архана. — Зато красиво и нескучно. В отличие от некоторых… — А я не знал, что у тебя такой специфический вкус. Хотя догадывался, конечно… — перебил её Кэс, скрестив руки. Весь «букет» его глаз обратил пристальные взоры на девушку — и Архана смутилась! Ей даже захотелось спрятаться за бумажками, как до этого Кэс. Хах, вот ведь обломал. Она прикрыла голову рукой и тяжело хихикнула. — Знаешь, учёный? В сарказме ты мо́гешь, признаю. — наклонила голову, глядя ему в глаза. — С сожалением признаю, что ты меня уделал. Транзитор мягко ухмыльнулась, неожиданно приблизившись вплотную. У Кэстерона глаза тут же сощурились — он чуял новый акт стёба. — Знаешь… — Архана положила руку на плечо Кэса, заставив его поёжиться. — …то, что ты так долго искал, валяется у тебя под столом, в самом углу, представь? Учёный не успел ничего сделать — ощутил лёгкий щелчок по носу и резкий разрыв дистанции. Архана, молча пошарив взглядом в пространстве, продолжила: — И прикинь, Кэс, тем, кто обращает внимание на кого-то кроме себя и своей норы, реально живётся легче…

***

Путь вниз был не просто спуском — это погружение в другую реальность. С каждым шагом воздух густел, тяжелел, пропитываясь запахом остывшего металла, статики и чего-то древнего, неподвижного — словно они спускались в прогнившие лёгкие самой планеты. Свет от редких рабочих ламп был тусклым и жёлтым, он не столько освещал, сколько отбрасывал зыбкие, пугающие тени, которые двигались сами по себе. Архана шла впереди — шаги беззвучны на ржавых металлических пластинах. За ней, осторожно переставляя ноги и подрагивая кончиком хвоста, двигался Кэстерон. В его многочисленных глазах отражалась привычная настороженность учёного в нестабильной среде. Между ними, словно живой маячок, плыл коралловый осколок. Он не парил — именно плёлся рядом, как преданный, но неповоротливый пёс, на призрачных золотистых нитях, прицепленных к поясу Арханы. Мягкое пульсирующее сияние то разгоралось, то затухало в такт их шагам. В этом мерцании было что-то успокаивающее — маленький, но верный пузырь стабильности в искажённой реальности нижних уровней. — Смотри под ноги, малой, — бросила через плечо Архана, не оборачиваясь. Её голос, обычно звонкий и насмешливый, здесь притих и приобрёл металлический отзвук. Кэстерон лишь кивнул — она этого не видела. Архана же под ноги не смотрела. Он и так был предельно внимателен, анализируя структуру пола. Разум поглощён расчётами, сканированием аномалий — учёный находился в логове хаоса, и это требовало всей концентрации. Но он не учёл природу этого места. Это была не просто база — это подпространство Сизого, живущее по своим законам, где логика и физика часто уступали сиюминутным прихотям хозяина. Пол под левой ступнёй Кэса просто перестал существовать. Секунду назад — устойчивая, пусть и ржавая пластина; в следующую — абсолютная пустота, чёрный провал, откуда веяло ледяным ветром небытия. Учёный не успел даже вскрикнуть. Чувство невесомости, стремительное падение в бездну, а затем резкий болезненный рывок — его тело качнулось маятником, ударившись о скрытую в темноте стену шахты. Он завис вниз головой, зацепившись левой лодыжкой за петлю из плотных золотых нитей. Сердце бешено колотилось, адреналин ударил в голову, заставив все глаза расшириться от шока. Сверху, с края провала, на него смотрела Архана — не испуганно, скорее снисходительно. Одна рука небрежно вытянута в его сторону, пальцы сжаты в лёгком замке — контроль над нитями. — Ну вот, — произнесла она с привычной ехидцей. — Говорила же — смотри под ноги. Или тебе нужны глаза ещё и на подошвах? Кэстерон, всё ещё в шоке, попытался придать голосу достоинства, несмотря на прилив крови к голове и беспомощно болтающийся хвост. — Спасибо. Я… оценил реакцию, — процедил он, стараясь не смотреть в чёрную бездну. — Теперь… подними меня. Пожалуйста. — Конечно, конечно, Ваше Многоочие. — щёлкнула пальцами, и нити плавно потащили его вверх. — Только в следующий раз не проверяй на прочность гостеприимство Сизого. Оно… своеобразное. Коралловый осколок тем временем доплыл до края провала и замер, пульсация участилась — он с любопытством заглядывал вниз, в щель, которую его барьеру не дано было закрыть. Лабиринт Сизого — не просто скопление коридоров, а постоянно меняющийся организм. Стенки дышали и плыли, полы смещались, с потолка что-то капало. Воздух звенел от неслышимых частот, каждый шаг отзывался эхом в десяти разных, но одинаково недоступных измерениях. Коралловый осколок теперь вёл себя иначе — не тащился сзади, а плыл впереди крошечным, но уверенным проводником. Его сияние стало ярче, активнее, будто он чувствовал родственную душу в этом живом подпространстве. Он откликался на изменения лабиринта, иногда поворачивая туда, где, казалось, не было прохода, — и стены расступались именно в тот момент, когда они подходили. Внезапно раздался голос без тембра и эмоций — словно его создавали не связки, а интерференция волн. — Мне это не нравится, — прозвучало повсюду и ниоткуда. Голос Сизого. В воздухе замерцал полупрозрачный силуэт — глючный, нестабильный, с извивающимися векторами-щупальцами. Он был обращён к кораллу, который в ответ весело запульсировал, поддразнивая хозяина. Кэстерон, ещё не оправившийся от полёта, насторожился. Научный интерес мгновенно перевесил остаточное унижение. — Позволь уточнить, — вмешался он, обращаясь к силуэту. — Что именно не нравится? — в голосе звучало чистое недоумение, граничащее с профессиональной завистью. Он годами бился над тем, чтобы хоть что-то стабильно работало или выживало в условиях Искажения, а этот кусок биоминеральной матрицы чувствовал себя здесь как дома. Архана с преувеличенным раздражением закатила глаза. — Ой, да перестаньте придираться! — фыркнула она, обращаясь скорее к Сизому. — Он просто милый и пушистый. И вообще, Сизый, ты первый на этой кухне! — резко развернулась и ткнула пальцем в стену. В том месте структура лабиринта менялась — из щелей и теней росли тонкие, почти невидимые нити тёмно-синего, почти чёрного цвета. Они колыхались в такт несуществующему ветру, по поверхности пробегали волны фосфоресцирующего свечения — то ядовито-зелёного, то глубокого синего. Похожие на траву из кошмаров или на гифы гриба, тихо и настойчиво захватывающего территорию. — Это что? — с вызовом спросила Архана, поворачиваясь к аватару. — А это? Твои приколы? Или, может, Зелан тут своё искусство разводит? Целая куча этой синей плесени! Она обвела пространство рукой — и теперь Кэстерон заметил, что сине-зелёные переливы были повсюду: в углах, на потолке, оплетая конструкции, словно бархатистая, дышащая паутина. — Все вы тут как плесень, — заключила она, скрестив руки. — Разрастаетесь, куда хотите, и всем плевать. Ах, мой коралл тебе не нравится?! Он хотя бы симпатичный и светится красиво! А эта ваша синева — отстойный мрак и тоска. Силуэт Сизого на мгновение замер — будто процессор завис, обрабатывая поток чистой иронии. Воздух затрещал от статики. — Сравнение некорректно, — наконец ответил голос, впервые с ноткой, отдалённо напоминающей обиду. — Моё псевдоорганическое естество. А это… — силуэт указал на коралл, — …вносит своё. Оно поёт. Его песня мне не созвучна. Архана только фыркнула, а её коралл, в подтверждение, издал мелодичный звон, радостно пульсируя — довольный собой и хаосом, который сеял. Архана легонько расхохоталась — смех звучал сюрреалистично в ирреальном пространстве. — А мне не кажется, что твоя песенка спета! — выдохнула она, смахнув слезу. — Слушай, Сизый, я сюда не для эстетических споров пришла. Мне кушать надо! Ткнула себя пальцем в грудь. — То, что я дрыхну по тринадцать часов, — не лень, а невозможность подзарядки через расщепление материи. Мой внутренний реактор требует топлива! Так что подвинься со своей синей плесенью — мне тоже охота поесть! Голос звучал уже без шуток — в нём слышались усталость, голод и звериное раздражение, которое она обычно прятала за маской стёба. Воздух сгустился, и из теней материализовался Сизый — не полупрозрачный силуэт, а более плотная, хотя всё ещё нестабильная форма. Его «лицо», лишённое чётких черт, исказила гримаса, похожая на недовольное урчание хищника. — Ты хочешь потреблять здесь? — голос с оттенком глубочайшего отвращения, будто она предложила устроить бойню в его гостиной. — Расщеплять материю в моём подпространстве? — А ты думал, я на экскурсию? — Архана широко развела руками. — Да, хочу! Мне нужен доступ к сырой материи, которой тут, если я не ошибаюсь, в разы больше, чем тебе надо. Сизый замер — по его форме пробежали волны, видимо, интенсивная мыслительная деятельность. Он выбирал между тем, чтобы вышвырнуть её вон, и прагматичным расчётом. — …Это создаст нестабильность, — наконец процедил он. — Кратковременную, но заметную. — А я вот сейчас очень недовольна! — парировала Архана. — Выбирай: пять минут небольшого бардака или мой голодный обморок через час прямо посреди твоего лабиринта. А кораллы начнут распространяться. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь мелодичным перезвоном осколка — тот явно поддерживал хозяйку. — …Ладно, — неожиданно капитулировал Сизый. Его форма указала размытым ответвлением вглубь лабиринта. — Там достаточно сырья. Но… — голос стал ледяным: — …если затронешь хоть один ключевой узел… — Знаю-знаю, превратишь в пыль, сметёшь щёткой и выбросишь в межпространственный мусоропровод. — махнула рукой Архана, но в глазах уже загорелся жадный блеск. — Буду аккуратна. Как хирург. Ну, или почти как. Она уже шагнула в указанном направлении, но обернулась к Кэстерону, который всё это время молча наблюдал с видом учёного на археологических раскопках внезапно ожившей цивилизации. Он застыл, заметив, как золотистый коралл нежно обвил один из тёмных пульсирующих столбов-стабилизаторов. В отличие от угнетающей синевы и глючной архитектуры, от этого симбиоза веяло странным, почти тёплым спокойствием. Он чувствовал на уровне инстинкта — это было приятно. Безопасно. Уже потянулся за сканером, но его опередил голос Арханы — резкий, с едкой усмешкой. — Ну что, Сизый? — начала она, наблюдая, как коралл разрастается. В тоне сквозили любопытство и вызов. — Продал принципы за тихую жизнь? Раньше ты если кого и слушался, так только себя. А теперь — «настойчивые рекомендации» Харда для тебя закон? Воздух сгустился. Тело Сизого проявилось чётче, очертания стали резче, почти угрожающими. Но в ответе не было злобы — холодный, неумолимый расчёт. Голос звучал как скрежет камня по стеклу, но беззлобно. — Мастер не рекомендовал. Его понимание в данной ситуации исчерпывающе. — пауза, давая словам просочиться. — Он описал тебя не как угрозу. Сдержанность — не слабость. Это новая тактика выживания. Моя. И Его. Архана фыркнула, но в глазах мелькнуло нечто похожее на уважение. Хард умел подбирать слова, бьющие в цель. — То есть, ты просто сменил тактику? Сложил лапки и решил меня не злить? — подначила, но без прежней язвительности. Аватар колыхнулся, словно пожимая плечами. — Перестал биться головой о стену, ожидая, что расступится. Теперь изучаю стену, ищу обходные пути. Мастер настойчиво рекомендовал и это. Архана тяжко вздохнула — будто на плечи свалилась тяжесть всех миров. Она не могла больше стоять и буквально осела на пол, поджав ноги. Пальцы бесцельно водили по холодной, вибрирующей поверхности. — Ничего не меняется, — прошептала она глухо, без ехидцы. — Абсолютно ничего. Пока эта белобрысая сука по имени Судьба не падёт замертво, всё будет ходить по кругу. — Замолчала, глядя в пустоту, потом громче: — Я сколько себя помню — одно и то же. Пока одного урода не пришьют к земле, ничего не сдвигается с мёртвой точки. До того момента — дешёвый цирк. Откинула голову, уставившись в мерцающий потолок. — Но знаешь, что меня реально удивило? — жёлтый взгляд скользнул к аватару. — Что Зелан выжил. После всего, что натворил. Я думала, его шансы равны нулю. Сизый молчал секунду, его аватар переливался, обрабатывая информацию. — У Харда, — наконец прозвучал безэмоциональный голос, — очень сильная и очень специфическая позиция. Он видит потенциал там, где другие видят мусор. А Мастер Кэстерон… — пауза, — всегда действует тоньше. Его методы — не грубая сила. Это искусство. Архана медленно приподняла бровь. Глаза сузились, светясь интересом. Перевела взгляд на Кэса, который всё ещё молча изучал показания сканера, но явно прислушивался. — Искусство, говоришь? — переспросила. — Ну надо же… В этот момент Кэстерон оторвался от прибора. Фиолетовые глаза уставились на неё с неожиданным вниманием. — Простите, что прерываю философский диспут, — сухо, по-деловому. — Но назрел вопрос: что именно связывает тебя и Зелана? Я имею в виду не абстрактные «разборки», а конкретный инцидент. Вы явно знакомы давно, и это оставило шрамы? Воздух снова застыл. Даже коралловый осколок перестал пульсировать. Архана перевела взгляд с Сизого на Кэстерона — её ухмылка медленно сползла, сменившись сложным, нечитаемым выражением. Тишина в лабиринте стала вязкой, как смола. Даже вечное гудение подпространства будто замерло. Архана отвела взгляд, пальцы поднялись к вискам и принялись медленно, почти устало массировать их — будто пытаясь изгнать привычную головную боль. Она смотрела куда-то вглубь воспоминаний. — Зелан, — голос обезличенный, лишённый эмоций, отчего становилось страшнее, — он меня прикочил. Щёлк. Упавший сканер оглушительно громыхнул в звенящей тишине. Восьмипалая рука Кэстерона разжалась сама собой. Но учёный даже не заметил этого. Его челюсть та самая, обычно поджатая в недовольную щель, — отвисла. Буквально. Нижняя челюсть отпала так резко и низко, что казалось, вот-вот хрустнет и отделится от черепа, но тут же вернулась в исходное положение. Белые зрачки стали огромными, заполнив почти всё фиолетовое поле. Он не дышал. «Прикончил» — повисло в воздухе тяжёлым, невозможным словом, тразитора же не так просто уничтожить!. Сизый, чей аватар лишь слегка колыхнулся, нарушил молчание безжизненным голосом, в котором проскальзывала тень удовлетворения: — Уважаемый учёный, слишком по-человечески воспринял новую информацию. Архану вдруг прорвало раскатистым, почти истеричным хохотом — даже стены лабиринта задрожали. Схватилась за живот, плечи затряслись. — Ох, Кэс, да ты посмотри на себя! — выдохнула, смахивая влагу с глаз. — Твоя рожа неописуема! Выглядишь так, будто твой драгоценный кофе ожил и плюнул в лицо! Откинулась назад, всё ещё хихикая, смотрела на его отходящую от столбняка фигуру с насмешливым сочувствием. — Ладно-ладно, не вешай все глаза сразу. Я, может, сгустила краски для драматизма. — махнула рукой. — Он не убил меня. Но пытался — прикончить, добить, отправить на тот свет. Как видишь, — широко раскинула руки, — не преуспел. Силушки не хватило у космического бамбука. Недорастил. Смех стих, сменившись холодной острой ухмылкой. — Так что формально я жива. А он — всё тот же урод, который маху дал. И теперь у него на меня зуб, а у меня — на него. Весёлая сказка про дружбу и семью, верно? Кэстерон наконец пошевелился. Сделал резкий шумный вдох, все глаза сузились до буравящих щёлочек, в которых плескалась смесь шока, облегчения и яростного раздражения. — Транзитор Архана! — прошипел он, хвост затрепетал от ярости, ударяя по полу. — Ты… ты ИЗГОЛЯЕШЬСЯ! Сознательно подбираешь слова, чтоб спровоцировать инфаркт! «Убил»! Я уже представлял тебя… представлял… Не договорил, снова схватившись за голову, будто боялся, что мозг взорвётся. Архана наблюдала за золотистыми переливами коралла, чьи ветви уже нежно оплели структуры лабиринта. — Ладно, пора, — вздохнула, щёлкнув пальцами. Коралл послушно отцепился, сияние на мгновение погасло — нехотя. — Всё своё заберу. Нечего тут без меня плодиться. Уже собралась развернуть портал, но остановилась от голоса Кэстерона — неожиданно мягкого, почти застенчивого: — Архана, а… — запнулся. — Хоть одну, самую малую ветвь? Для наблюдений. Чисто в научных целях. Архана обернулась, приподняв брови. Удивлённая улыбка тронула губы. Посмотрела на учёного, потом на коралл, потом снова на Кэса — и медленно, почти торжественно, кивнула. — Ладно. Кэстерон кивнул с необычайной серьёзностью, будто ему доверили государственную тайну.

***

Возвращение в лабораторию походило на возвращение домой после долгого странного отпуска. Воздух пах кофе — знакомый, почти уютный хаос. Идиллию нарушил странный гул. Архана замерла на пороге, не веря глазам. Посреди её уголка, рядом с песчаным диваном, стоял Кэстерон с пылесосом. Не просто пылесосом — невообразимым техногенным гибридом из блестящих трубок, щупов и вращающихся щёток, гудевшим с деловым урчанием. Учёный, не замечая её, сосредоточенно водил раструбом по обивке. Хвост поджат, все глаза прищурены в предельной концентрации — он вычищал песок с методичностью хирурга, удаляющего опухоль. Архана прислонилась к косяку, скрестив руки. — Ну что, Кэс, — в голосе звенела неподдельная потеха. — Генеральная уборка? Или ты наконец нашёл, куда засунуть мою «кричащую» энергетику? Кэс, не отрываясь, лишь одним из дополнительных глазков метнул раздражённый взгляд. Гул слегка утих. — Твои «барханы», — отчеканил он, водя щёткой по пыльному участку, — не просто эстетическая проблема. Это нарушение стерильности, абразив, забивающийся в движущиеся части приборов, и потенциальный проводник для микроскопических форм жизни из неизвестных измерений! Выключил пылесос. В наступившей тишине голос прозвучал чётко: — Это, в конце концов, дурной тон! Даже по меркам нашего зоопарка. Архана слушала, ухмыляясь. Но вместо язвительного ответа неожиданно склонила голову и спросила с поддельной, почти вежливой заинтересованностью: — Ясно-понятно. А кофе хочешь? Пока ты тут с песчаными замками воюешь, я могу сварганить. Тишина стала другой — не напряжённой, а тягучей, густой, как сам кофе. Стелился лёгкий пар, смешиваясь с озоном и чистотой. Диван был непривычно свободен от песка. Архана восседала, поджав ноги, держа кружку обеими руками, будто грелась о неё. Кэстерон расположился напротив в своём кресле — он тоже пил, но поза была более собранной, привычно напряжённой. Молчание затягивалось, но на этот раз не неловкое — объединяющее. Архана аккуратно поставила кружку на столик, недавно обосновавшийся перед диваном. Звон фарфора о металл прозвучал неожиданно громко. — Ну, раз уж ты моё прошлое выпытал, — начала она, глядя на тёмную поверхность жидкости, — честность обязывает. Что там у тебя самого намешано, Кэс? В голове, под всеми этими глазами? Учёный ответил не сразу — отпил глоток, выигрывая время. — «Намешано» — слишком общее понятие, — отозвался приглушённо. — Что именно хочешь знать? Архана обвела рукой общее пространство: лабораторию, диван, приборы. Любимое действие — разводить руками. — Вот это. Всё. Мы, мои сородичи — вечные странники. У нас нет чего-то «своего». А ты — человек. У тебя должна была быть семья, дом, мир. Почему не пытаешься узнать, что там? Как они? Прошло ведь сколько циклов? Времени? — пожала плечами. — Неужели не интересно? Кэстерон медленно поставил кружку. Все глаза смотрели куда-то вглубь пространства, в прошлое. — «Интерес» — не то слово, — тихо произнёс он. — Это другая вселенная. Буквально. Тот мир, та жизнь отрезаны от меня не пространством, а состоянием. Я не тот, кто ушёл. И даже если бы нашёл способ заглянуть… — покачал головой, усики-хрящики нервно дёрнулись. — Что увижу? Людей, которые давно меня похоронили? Или тех, кто не заметил моего исчезновения? Семью, брошенную в погоне за амбициями? Коллег, присвоивших мои наработки? Поднял на неё взгляд — в фиолетовых глазах стояла бездонная холодная тоска. Архана невольно опустила взгляд. — Нет, — выдохнул он. — Этот мост сожжён. Стремиться к пеплу, разгребать его в надежде найти живое — больно и бесполезно. Я сделал выбор. Теперь у меня есть это. — Обвёл лабораторию жестом, в котором была гордость. — И ваше общество. Сказал без иронии — просто констатировал. Архана молча смотрела несколько долгих секунд. Потом кивнула, подняла кружку и отпила последний глоток остывшего кофе. — Понято, — просто сказала она — без жалости, лишь намёком на понимание. — Значит, этот диван — мой якорь. А лаборатория — замена твоего сожжённого моста. Забавно. Поставила кружку и откинулась на спинку, глядя в потолок. — Ладно. Не буду больше спрашивать. У каждого своя ноша и свой песок, который приходится вычищать. В лаборатории повисла тишина, наполненная лишь мерцанием мониторов и запахом кофе. Архана смотрела на Кэстерона, из глаз исчезло привычное выражение насмешки — появилось что-то странное… Понимание, от которого ей самой стало не по себе. — Знаешь, — начала тихо, почти про себя, — человечно — за что-то цепляться. Так Она говорила. — Замолчала, будто споткнувшись о слова, взгляд стал избегающим. — И… говорит. Но пока ты следуешь своему пути, изучаешь этот неадекватный мир, адаптируешься к нам, умалишённым… с тобой всё будет нормально. Как Арья завещала. Имя «Арья» повисло в воздухе хрупким звоном. Щёки Арханы покрыл лёгкий румянец. Она отвела взгляд, пальцы нервно стучали по кружке. Транзитор явно сказала больше, чем хотела — упоминание того, о ком никогда не говорила вслух, обожгло её саму. — В общем… ладно, — резко поднялась, смахнув невидимую пылинку с худи. — Я… мне надо. Не закончив, махнула рукой. Воздух затрещал, разорвался багровой молнией — портал. Не оглядываясь, почти убегая, шагнула в него. Проём захлопнулся, оставив лишь запах озона и гулкую оглушительную тишину. Кэстерон остался один. Многочисленные глаза были широко открыты, но смотрели в пустоту. Восемь пальцев замерли на кружке. «Как Арья завещала»? Он перебирал в уме все их столкновения: первый конфликт, когда она вломилась в лабораторию, спалив дверь; дразнящие ухмылки, безрассудство, способность выводить из себя одной интонацией. Он видел в ней лишь хаос, угрозу порядку, шумную аномалию. А теперь увидел иное. В едких вопросах — не насмешку, а попытку понять. В «приколах» — не желание навредить, а странный, искажённый способ коммуникации. Во внезапном бегстве — не триумф, а уязвимость. Она, вечная странница, всех дразнящая и ни к чему не привязывающаяся, завещала ему продолжать путь. Потому что кто-то по имени «Арья» считал это важным. Он медленно поднялся, подошёл к месту, где исчез портал, провёл ладонью по воздуху. Ничего. Лишь остаточный статический заряд. Но что-то в ткани его реальности изменилось — кардинально переосмыслилось, трансформировалось.

***

Мораль — понятие огромное, как море, странное и вечно меняющееся: то штиль, то шторм. Где-то в пространстве есть пираты, живущие по своим правилам. Можно плыть строго по компасу добродетели и всё же оказаться в водах, где «правильно» и «неправильно» тасуются быстрее курса криптовалют. К примеру, самопоедание: в одних культурах — грех, в других — героизм (как иначе назвать подвиг того, кто не оставляет шанса даже собственным останкам?). Где-то это аскетизм, где-то экологичный образ жизни, а где-то дурная привычка вроде курения, но без риска для окружающих. Мораль не просто гибка — она глубока, как Марианская впадина. На дне лежат затонувшие корабли абсолютных истин, когда-то казавшихся непотопляемыми. «Не убий», — но если очень нужно, то можно. «Не укради», — но если корпорация, то можно «оптимизировать налоги». «Люби ближнего», — но если он ест пиццу с ананасами и пьёт каберне, моральный долг может подсказать вмешаться, а то и остановить. Так что если кажется, что плывёшь против течения — расслабься. Может, это не ты плывёшь не туда, а мораль просто сменила направление. В конце концов, даже самые праведные волны когда-то были грешными каплями. Мораль — океан, в котором тонешь не от отсутствия правил, а от их избытка. Но не переживайте: рано или поздно вынесет на берег новой нормы. Главное — прихватить с собой иронию, чтобы не захлебнуться собственной неподобающей серьёзностью.