freedom

***

— Спорим, ты не сможешь выпить десять рюмок соджу залпом? — Спорим. Всё, что начинается на «Спорим» обычно заканчивается очень, очень непредсказуемо. Знал бы Чонин, что на этот вечер он станет многодетной матерью, ни за что бы не согласился идти вместе с ними на ужин. — И сколько… ты выпил? — Хёнджин, начавший весь этот спор, который в итоге привёл к коллективному опьянению, встал прямо по стойке смирно, не чувствуя нужды держаться за ближайшую поверхность. — Много. И, как видишь, я абсолютно трезв. — Да ты в зю-зю! — прикрикнул Чонин на ничего не понимающего Минхо, который был уверен, что выпить десять рюмок залпом подряд, а потом ещё пару по желанию, хорошая идея, чтобы расслабиться. Точнее, был уверен, что его не унесёт. И всё, чтобы натереть нос Хёнджину. Чонин удивлялся, как Минхо до сих пор не откинулся. — Нет. Это они в зю-зю. — смазано указывая рукой куда-то вперёд, Минхо пьяно улыбнулся, стоя ровно перед Хёнджином в точно такой же стойке, пока у Чонина перед глазами пронеслась вся жизнь. Если вкратце, то его дети пытались свалить через окно. — Это не дверь. — Чонин преодолел расстояние между ним и Феликсом, Джисоном и Чаном за несколько шагов, оттаскивая за локоть инициатора идеи быстрее уйти домой. Дверь просто слишком далеко. — Она слева от тебя! — кажется, Феликс сказал это вслух. У Чонина сегодня не было настроения пить, максимум хотелось вкусно поесть, что он и сделал — остальные не смогли отказать себе в удовольствии расслабиться и выпить несколько рюмок, чтобы спокойно пойти домой и не страдать от головной боли на следующий день. Несколько рюмок быстро превратились в множество после спора Хёнджина и Минхо, а остальные решили их поддержать, накидавшись в итоге сильнее. — Так, эти здесь, эти там так и стоят… А где…? — не хватало двоих, что означало только новую головную боль. Чанбин и Сынмин, как самые умные, вообще пропали. Их не было ни в главном зале, ни в туалете, ни на улице перед заведением. Они либо испарились, либо провалились под землю. Чонин сделал такой вывод, прежде чем наткнуться над мирно стоящих Чанбина и Сынмина перед стеной с полками в проходе между уборной и кухней практически вплотную. Они с интересом что-то рассматривали, не обращая внимания на посторонний шум, и Чонин только через их плечи и спины сумел разглядеть живые цветы в маленьких клумбах на полках, над которыми они так искренне ворковали. Пропавшие найдены, состояние приличное. — Все, идём домой! — приведя к общей куче Чанбина и Сынмина и поймав по-тихому пытавшихся свалить Джисона и Хёнджина, Чонин выдохнул лишь частично. Половина сделана, осталось лишь довести всех семерых до дома. Чонин больше не позволит всем так напиваться, потому что одному вести семерых очень сложно. Если бы хоть кто-то был в более менее трезвом состоянии, было бы проще. — Идите передо мной, я вас прошу. Осталось… немного. — Ян тихо вздыхает, хватая под руку резко решившего повернуть налево Чана, тут же осознавая, как ему не хватает его помощи. Обычно Чан готов помочь всем, кого видит, а сейчас помощь нужна ему. — Мы пришли! — воскликнул Чанбин, кажется, спутав университетские ворота с чужим забором двухэтажного частного дома по правую от них сторону. — Ну уж нет. — Чанбина пришлось схватить за правую руку, чтобы не убежал, а остальные были в более менее нормальном состоянии, то есть были в своих мирах, но на автомате шли рядом. И на этом спасибо. А в целом, поход от забегаловки до университета прошёл спокойно. Относительно. Никто не умер и не упал по дороге, так что Чонину нужно выдать премию за сохранность детей. Время перевалило за девять вечера, до отбоя ещё больше часа, поэтому у них на одну проблему меньше. В корпус общежития они тоже зашли спокойно. Первым в комнату ушёл Минхо, точнее Чонину пришлось буквально довести его до двери, ведь расшатанная походка и пьяная улыбка доверия не внушали. Следом по комнатам ушли Хёнджин, Джисон, Чанбин и Феликс. Они жили на одном этаже, поэтому развести их не составило особого труда, правда пришлось обойти обе стороны коридора, ведь Джисон и Хёнджин резко забыли, где они живут, а Чанбин и Феликс так и жили в противоположной стороне. Чонин запомнил это после их первой совместной пьянки, и оказалось, не зря. А вот Чану пришлось таскаться с Чонином до четвёртого этажа, чтобы довести Сынмина до комнаты в целости и сохранности, и только потом вместе с Чонином пойти в комнату. Оставлять Чана одного в комнате не хотелось. — Наконец-то. — вот теперь можно было спокойно выдохнуть. — Чонин-и, ты такой хороший! — Чонину будто в повседневной жизни не хватает тактильности от Чана, дак тут он решил его заобнимать и засыпать комплиментами, от которых Чонина сейчас начнёт воротить. — Замолчи. — Чан подхватил его под руку, на ходу прижимаясь к его боку и будто не замечая лестницу перед ними, по которой им желательно спуститься и не улететь. — Чонин-и-и, аккуратно. Держись за меня… — Бан решил, что достаточно соображает и вовсе не видит перед глазами лёгкую размытую пелену, чтобы спуститься по лестнице и заодно спустить с неё Чонина. — Это ты за меня держись, твою ма- Комната встретила их лёгкой прохладой, приятным, свежим запахом и такими уютными кроватями, в которые хотелось завалиться. Чонину хотелось лечь и уснуть из-за усталости и ощущения, будто он не просто ухаживал за детьми, а ростил их всех поголовно с самого их рождения, а Чану, чтобы лечь и раствориться в неге, которая окутала его тело из-за выпитого алкоголя. Впрочем, цель у них одна и та же, так что добраться до кроватей не составило проблем. Почти. — Чонин-и, иди сюда. — стоило Чонину только отвернуться, как Чан прицепился к нему сзади словно надоедливая мошка, снова обнимая за талию и прислоняясь головой к подбородку. Кажется, это любимый вид объятий Чана — и в трезвом состоянии, и в состоянии опьянения. — Ты и так слишком тактильный, куда ещё то? — Чонин пытался выбраться из чужой хватки, стараясь подавить тепло, разливающееся по телу из-за ощущения безопасности, которое всегда исходит от Чана. Сейчас не время поддаваться своим эмоциям, как бы не хотелось по привычке. Отдаться объятиям и обнять в ответ, но всё равно ворчать и пытаться выбраться, зная, что Чан не отпустит. — Ну Нини-и. — прижался ещё ближе и усилил хватку на талии, пока Чонин вдыхал чужой въевшийся в разум запах и потянулся за кружкой с водой, ради которой он и пришёл на кухню. — Иди проспись, Чан. — Яну всё-таки удалось вырваться и отправить Чана в кровать, а ещё попить воды, стараясь сдержать навязчивую улыбку. Объятия Чана всегда действуют на него вот так, ещё с их знакомства, и Чонину остаётся только догадываться, почему. Так он ненароком чувствует себя в своей тарелке.

***

Глубокий сон настолько погрузил Феликса в умиротворение, что он даже не сразу осознал, что проснулся. Тёплая кровать, лёгкое одеяло, что так приятно окутывало всё тело в ночной прохладе и мягкая подушка под головой ощущались так хорошо, что и вылезать из этого мирка, полного спокойствия, не хотелось. Но резко вернувшиеся мысли заставили Феликса осознать, что он больше не спит, а пустыня в горле открыть глаза. — Да что ж… — темнота полностью окутала комнату, но тихий свет звёзд за окном сглаживал углы, и Феликс уже было подумал, что не всё так плохо. В попытке подняться Ли тут же опустился обратно на мягкую подушку с тихим измученным стоном, ощущая, как на виски жестоко давит боль и тут же жалея, что вообще проснулся сейчас. Воспоминания прошлого вечера пронеслись перед глазами и звёздами в них, а боль в висках и где-то в черепной коробке только подтвердили события, после которых хотелось проспать несколько дней подряд. В общем и целом, Феликс накидался. Если выбирать между остаться в кровати и уснуть, чтобы лишний раз не тревожить голову и пойти к кулеру за водой, чтобы утолить жажду, Феликс сто процентов выберет второе. Пустыня в горле и во рту убьёт его быстрее, чем головная боль. Подняться с кровати, посмотреть на мирно спящего Чанбина на соседней, найти на кухне кружку и выйти из комнаты стоило ему титанических усилий. Всё это нужно было делать тихо, чтобы ненароком не разбудить Чанбина, которого с просонья будут мучить такие же проблемы — если не обезвоживание, то головная боль так точно. Феликс не изверг, поэтому вышел из комнаты он максимально тихо, стараясь не концентрироваться на давящей на голову боли. Пусть хотя бы Чанбин проведёт ночь спокойно. Сказать, что темнота коридоров позволила Феликсу спокойно идти без задней мысли — равно сказать, что Чанбин ненавидит жёлтый цвет, то есть сказать полный бред. Феликсу вдруг захотелось проклясть всё и вся в два раза больше. И кто его за уши дёргал, что заставил проснуться? Вкупе с необходимостью постоянно сглатывать и облизывать губы и с головной болью, от которой даже моргать больно, в неудобства добавились коридорные стены и двери комнат, которые корчили Феликсу рожицы и притворялись тем, кем на самом деле не являются, а лестница так вообще чуть не сбила его с ног и позволила подумать, что на ней уже кто-то стоит. В общем, сплошные приключения, которые действуют Феликсу на нервы и на сердце. — Никого тут нет, меня тут нет, и вообще, у меня кружка, я буду драться! — заскакивая в зону отдыха, в которой стояла непривычная для неё сплошная тишина, Феликс мысленно перекрестился и избавил себя от всех бед в ближайшие сто лет, только чтобы не попасться в лапы темноте, которая шла за ним по пятам. Телефон он, конечно же, благополучно оставил в комнате. — А вот и вода, всё, я на месте. Я вас не боюсь! Это вы должны меня бояться. — обращаясь куда-то в угол за один из диванов, где если что-то и есть, то лёгкая пыль, Феликс со скоростью света набрал воду в кружку и выпил её залпом, наслаждаясь прохладой, что окутала его полностью и забывая на какое-то время о собственных страхах. А потом пришлось так же быстро и с уверенностью возвращаться в комнату. Здесь комфортнее и безопаснее — четыре стены, привычная для любого времени суток обстановка, родные полки, вещи, окно, кровати, Чанбин, который… исчез средь бела ночи. Накаркал, кажется. Теперь пустовала не только кровать Феликса, которая без владельца выглядела слишком уж грустно — кровать Чанбина с откинутым одеялом и помятой подушкой в неестественном положении тоже смотрелась одиноко на фоне ночного неба, свет которого заливал комнату лишь оттенком. Феликс либо видит галлюцинации, либо Чанбин действительно испарился. Сделав быстрый глоток из кружки и поставив её на кухонный стол, Феликс принял твёрдое решение найти Чанбина и вернуть его в его законное расселением место. В этот раз телефон с фонариком оказался в руках, и лучше не стало ни на каплю — блики блеклого фонарика бегали по теням, создавая им нелепые очертания, которые заставляли Феликса сжаться с желанием уйти в безопасное место, где темнота, что тянула к нему свои длинные, тонкие и когтистые лапы, не достанет его. Но она могла съесть Чанбина, поэтому Феликс сначала обязан спасти его, а потом они вместе убегут в закат. Всё казалось таким жутким, ненастоящим и ужасающим, что дыхание в какой-то момент стало сбиваться, а по спине пробежали мурашки. Казалось, что там, в другом конце коридора есть что-то страшное, что утащит в кромешную темноту за собой и не выпустит больше никогда, и Феликс ощущал себя очень чужим. Конечности начали предательски замерзать, пуская по телу неприятный ток, а сердце беспорядочно билось внутри и… чуть не остановилось. — Чанбин! — резко вышедший из-за угла полусонный Чанбин сам испугался не меньше, стоило Феликсу воскликнуть шёпотом и мгновенно прижаться к нему, тут же участвуя невероятное облегчение, что разлилось по телу. — Феликс? Ты чего здесь… — Где ты был? — Чанбину даже не дали договорить, и он лишь ненароком приобнял Ли за талию, ведь отлипать от него явно не собирались. — В туалете? — будто сам неверяще сказал Со, и Феликс вдруг снова проснулся. Конечно, где же Чанбину ещё быть посреди ночи? Вот же… — Точно… Я встал попить, пришёл — а тебя нет, я испугался и пошёл тебя искать! — Феликсу захотелось дать подзатыльник самому себе, ведь он мало того что испугался сам и развёл драму на пустом месте, так ещё и Чанбина напугал, и оказалось — зря. — Ну ты даёшь. — Со по-доброму усмехнулся, прижимая Феликса к себе и выдыхая, потому что внезапный испуг сменился теплом, стоило ему только почувствовать чужие объятия, которые мигом перекрыли неприятную головную боль. — Пойдём в комнату. Ваш страх убьёт близкого вам человека.

***

Понять напрасно и без слов, Здесь нет голосных оправданий. Не стоит врать, но правды здесь Конец останется в отчаяньи. Каждая написанная строчка мягко ложилась на бумагу, отпечатываясь в голове. Слова подбирались самостоятельно, и не самый светлый предполагаемый смысл будущего текста уже хорошо раскрывался, а ведь это только первый куплет. Они должны раскрыть личные чувства, которые нельзя описать словами. Которыми хочется поделиться с кем-то, но одновременно с этим хочется закрыть их где-то внутри, потому что их никто не поймёт. Спонтанно, но звучит круто. Было в том, чтобы писать слова на бумаге в блокноте, что-то особенное. Так моменты лучше откладываются в голове, стоит только руке самостоятельно вывести рифму и закончить красивое четверостишие, а мозгу подкинуть новые слова, буквально плывущие по течению. В заметках на телефоне это не ощущается так. Сынмин действительно проживает этот момент. Комната Джисона и Хёнджина гостеприимно приютила их в себе — здесь было тихо, мимо не ходили люди, как в зоне отдыха, а про улицу и говорить нечего. Когда-нибудь хотелось бы уйти в укромное местечко на улице, желательно с непередаваемой атмосферой и красивыми видами, тогда вдохновение придёт само. Не то что бы его сейчас не было, просто сидеть в закрытом привычном помещении и на открытом воздухе наравне с природой и чувством свободы — несомненно разные вещи. — Мне кажется, эта строчка не подходит, как-то не вписывается. Мы должны чувствовать чувства, а это скорее чувствовать что-то физически. — Сынмин, держа на своих коленях блокнот, остановил собственную руку, которая собиралась сама вкупе с мозгом написать новую строчку, но то, что они с Джисоном придумали только что, оказалось не совсем нужным здесь. — Ты прав. Можно заменить, например… «Душа прижмётся к сердцу молча, сгоришь… во пепле ожиданий»! — согласовав подсказки сердца с разумом, Джисон на ходу придумал строчку, которая заменила предыдущую под радостный возглас Сынмина, который тут же её записал. Закатное солнце только-только начало освещать мир, и сейчас его лучи остаются в глазах особенно яркими бликами, когда Сынмин кидает редкий взгляд на стену напротив окна, где расположился живой рисунок солнца в виде хаотичных ярко-оранжевых полосок. Они сидели на полу, оперевшись спиной о кровать Джисона, и их комната будто была в другом мире, полном желаний и возможностей. Комната, которая ждала их, чтобы подарить умопомрачительный закат, вдохновение и спокойствие, которое с каждой секундой заменялось чем-то инородным, что заполняло пространство внутри. Хёнджин уехал с Минхо в город ещё час назад, и насколько они поняли, в ближайшее время никого можно не ждать. Так удачно начался диалог об отсутствии слов в их песне, и это нужно срочно исправлять. Да и настроение сложилось в одну чёткую линию, и плавно это всё вместе с блокнотом Сынмина перетекло в комнату Хёнджина и Джисона. Ким сам принёс свой блокнот, и они особо не спорили, где будут писать. Какая разница, ведь главное, что они напишут. — А сюда можно, например… «Глотаешь серый воздух тихо и ждёшь, пока… сцветут дорожки». Тоже больше физически, но дорожки здесь как возможные варианты развития событий, о которых ты всё время навязчиво думаешь. — Сынмин просто говорит первое, что приходит на ум, и уже потом осознаёт, что звучит действительно неплохо. — Своеобразно, мне нравится. Подкорректировать рифму и в первом четверостишии, и во втором, и будет здорово! — текст должен получиться про ощущение чувств, не самых хороших, но атмосфера, в которой они пишут это, очень тёплая. Обычно такие текста Джисон пишет с камнем на сердце и в полном одиночестве, ведь что-то же должно послужить причиной ощущения всего того, что появится на бумаге, но сейчас всё по-другому. Они ощущают себя спокойно, но пишут про абсолютную противоположность, и это настолько ново, что и у Джисона внутри всё смешивается. В итоге он всё равно проживает пока что сырой набросок текста. Как и Сынмин, которому для представления истории и каждого слова многого не надо, возможные картинки сами всплывают в голове, под сердцем отпечатываясь липким слоем смеси эмоций. Ещё один аспект, который заставляет их чувствовать резко сжавшееся сердце — их совместная работа. До этого и Сынмин, и Джисон редко писали стихи с кем-то — Джисон на своей памяти помнит только два случая, а Сынмин вовсе один единственный, когда планка всех эмоций и чувств зашла слишком далеко, что и запомнилось ему. Они не сказали ни слова об этом, и вели себя так, будто в этом не было ничего особенного — но при этом каждый внутри сам для себя понимал, что просто так это не забудется. И осознание, что таких моментов в будущем будет ещё много, бьёт по сердцу, заставляя мозг выкидывать всё более чувствительные рифмы. Они действительно чувствуют чувства, но каждый по-своему. Понять напрасно и без слов, Здесь нет голосных оправданий. Не стоит врать, но правды здесь Конец останется в отчаяньи. Душа прижмётся к сердцу молча, Сгоришь во пепле ожиданий. Глотаешь тихо серый воздух И ждёшь, пока сцветёт внимание.

***

Окно слегка приоткрыто, из-за чего в комнату проникают лёгкие порывы свежего ветра, заставляя кожу покрыться мурашками. Но закрывать окно Сынмин не спешит, он слишком занят другим, чтобы обращать внимание на внешние факторы. Вчерашним вечером у него был один творческий порыв, сегодня уже другой, а Сынмин только моргать успевает, как его сердце снова просится наружу. Раз так, то он обязан позволить всей энергии выйти из него, иначе он взорвётся. Собственный голос лавирует среди воздуха, растворяясь под потолком, и Сынмин ощущает себя как никогда правильно. Так и должно быть. Он должен петь в своей комнате поздним вечером с чувством умиротворённости, он должен заниматься своим любимым делом в такой атмосфере. Это всё так правильно, что Сынмин и не думает, могло ли быть по-другому. Какая разница, когда голос тянется вверх, следует точно в темп мелодии и создаёт симфонию, которую хочется продолжать воплощать в жизнь. Сынмин знает, что он никогда не добьётся самых верхушек, ведь всегда будет грань, которая будет повышаться с каждым достижением, и это его успокаивает. Он знает, что неплох, но никогда не перестанет трудиться, ведь жить без цели — как петь без голоса. Когда у тебя нет цели, нет ни сил, ни мотивации, ни возможностей. У Сынмина есть и то, и то, и это, и ещё плюсом внезапная поддержка, которая вдруг свалилась на голову тогда, когда Ким не ждал её совсем. Когда мелодия заученной наизусть мягкой и чувственной песни остановилась и всё вновь погрузилось в тишину, в которой Сынмин ощущал приятное тянущее ощущение где-то на языке, в дверь постучали. Этот стук был оглушительно громким по сравнению со звуком, с которым проигрывался минус песни и с громкостью голоса Сынмина. Он пел вполголоса, чтобы не нарушать тишину атмосферы и лёгкой болтовни ночных звёзд за окном, которую можно было представить, если сосредоточиться. Если звёзды обсуждали мечты, то Сынмин с радостью бы подключился к ним. Но подключиться решили к нему, и немного не звёзды. — Хёнджин? — перед открытой дверью вдруг появился домашний Хёнджин в светло-сиреневой футболке и лёгких штанах, а ещё, как успел заметить Ким — с неаккуратно собранным хвостиком на голове. — Ты сделал новую причёску? — Да, боролся с желанием отрезать всё это. — Хван просто стоял у порога в коридоре, глядя Сынмину в глаза с саркастической улыбкой на лице, и тот мгновенно почувствовал безмятежность и уют, который от него исходил. Сынмин может предположить, что тот чуть ли не готовился спать, либо просто сидел в комнате в тепле, но что-то заставило его подняться на четвёртый этаж и прийти сюда. — Эй, не надо, тебе очень идёт. Не отрезай. — Ким потянулся вперёд, чтобы рукой поправить чужую выбившуюся из-за уха прядку и получая в ответ теперь уже искреннюю улыбку. — Но, только если ты хочешь. Я не заставляю, совсем нет. — Хёнджин подметил про себя, что сейчас Сынмин какой-то непривычно мягкий, смотрит своими щенячьими глазами и так и кричит о том, что сегодня его душа слишком ранима. Что же так повлияло на него? — Только ради тебя. — Хёнджин, кстати, ещё несколько дней назад передумал подстригаться. — Ты пришёл за этим? Чтобы я уговорил тебя не подстригаться? — заметив, что дверь в его комнату всё ещё открыта нараспашку прямо в коридор, Сынмин уставился на Хёнджина, собираясь либо выпинывать его за дверь, либо пускать к себе. — Нет, я просто заглянуть. Можно? — ближе оказался второй вариант. Впрочем, ничего необычного. Хёнджин прошёл внутрь как заядлый любитель пойти в гости, ведь один Хан Джисон вдруг ни с того ни с сего решил уснуть прямо сейчас, будто не страдает бессонницей, но Хван только рад, что он наконец-то выспится. А у Хёнджина ни капли сна в глазу и лишь желание поискать лишнюю дозу дофамина, будто до отбоя не осталось пару минут с того момента, как Хван пришёл сюда и практически сразу обустроился, падая на кровать и тут же вскакивая обратно с ворчанием. — Холодно же, там ветер, а ты с открытым окном. — Хван успел закрыть окно, чтобы комната спустя некоторое время погрузилась в теплоту, а Сынмин только-только закрыл входную дверь, протёр глаза и вернулся в комнату, ещё заскочив на кухню ради нескольких глотков воды, чтобы немного расслабить горло. — Ты что-то делал? Выглядишь будто… помято, но при этом счастливо. — Я пел. — экран телефона погас сам, так что Сынмин просто присел рядом, нагло пихая чужие длинные ноги, которые раскинулись по всей кровати звёздочкой. — Правда? — Хёнджин аж подскочил и принял сидячее положение, с интересом всматриваясь в чужое лицо. — Спой мне. Я ни разу не слышал, как ты пел. — Ты слышал. — ведь первая встреча была именно тогда, на батле, где Сынмин вместо того, чтобы представить всем своё имя, представил свой голос, который сразил всех там присутствующих наповал. — Тогда слышали все, а лично плечом к плечу никто из них. — воцарилось молчание, которое не было неловким. Сынмин будто выбирал, быть или не быть, а Хёнджин не давил, лишь мягко ждал. Мягко, как звучат их голоса сейчас, потому что даже в простом разговоре с приглушённым тёплым светом и кромешной темнотой за окном хочется разговаривать в полтона. Прямо так же, как нежно и тихо запел Сынмин, из-за чего у Хвана спёрло дыхание где-то в солнечном сплетении. Come, let's watch the rain as it's falling down. Sunlight on your skin when I'm not around. Shit don't feel the same when you're out of town So come, let's watch the rain as it's falling down. Хёнджин не заметил, как задержал дыхание, когда Сынмин решился и спел несколько строк из знакомой им обоим песни. Его голос звучал нежно и до бьющегося сердца чисто, темп был медленнее и лиричнее, чем в оригинале песни, ресницы на прикрытых для уверенности глазах подрагивались, а Хван будто застрял во времени. Оторвать взгляд было невозможно. Голос Сынмина и правда сокровище для них всех. — Это… прекрасно. Минни, у тебя ангельский голос. — интимная атмосфера окончательно устаканилась в комнате. Сынмин открыл глаза после единственного четверостишия, которое заставило их вот так обмякнуть. Хёнджин бы сказал, что это не четверостишие, а его исполнение. У Сынмина не нашлось слов, чтобы ответить. Он просто улыбнулся Хёнджину, который смотрел на него с искрящимися глазами, и понадеялся, что он всё понял и так. Тишина и правда говорила понятнее любых самых заумных слов. Она была сейчас единственным их спутником, и в данную секунду они смотрели друг на друга сквозь её слой и всё-всё понимали. Сынмин понимал, что Хёнджин искренне восхваляет его голос, а Хёнджин в свою очередь понимал, что Сынмин не мог подобрать слов для благодарности. Главное, что они друг друга понимали, а способы невербального общения иногда надёжнее, чем простые слова.