Тихая игра

Стоял май, и в классной комнате было душно. Студенты оттягивали от взмокших шей засаленные воротнички; отбрасывали со лбов влажные волосы; липкими пальцами тянулись к лакированным белым и черным макушкам — и замирали. Нерешительные и робкие. Они смотрели на Арсения своими блестящими, как монетки на дне фонтана, глазами, а затем в ступоре разглядывали доски. Арсений знал каждую их мысль наизусть. «Взять коня? — думали они. — Но тогда я открою своего короля. Прикрыть коня ферзем? — гадали они. — Но тогда он будет под ударом слона, а как я потом выберусь без ферзя?» Оставалось только переходить от стола к столу и наблюдать предсмертные судороги: на досках все уже было предрешено. На всех, кроме одной. Одна доска у себя задерживала, и каждый раз Арсений шел к ней все медленней, а оказавшись рядом, не мог собраться. Часы сразу же начинали щелкать секундами слишком громко, и казалось, что каждый в комнате вместе с ними отсчитывает любое промедление, хотя на самом деле все, конечно же, были увлечены только своими фигурами. На первый взгляд, в позиции не было ничего затруднительного. Арсений играл черными. Конем и слоном занимал центр, вынудил соперника пойти на размен ферзей — начинающие игроки, лишившись самой сильной фигуры, часто вместе с ней теряли и половину уверенности. Рокированный король защищен, вторая ладья свободна. На любой другой доске до мата оставалось бы не больше трех ходов. А на этой Арсению приходилось медлить. Затруднение заключалось в сопернике. Молодой, но уже не студент, скорее всего, аспирант, возможно даже преподающий, он уже не впервые играл напротив Арсения и не впервые каким-то чудом выкручивался из-под угрозы мата. По-летнему яркоглазый и хронически растрепанный, будто никто с самого детства так и не представил его расческе, он никогда не смотрел на доску. Это досаждало больше всего. Ведь вместо того, чтобы просчитывать следующий ход, аспирант своими терпеливыми, всегда немного смеющимися глазами изучал Арсения. Под этим взглядом совершенно не получалось собраться. В первую их партию Арсений чуть ли не ценой собственной репутации выбрался с хилым матом, а все следующие заканчивались либо вечным шахом, либо неловким патом, либо пустой доской. Аспирант играл по-любительски невнимательно. Зевал фигуры, соглашался на невыгодные размены и разве что редко попадался в ловушки, но тут Арсений винил себя — для достойной ловушки нужно опережать соперника не меньше чем на три хода и обязательно собраться. А собраться не получалось. Они в который раз пожали руки. Безвыходное положение. Пат. Рука у аспиранта, как и всегда, была влажная. Он улыбался и явно хотел что-то сказать, но Арсений тут же выдернул ладонь. — Итого девять побед и одна ничья, — азартно объявил Дмитрий Темурович: руководитель шахматного клуба, глава медицинской кафедры и вне классной комнаты просто Дима. — Давайте поблагодарим Арсения Сергеевича. Если у кого-то есть вопросы… — аспирант шагнул вперед так живо, что едва не свернул доску, — то приберегите их, чтобы задать через неделю. — Дима кивнул Арсению, который еще до занятия шепнул, что ему нужно будет срочно бежать. От нагретого за день камня поднималось распаренное тепло, а синее небо, такое высокое, что глаз уставал искать глубину, самолеты расчертили на клетки. На ступенях Московского государственного было полно студентов: начинались вечерние занятия. Все жужжали, как забуксовавшие в кустах пчелы: студентки в легких платьях и белых ажурных гольфах с одной стороны, студенты в летних брюках и рубашках с коротким рукавом с другой. Арсений перекинул через руку пиджак и заторопился вниз. Его ждали в Федерации. — Постойте, — пробился сквозь жужжание чистый голос. — Арсений! На пару ступеней выше стоял тот самый аспирант — раскрасневшийся от погони, а может быть, просто смущенный. — Вы и правда торопитесь? — спросил он. — И правда тороплюсь, — подтвердил Арсений. — Почему вы поставили пат, если через пару ходов мог быть мат? Солнце под вечер светило тише, подкрашивая путаные волосы, складки на мятой рубашке и синие чернила, которыми были испачканы его пальцы. Пиджак аспирант тоже снял и сейчас сжимал его в кулаке, так что короткий рукав тонкой белой рубашки открывал руки. Арсений поправил очки и посмотрел ему прямо в глаза. — С чего вы взяли? — Я не дурак, — улыбнулся аспирант. — Я и не держу вас за дурака, — без улыбки ответил Арсений. — Я бы хотел переиграть эту партию. Может, у вас найдется… — Нет, — резко ответил Арсений, не дав ему договорить. — Прошу меня извинить. Я тороплюсь. В отделанных мрамором стенах Федерации было прохладно. Кивая тем знакомым, которые поднимали на него глаза, Арсений остановился у стола в дальнем углу, где Матвиенко, подперев щеку кулаком, хмуро смотрел на доску. — Ты рано, — сказал он, не поднимая головы. — Никого еще нет. — Мне никто и не нужен, — беспечно отозвался Арсений, падая в соседнее кресло. — Шесть же? — невпопад спросил Матвиенко. Арсений посмотрел на доску. — Три. — Да где тут три?! — Когда соперник думает над ходом, — будто не заметил вопроса Арсений, — куда ты обычно смотришь? — Сюда, — хмуро отозвался Матвиенко и постучал пальцем по доске. — Просчитываешь его варианты? — И свои. Конь на д6? — Он защищает ферзя. И никогда не смотришь на соперника? — А то я не вижу, кого он защищает, — проворчал Матвиенко себе под нос и добавил громче: — А зачем на него смотреть? — Для деморализации? — предположил Арсений. — Или чтобы понять, ожидал он твой ход или нет. — Какая-то бестолковая тактика, — сказал Матвиенко, не сводя глаз с доски. — Где тут три хода, ты скажешь мне или нет? — Слон на г5. — Его же сожрет ладья! Матвиенко вздохнул и взялся за слона, но Арсений не стал смотреть, как он сам себе ставит мат. Хотелось кофе, а где-то в зале должен был бродить услужливый официант. — Так что там с соперниками? — спросил Матвиенко, рядом с доской пристраивая блюдце — кофе все-таки принесли. Арсений бросил быстрый взгляд на фигуры: мат. — Всякие попадаются, — пожал он плечами. — Это ты Шульгина остерегаешься? — Что? — невнимательно переспросил Арсений. В зале становилось шумно, собирались зрители. — Это же дружеский матч. — Но побеждает-то в нем не дружба, — усмехнулся Матвиенко. — Уже выбрал дебют? Из-за чашки виднелись только его кустистые брови. Арсений на них посмотрел, а затем быстрой рукой расставил по доске фигуры и подвинул пешку на е4. — Итальянка, — понимающе хмыкнул Матвиенко и допил остатки кофе. На часах было почти семь. Вдвоем они вышли из зала и через главный коридор, в котором потерянно оглядывалась пара студенток, вошли в комнатку поменьше, где ближе к стене, будто на сцене, стоял шахматный стол. Шульгин уже сидел перед доской, вид у него был скучающий: он лениво подкручивал стрелки на своих часах и, казалось, даже не замечал, с каким любопытством на него смотрят из зала. Вот уже пару лет все кому не лень ему прочили звание вельтмейстера, и он бы его, быть может, и получил, если бы не избегал международных соревнований, утверждая, что ему хватает чемпионства в своей стране. Шульгина считали немного чудаком, но все равно у него было полно поклонников, которые подавали заявки на вступление в Федерацию только затем, чтобы посмотреть, как он играет свои дружеские партии. Заявки сыпались на руководителя Федерации Станислава Владимировича, а в коридорах, ресторанах и для шахматистов с рейтингом от тысячи — просто Стаса. Заявки Стас, конечно же, не принимал, и поклонникам приходилось дожидаться редких партий, на которые пускали зрителей. Вот и сейчас в комнате собрались в основном студентки, которые вряд ли так уж увлекались шахматами. Матвиенко, тоже оглядев зрительниц, цокнул языком и, моментально забыв про Арсения, устроился посреди одной из шумных девичьих стаек — теперь он станет объяснять им ходы, затем предскажет, кто поставит мат, и в конце игры пополнит свою и без того раздутую адресную книжечку еще парой имен. Арсений занял место напротив Шульгина, но тот, увлеченный часами, не поднял и головы. Лично знакомы они не были. Встречались в коридорах Федерации, виделись на турнирах, а еще Арсений был на том чемпионате два года назад, где Шульгин получил гроссмейстерство, но так ни разу друг другу и не представились. Не зря за ним бегают все эти студентки, думал Арсений, беззастенчиво разглядывая Шульгина. Волосы у него были смоляные, брови низкие, хмурые — такие говорят об уверенности. Каждое движение давалось ему легко: вот большой палец потер щетину на подбородке, вот часы наконец-то пошли, и он встряхнул запястьем, а затем посмотрел на Арсения. Совершенно без интереса. Несмотря на то что глаза у Шульгина, в отличие от выражения на лице, были совсем не такие заносчивые, светлые и немного уставшие, отвечать на равнодушие легко получалось тем же. Шульгин был точно не из тех, кто во время партии вместо доски смотрит в глаза сопернику. Они пожали руки, и все в зале притихли. Арсению, как это чаще всего и случалось, достались белые. — Е2–е4, — объявил первый ход арбитр. Партия сложилась за два часа. Когда у Шульгина оставалось еще несколько ходов, чтобы побегать от мата, он, не доводя своего короля до края доски, протянул Арсению руку. Арбитра, объявившего: «Шах и мат черным», перебили аплодисментами и скрипом стульев — заскучавшим студенткам не терпелось поскорее уйти. Шульгин улыбался. Глаза его больше не выглядели уставшими, наоборот, после партии он будто взбодрился. — Я потребую реванша, — сказал он, сжимая плечо Арсения. — Публичного? — вежливо уточнил Арсений. Шульгин усмехнулся и, в третий раз протянув ему ладонь, на этот раз сжал ее твердо и с чувством. — Александр, — представился он. — А вы, если я правильно запомнил, Арсений? Я видел вас раньше. Но не слышал о достижениях. — Их пока немного, — ответил Арсений, выдерживая внимательный взгляд. Шульгин нахмурился. — Скромность? — А что, похоже? — Не похоже, — признал Шульгин. — Такие унизительные маты не ставят из скромности. — Я и не думал вас унижать. — Не меня. Только моего короля. — Он неожиданно расхохотался и направился к выходу: у двери его дожидались студентки, которые, точно птички, заволновались, как только он подошел. Не обращая на них внимания, он с ног до головы окинул Арсения оценивающим взглядом: — И все-таки я настаиваю на реванше. — Ваше право, — улыбнулся ему Арсений. — Настаивайте. К вечеру стало немного прохладней. Солнце почти село, в залах Федерации зажгли лампы, и их свет осторожно укладывался на брусчатку. Арсений глубоко вдохнул наконец-то посвежевший воздух и недолго поколебался: из-за партии он пропустил ужин, но погода так и звала хотя бы половину пути до дома пройти пешком. — А вот гроссмейстера вы обставили за сорок ходов. — Из тени выглянула уже знакомая долговязая фигура: аспирант, все такой же лохматый, но на этот раз в пиджаке и с сигаретой, шагнул ближе. — Если у меня врожденный талант вас обыгрывать, вы сразу скажите, — весело зачастил он. — Я тоже подамся в гроссмейстеры. Вдруг у меня есть скрытая шахматная гениальность, а я хожу и не знаю, вот бы… — А вы зачем за мной ходите? — грубовато перебил Арсений. — …мама обрадовалась, — закончил аспирант негромко, смущенный резким тоном. — Простите. Вы не подумайте, — быстро оправился и опять зачастил он весело, — что я какой-то психопат. — Он прикусил сигарету и протянул руку: — Меня Антон зовут. Арсений хмуро посмотрел на его ладонь. — А что, психопатов Антонами не называют? — уточнил он. — Может, и называют, — живо согласился аспирант. — Но я просто шахматами интересуюсь. — А я тут при чем? — вздохнул Арсений, но руку все же пожал. — Вы здорово играете. — Здорово вам проигрываю, вы хотели сказать? — Уходите в ничью, — поправил аспирант. — Я догадывался, что вы надо мной подшучиваете, вот и пришел посмотреть на партию с Шульгиным. У него не было шансов с середины игры. Как и за доской, он опять не смотрел ни в какую другую сторону, кроме как прямо в глаза. Из-за этого Арсению казалось, что собственные руки как-то совершенно неудобно пришиты к телу — никак не получалось их никуда деть, и они так и висели по бокам, посторонние и костяные. — Какое мне дело над вами подшучивать? — прохладно спросил он. — Это вы мне скажите, — все так же улыбался аспирант. Он говорил так легко и весело, что Арсений заново разозлился: то ли на него, то ли на свою взмокшую рубашку. Теперь не выйдет снять пиджак. — Возможно, — язвительно начал Арсений, досадуя на рубашку, — вы играете так дурно, что сложно предсказать, какой глупый ход будет следующим. — Возможно, — с готовностью согласился аспирант. — Что-то еще? — Возможно, у меня есть договоренность с Дмитрием Темуровичем, что студентам послабее нужно поддаваться. Чтобы не отбить желание играть. — Я, вообще-то, в аспирантуре. — Возможно, — никак не ответив, продолжал Арсений, — мне просто скучно выигрывать всухую. — Сколько у вас вариантов, — порадовался аспирант. — Выбирайте любой. Антон совсем не выглядел задетым. Наоборот, он мял в пальцах уже докуренную сигарету и улыбался, будто каждое слово ужасно его веселило. Дольше стоять напротив уже становилось странным: из Федерации вот-вот могли выйти знакомые, поэтому Арсений пожелал Антону хорошего дня, зачем-то даже опустил голову в легком поклоне, как никогда раньше не делал, и, так и не придумав, куда все-таки деть руки, перешел дорогу. Сразу напротив растянулся засаженный дубами бульвар. Теплым летним вечером гуляющих было много: парами и поодиночке они ходили по дорожкам, усаживались на скамейки и останавливались, чтобы купить газированной воды. Арсений нырнул между дубами и, только убедившись, что никто не обращает на него внимания, сбавил шаг. Сердце неприятно билось, во влажной рубашке было неуютно. Нужно лучше держать себя в руках! Если он и дальше будет позволять себе похожие слабости с первыми встречными и хоть немного привлекательными аспирантами, то рано или поздно это станет заметно со стороны. А титул гроссмейстера не получают шахматисты, которым сразу же становится неинтересно, куда пойдет их конь, как только напротив садится соперник с хотя бы вполовину такими же яркими глазами и широченными плечами, как у чертова аспиранта. Аллея закончилась быстрее, чем аспирант из воспоминания перестал своей огромной пятерней еще сильнее трепать и без того растрепанные волосы и наконец-то сделал ход, и к остановке Арсений подошел одновременно с троллейбусом. До того как закрылись двери, Арсений обернулся. Но нигде на бульваре, ни между фонарей, ни среди прохожих, не было видно долговязой лохматой фигуры.