freedom

***

Снова гитара, снова ноты, снова всё не то. Джисон опять не понимает, что происходит, потому что это странно. Его продуктивность упала. Раньше за час, проведённый в студии, Хан мог написать чуть ли не четверть возможной песни, разбить её на части и проработать, а потом пойти дальше и при этом совсем не чувствовать усталости, сейчас же он до сих пор не сделал ничего из этого. Голова кипит. Джисон цокает, когда пальцы путаются и не хотят поставить нужный аккорд, чтобы создать приятную мелодию, вместо этого разрезая слух острым лезвием. Ноты в голове и на бумаге блокнота путаются между собой, кажется, что они скатываются в одну большую кашу, от которой хочется избавиться, но она липнет к мозгу, будто не хотя отпускать. Перед глазами разбросанные буквы и какой-то бред, который явно нельзя назвать хорошим душевным текстом. Джисон на мгновение останавливается и отвлекается от игры, чтобы сделать глубокий вдох и перебороть желание покончить с этим всем. Сердце подсказывает ему, что сейчас не время, и кто он такой, чтобы ослушаться? Сегодня парень решил попробовать новую тактику, подозревая, что с ней он окажется в более выигрышной позиции, однако это не помогло. Просто играть на гитаре и надеяться, что мелодия сочинится сама путём импровизации было ненадёжно, но возможно. Джисону не повезло, потому что всё, что он придумал — не подходило, не нравилось, не годилось, а спустя какое-то время и желание импровизировать иссякло, только Хан отказывался это признавать. У них до сих пор нет даже намёка на заглавную песню, и пускай до фестиваля осталось ещё больше полугода. Хотя Джисон и понимает, что это большой срок, что-то ему подсказывает, что тянуть до последнего не стоит. Хочется всё и сразу. Но Хан понимает и то, что, если слишком торопиться — вместо песни, с которой хочется веселиться и выступать на сцене, получится что-то сырое и совсем не годное, чего Джисон допустить не мог. Они должны сиять — и они будут, только не сейчас. После очередного фальшивого звука Джисон опустил голову и принципиально проследил за собственной рукой на грифе, чтобы поставить аккорд правильно. На этот раз получилось, хотя стоило только отвернуться и потерять из вида руку — так пальцы снова путались, на этот раз вызывая укол в сердце за свою же слабость. Джисон должен попробовать ещё, ещё и ещё, пока песня не напишется, пока постановка аккордов не придёт в норму, потому что для их уровня это очень и очень глупая проблема. Хану даже соглашаться с этим не хочется. Да, сейчас это является для него проблемой, так не должно быть. Джисон идёт дальше, пробует сменить тональность, а затем уходит на квинт-аккорды, опуская переключатель звукоснимателей вниз, но не включая перегруз. В голове появляется мысль: «Возможно, так получится лучше», — но минуты бегут, и максимум, что получилось у Джисона — это ещё несколько раз поменять тональность, перепробовать разные варианты игры от переменного штриха до перебора и понять, что ничего из этого ему не нравится. Джисон не может подвести группу. Он себе этого не позволит и сделает всё, чтобы стать лучше и оправдать собственные ожидания. В конце концов Хан оставляет гитару на диване рядом с собой и тянется к телефону без всякой мысли, чтобы набрать один контакт. Джисон не знает, понимает ли этот человек его сейчас, но что-то ему подсказывает, что осуждённым он явно не останется. — Алло, Минхо, где ты?

***

Хёнджин абсолютно точно может сказать, что отдыха лучше придумать просто нельзя. Что может быть лучше, чем заниматься тем, что тебе нравится столько, сколько ты хочешь, и получать от этого удовольствие, сносящее крышу? Он чуть ли не засыпает от умиротворения, которое разливается по груди во время интенсивной игры. Сегодня выбор пал на их первую собственную песню, которая всё ещё остаётся безымянной, но в этом есть какой-то шарм. Факт того, что они сами написали её вместе. Спокойствие мешается с адреналином, растущим всё сильнее с каждым ударом, и в движения Хёнджин добавляет лёгкую агрессию, чтобы закрепить желание — сыграть как в последний раз. Руки работают будто на автомате, как и ноги, а частые брейки и интенсивный темп (как же он рад, что все они сошлись во мнении при выборе первоначального стиля песни, и остановились на энергии и интенсивности) только дразнят, будто проверяют, сможет ли Хван сыграть чисто, правильно и с душой. Сможет. Хёнджин почти прикрывает глаза, чтобы полностью отдаться игре, сильным ударам и кайфу, что разливается по телу от собственной игры. Хёнджин зависим и гордится этим, играя очередной брейк до пробегающих по позвоночнику мурашек. Сможет. Хёнджин резко останавливается, открывая глаза и приходя в себя. Смотрит на свои руки и видит там только одну палочку из двух, а потом понимает, что вторая попросту вылетела из его рук. — Что за… — Хван хмурится и встаёт со стула, чтобы поднять упавшую палочку, тут же ощущая, как вместо адреналина внутри нарастает что-то другое, но определённо с отрицательным значением. — Доигрался. Хёнджин никогда раньше не совершал таких ошибок. Руки не скользят от пота, палочки изначально были с антискользящим покрытием, и это значит только одно: никакие внешние факторы не повлияли на эту ошибку. Ему хочется надеяться, что это случайность. Ошибка ошибкой, а играть никто не отменял, и Хёнджин начинает заново. Снова садится на стул, слегка раскручиваясь, берёт в руки обе палочки и отстукивает сам себе, снова совершая один и тот же ритуал. Хван хотел бы, чтобы кто-нибудь подыграл ему сейчас, потому что играть в группе гораздо круче, чем одному, но он не жалуется. На этот раз достичь такого адреналина не получилось, ведь падение палочки будто отрезвило, и теперь Хёнджин более серьёзен. Он включается в игру, в ритм, мысленно прокручивая всю песню, чтобы вовремя сделать брейк и слегка изменить стиль, в данном случае — изменить ритм басовой бочки, используя её чаще, чем в куплете. В какой-то момент нога, установленная чётко на педаль басовой бочки, отказывается работать, из-за чего Хёнджин пропускает целый удар, недовольно цокая и всё равно продолжая дальше. Останавливать всю игру из-за одной ошибки он не собирается. Дальше всё идёт гладко, и Хёнджин плавно подходит к последней партии, аутро, без проблем минуя момент, где палочка решила вылететь прямо во время игры. Но что-то всё равно не даёт Хвану нормально закончить, потому что левая рука просто-напросто промахивается и бьёт мимо тарелки, из-за чего весь ритм летит вниз. Это уже слишком. Хёнджин останавливается, так и не дойдя до завершительного брейка, и пару раз моргает, чтобы переварить всё произошедшее. Он попросту не может совершать такие ошибки сейчас: он не в том положении. Хван откладывает палочки и поднимается на ноги, тут же опуская голову, чтобы взглянуть на свои руки, раскрытые в ладони. Обычные, ловкие и сильные руки человека, который хорошо играет на барабанах и имеет за плечами личную историю и мечты. Человека, который не может подвести группу и других участников. Сегодня он поразил самого себя и не в том смысле, в котором хотелось бы. Хёнджин переводит взгляд на барабанную установку перед собой и пытается прогнать чувство куда-то глубоко в сердце. Чувство, что в последнее время всё идёт не так.

***

Минхо понимает и принимает, что это всё может быть лишь последствием бессонницы, яркой луны и тёмного неба, но чаще оно вызывает совершенно другие мысли, и от этого не по себе. Возможно, это также зависит от одиночества, потому что сейчас Минхо один, и ему не с кем разделить свою бессонную ночь, ведь человек, который его понимает, сейчас наверняка спокойно спит в своей кровати. По крайней мере, Минхо надеется на это. Пусть хотя бы Хан выспится сегодня. Однако, Ли в голову пришла идея, являвшаяся слишком очевидной, несмотря на то, что по какой-то причине Минхо не мог додуматься до этого раньше. Разделить чувства с гитарой всегда проще, чем переживать их в одиночку — он часто так делает. Действительно странно, почему ему в голову это никогда не приходило, всё же так просто. Минхо вздыхает и поднимается, переходя из лежащего положения в сидячее. Встаёт и на ватных ногах подходит к чёрному чехлу в углу, который в ночной темноте совсем сливается со стенами. Протягивает руку за гитарой и уже прикидывает, стоит ли оглохнуть от глубоких успокаивающих нот бас-гитары для того, чтобы заглушить все ненужные мысли, или лучше просто поиграть и, возможно, разучить что-то новое. Минхо не хочется. Как бы не было тяжело это признавать. Минхо просто не хочет. Ни играть, ни глушить мысли, ни тем более разучивать что-то. На это нет нормального объяснения, как и желания что-то делать. Это есть и причина стольких плохих мыслей, и одновременно способ заглушить их. Получается замкнутый круг, не выпускающий Минхо из своих лап. В грудной клетке это отзывается ноющим чувством вины: почему другие играют, а он не может? Он может, просто не хочет, и это только его вина. Это чувство сжирает изнутри, но и пересилить себя Ли не может, потому что музыка — как раз то, что нужно делать искренне, с душой, как и любое другое, относящееся к творчеству — иначе это будет совсем не то, и напрочь убьёт желание что-то делать. У Минхо нет сил. Он понял это только сейчас, стоя посреди комнаты в кромешной темноте и ощущая странное инородное чувство в сердце. Даже свет луны не такой сильный, хотя она освещает всю землю — до комнаты Ли не достаёт, что ещё больше угнетает. Минхо смотрит на чехол, под которым прячется собственная гитара, и не чувствует ничего, кроме тошноты и усталости: да и тошноты далеко не физической. Может, Ли просто перестарался? Перестарался, переиграл, передумал и перечувствовал, и поэтому ощущение отвращения растёт с каждой секундой, стоит Минхо только подумать о том, чтобы взять гитару и что-нибудь сыграть, и это безумно пугает. Занятие, которому Ли уже начал посвящать свою жизнь, этой ночью потеряло смысл. Минхо надеется, что это всего на одну ночь, потому что по-другому быть не может. Минхо не хочет признавать, что только что он предпочёл лежать в кровати и заниматься самокопанием, а не игре на гитаре, которая могла бы успокоить неприятно ноющее сердце, если бы всё не было так странно. Странно, угнетающе и ужасно. Минхо не может подвести группу из-за своей собственной слабости. Это его проблема, и она не должна сказываться на других, поэтому он постарается решить её как можно скорее. Решить и никогда больше не допускать её возвращения. Сейчас у него как раз есть очень много времени на размышления об этом.

***

Базовые распевки, которые Сынмин всегда использует в качестве подготовки голоса для пения, приятно оседают на языке и вибрацией в груди. Хорошо распеться, чтобы после не испытывать никакого дискомфорта в связках, является чуть ли не самой важной составляющей при пении, Ким уже давно это не контролирует — кажется, будто его тело само начинает с определённых упражнений и на высокие, и на низкие ноты (хотя чаще Сынмин всё таки поёт на высоких), так что он может просто отключить разум и плыть по течению. За столько лет это превратилось в привычку, полезную в своём роде. Отдавая предпочтение разогреву связок для высоких нот, Сынмин интуитивно переводит голос куда-то в переносицу, а после в лоб, даже не отдавая себе отчёта в этом. Сейчас он один в своей комнате, значит, имеет полное право воспользоваться моментом и попеть от души, чтобы разгрузиться и расслабиться. Пение всегда действовало на него таким образом. Вытягивая очередную гласную и концентрируясь на ощущении лёгкости в горле, Сынмин едва ли не давится воздухом, когда лёгкость резко сменяется щекочущим чувством в полости рта, что заставило его остановиться и прокашляться. Интересно, однако. — Что за… — прочистив горло, Ким решил не заострять внимание на случившемся, хотя вопросы всё равно возникли: захотелось покашлять, не впервые же, но учитывая то, что Сынмин соблюдал всю технику и опирался не на связки, а на дыхание, это было вдвойне странно. На дальнейшем пение разовый кашель не должен никак отразиться, поэтому Ким лишь пожал плечами и решил продолжать, спокойно заканчивая распевку. Выбрав песню своей любимой группы, которую он хотел разучить сегодня, Сынмин включил её и, вслушиваясь в приятную, спокойную мелодию, не заметил, как кашель снова подступил к горлу, и на этот раз Киму пришлось уделить больше внимания этому, потому что всё внутри действительно неприятно щекотало. Собственный кашель заглушил музыку, а ведь Сынмин только подобрался к опасному моменту, который требовалось прослушать несколько раз и понять, несмотря на то, что Ким знает эту песню наизусть. Снова прокашлявшись и ощущая, как в горле появляется неприятное сдавливающее ощущение, Сынмин поставил трек на паузу и встал с кровати с целью сделать несколько глотков воды. Его горло сегодня очень подводит, но самое интересное: как таковой причины возникновения кашля нет. Магия, — причём чёрная, — не иначе. После освежающей воды Киму будто стало легче дышать, и он продолжил выслушивать все непонятные и сложные моменты в песне, подпевая на некоторых моментах и выстраивая чёткую тональность, которую нужно повторить от и до. — Хорошо, — Сынмин удовлетворённо кивнул сам себе, поднимаясь с кровати, ведь петь стоя удобнее, прокрутил в голове давно заученные слова первого куплета, будучи готовым петь. Музыка вновь разрезала бесконечную тишину, и вместе с голосом одного из участников группы вступил Сынмин чуть тише, чем нужно, чтобы удостовериться, что всё правильно. Оказалось — неправильно. Либо кашель так повлиял на него, либо, что? Собственный голос будто не слушался хозяина. Сынмин пел спокойно, не торопясь, ровно в темп песне и довольно расслабленно, пока не понял, что что-то не так. Переходы от нот первой октавы ко второй Ким чётко видел и исполнял их, хотя в самой песне почему-то было наоборот — ноты спускались со второй октавы на первую в бридже, из-за чего и пошёл дисбаланс, и комфорт, который окутывал Сынмина, начал разрушаться. Странно, он же проходил этот момент и чётко помнил, что к чему… Заново завершив этот момент Ким пошёл дальше, но и припев не дал ему того удовольствия, которое он всегда получал. Снова не попал в ноту, снова не та тональность, учитывая даже то, что Сынмин проходил и изучал все эти моменты. На секунду он усомнился в собственной памяти. На втором куплете вообще не попал в ритм, после чего тут же нахмурился. В голове только один вопрос: что же всё таки происходит? В горле снова щекочущее чувство, которое уже порядком надоело. Сынмин останавливается, кашляет и позволяет песне идти дальше без него. Он только что совершил несколько ошибок за неполную песню, причём одна из них — буквально непопадание в ноты, что не могло произойти вообще, потому что Сынмин не может совершать такие ошибки на данном этапе. С уже имеющейся базой знаний и навыков. Это заставляет его сглотнуть и попытаться унять зарождающееся внутри чувство. Если Сынмин сейчас так ошибается, то что будет на фестивале? В голове лишь одна мысль о предстоящем фестивале, к которому они готовятся, а острое желание петь вдруг исчезает по окончании песни. Сынмин не может подвести группу вот так. Он не может подвести группу вообще, это недопустимо сейчас. Какой-то бред, который действительно вынуждает сомневаться.

***

Джисон своё личное пространство очень уважает и ценит, пуская туда только того, кто заслужил, но сегодня всё иначе. Точнее, тот, кто заслужил, сам решил нагло ворваться к нему, не спрашивая разрешения, и разве Хан может отказать? — Что ты делаешь? — односпальная кровать в их комнате явно не была рассчитана на двоих, однако Хёнджина это не волновало. Они сидели в тишине, каждый занимался своими делами, в какой-то момент на Хвана слишком резко нахлынула нужда в тактильности, что заставило его подняться с кровати и без единого слова чуть ли не придавить Джисона собой — благо, он успел отползти к стене, иначе точно бы превратился в лепёшку. – Лежу. Не видно? — видно только то, как Джисон всеми силами пытается нормально лечь, чтобы его не зажимало с двух сторон, и получилось это далеко не с первой попытки. — Почему на моей кровати? —Хёнджин удобно устроился на краю кровати, забирая себе большую часть и обхватывая ногу и руку Джисона своими конечностями. А Хан в это время искренне пытался понять, что же нашло на Хёнджина. — В последнее время происходит много чего странного, — Хван с абсолютно невозмутимым видом начал диалог, пока Джисону осталось только смириться и тоже покрепче обнять Хёнджина: для того, чтобы не упал. И для облегчения собственного давления. — Странно только то, что ты ни с того ни с сего решил раздавить меня в моей же кровати. Остальное ещё приемлемо, — по лицу Хёнджина не было похоже, что он залез сюда ради шутки: серьёзные глаза его выдавали, пусть на лице и была лёгкая улыбка, но Джисон не мог оставить это просто так. — Не только это. Я будто разучился играть, — как Хан и думал. Эта фраза пронеслась в сердце быстрой молнией, потому что это явно не то, что Джисон ожидал услышать. — Разучился играть? На барабанах? — Да. Ощущение, будто я растерял все свои силы. На последней индивидуальной репетиции я… Совершал очень глупые ошибки, которых не было уже очень давно, — Хёнджин так легко начал этот разговор, сильнее обхватывая ногу Джисона своей, что Хан подумал, будто они все действительно связаны. Джисон не думал, что его лучший друг сейчас испытывает то же самое, что и он. И сейчас понимает, что не хочет этого. Если он сам переживёт, то Хёнджину он никогда такого не пожелает. И сейчас искренне хочет помочь. — Знаешь, я в последнее время тоже не настолько продуктивный. У меня не получается ни играть, ни писать песни, поэтому ты не один. — Кажется, это проклятие действует на всю группу. Как думаешь, у Сынмина и Минхо всё так же? — знал бы Хёнджин, насколько сейчас прав, не поверил бы. — Надеюсь, что нет. Скорее всего, мы просто устали и слишком много думаем, — устали, но не Хан. Он не может устать сейчас, он ничего для этого не сделал. — Плыви по течению и не зацикливайся на этом, всё получится. — До фестиваля осталось где-то восемь месяцев, мне кажется, что этого слишком мало. Мы точно успеем подготовиться? — Точно. За это время мы вырастем настолько, что тебе даже и не снилось. Обещаю. Джисон уверил Хёнджина в то, во что сам верит, но если Хвану не нужно об этом переживать, то у Хана всё немного по-другому. Он просто хочет, чтобы все делали, делали, делали и не переживали, а о себе он как-нибудь позаботится. Когда напишет песню. Выключая произведение написанной за очередной вечер части, Джисон никак не реагирует: не вздыхает, не злится, не чувствует — лишь кидает всё с дорожки прямо в корзину. Он снова потратил около часа, может, больше, и у него не получилось абсолютно ничего. Вместе они успеют подготовиться. Для этого Джисону нужно перебороть себя, желательно так, чтобы это не задело остальных. И это ещё одна преграда, которая ему мешает.