Тихая игра

Чемпионат решили проводить в Ленинграде в начале октября. Стоило капитану объявить о снижении, как самолет тут же будто под воду нырнул в тяжелые облака, и солнечное и теплое утро сменилось серым и пасмурным днем. В Ленинграде Арсений был впервые. В гостинице его поселили в богато, по-заграничному обставленный номер, который он не стал даже рассматривать, а просто бросил на кровать чемодан и, захватив у швейцара зонт и не дожидаясь жеребьевки, вышел на прогулку. С тех пор в номер он толком не возвращался, и спустя неделю среди журналистов, которым не терпелось взять у Арсения интервью, даже начала водиться шутка, что для того, чтобы поймать будущего гроссмейстера, нужно сперва обыграть его в шахматы. О Ленинграде Арсений много слышал. Во-первых, его не любил отец. Хотя чем старше Арсений становился, тем чаще замечал, что отец вообще редко что-то любил. У него для любого предмета и человека существовал свод законов, которые нельзя было нарушать, и город, построенный на болоте, который к тому же периодически подтапливало, в этот свод законов не умещался. Ленинград и правда был другим. Конечно же, в нем не было ничего от Омска, но, находясь так недалеко от Москвы, он не был похож и на нее. В воспоминаниях Москва казалась солнечной и в чем-то южной, часто безветренной и заманчиво занятой. Там всегда хотелось быть при деле и для любой прогулки приходилось искать цель. Про Ленинград же говорили много нелестного, но оказалось, что Арсению не досаждают узкие улицы, на которых не всегда получается разминуться, не действуют на нервы прохожие, которые будто и сами вышли на прогулку, а значит, никуда не торопятся, и не мешает непогода, которую в гостинице обсуждали даже чаще, чем шахматы. Каждый раз, когда случалось выкроить перерыв между партиями, он спешил на улицу, и все чаще к нему присоединялся Шульгин, который со своими матчами тоже разделывался быстро и страшно скучал среди шахматистов. Вместе, поначалу с вежливой беседой, но спустя время в приятельской тишине, они находили новые проспекты, набредали на оставшиеся без хозяев особняки и их заросшие сады, смотрели на купола бывших церквей и всегда, откуда бы ни шли, выходили на главную площадь — точно город был на самом деле кольцом, по которому они бродили кругами. Шульгин больше не находил под ногами монет, не делал попыток ни на что намекнуть и вообще вел себя намного проще, чем делал это в Москве, так что Арсений, которому Ленинград со всей его осенней слякотностью и литературной мрачностью нравился, но навевал немного тоски, неожиданно для себя был даже рад компании. Только раз, в один из вечеров накануне решающей партии, которую, конечно же, должны были играть они вдвоем, Шульгин вдруг позволил себе отойти от приятельской тактики. Они сидели в холле отеля и, как обычно, говорили о чем угодно, кроме шахмат, когда Шульгин наклонился к Арсению и, понизив голос, чтобы никто из любопытных журналистов не смог их подслушать, сказал: — Надеюсь, ты сейчас простишь мне эту вольность. Хотя, — тут он без улыбки усмехнулся, — даже если и не простишь. Уверен, для тебя не тайна, какое впечатление ты производишь на всех вот этих. — Он кивнул на холл, в котором похожими группами беседовали шахматисты. — И на меня в свое время тоже. И при этом я еще никогда не видел тебя таким красивым. — Мешая Арсению себя перебить, Шульгин выставил ладонь, показывая, что не договорил. — Причем это не внешняя перемена, как я и сказал, это от тебя никуда не делось, но что-то появилось еще. — Тут он оторвался от воротника рубашки, который разглядывал, и впервые посмотрел прямо на Арсения: — И тебе оно слишком идет. Думаю, что, если я хочу в завтрашнем матче иметь хоть какой-то шанс, мне придется всю партию разглядывать доску. Потому что смотреть на тебя… — Шульгин тяжело вздохнул, а затем приставил два пальца к виску и, имитируя выстрел, объявил: — Проигрыш. Арсений выпрямился, готовый пообещать, что и сам будет смотреть только на фигуры, но не успел. — Ничего не отвечай, — попросил Шульгин. — Послушай вот еще что. Совет. Насколько бы ты ни думал, что осторожен, этого недостаточно. Не в этой стране. И не с твоим завтрашним статусом. Я провел в гроссмейстерах два года, — Шульгин покачал головой, опять мешая Арсению вставить слово, — и знаю, о чем говорю. На этом он отвернулся и небрежно, будто ничего не было сказано, взял со стола чашку с недопитым чаем. — Я женюсь в начале зимы, — сообщил он совершенно другим тоном. Арсений удивленно нахмурился. — Приглашаешь на свадьбу? — Это будет тихое торжество, — ответил Шульгин, не сводя с него серьезных глаз. — Без гостей. Но если ты тоже надумаешь жениться, то у нее есть сестра. — Я не собираюсь жениться, — так же серьезно ответил Арсений. — Я бы на твоем месте не стал такие вещи загадывать. — Шульгин одним глотком допил чай, а затем встал. — Желаю вам спокойной ночи, Арсений Сергеевич, — сказал он делано весело и громко. — И, конечно же, проиграть.

♘♘♘

В Москву Арсений вернулся гроссмейстером. После победы в Ленинграде пришлось задержаться, поэтому вот уже больше недели его ждали в Федерации, но их поздравления могли потерпеть и до вечера. Первым делом Арсений зашел домой. За месяц отсутствия квартира стала чужой и пыльной, а в почтовом ящике накопились счета, газеты, открытки от коллег, а еще письмо от отца. Газеты Арсений выкинул, счета и открытки, не читая, оставил в прихожей, а письмо убрал в карман пальто. В квартире он провел не больше половины часа: оставил чемодан, умылся, сменил рубашку на свежую и почти сразу вышел. Погода в Москве тоже успела перемениться: теплая и солнечная осень посерела, а вместе с ней посерел и город. Облетели деревья, пожухла трава, тут и там растеклись глубокие лужи. Письмо Арсений прочитал за пустым шахматным столом в парке. Отец ни слова не сказал о его победе, хотя письмо было датировано уже следующим днем, радио на кухне никогда не выключалось, да и газеты приходили в дом постоянно. А значит, он точно не мог не знать. «Сын, — писал отец, как обычно избегая его имени. — Мы с матерью решили, что ты достаточно задержался в столице. Это ставит нас в затруднительное положение перед знакомыми. О тебе постоянно спрашивают, а что мы должны отвечать? Приезжай. Я подобрал тебе неплохое место. Брать человека без опыта никто бы не захотел, но, к счастью, твой отец за жизнь сумел наладить некоторые знакомства. Хотя теперь даже мне в городе сплошь и рядом достаются косые взгляды, а все потому, что эти люди, видите ли, читали о тебе в газетах. Неужели это и есть то, к чему ты все эти годы стремишься? Чтобы имя, которое я тебе дал, почем зря трепали на радио? Славу для имени нужно заслужить! Как ты не понимаешь, что люди не помнят игроков, они помнят героев, а что же до тебя, то…» В письме оставался еще целый лист, но Арсений смял его вместе с конвертом, не дочитывая. На выходе из парка, не сбавляя шаг, он скормил письмо подожженной урне. Урна молча проглотила бумагу, и едкий, пахнущий мокрым табаком дым, который вился от нее тонкой струйкой, на пару минут стал гуще, пока его не потушил дождь.

♘♘♘

Консьержка подняла на него хмурый взгляд и тут же просияла. — Кто это к нам вернулся! — Арсений обогнул ее стол и позволил оставить на щеке душистый поцелуй. — Выиграл! Я все слушала, — она ласково погрозила пальцем и им же стерла со щеки след от своей помады. — Ничего не понимаю в этих ваших шахматах, а как интересно. Выиграл? — вдруг заволновавшись, спросила она. — Выиграл, — подтвердил Арсений. — А я и не сомневалась! — воскликнула Римма Николаевна, усаживаясь обратно на стул. — Сразу знала, раз наш Арсений поехал, то он уж точно выиграет. Молодец, — назидательно похвалила она и разговорилась: — У меня внук тоже увлекается. В клуб ходит. А когда я ему сказала, что Арсения Попова знаю, так он тут же… Что? — отвлеклась она. — Ах, да. Нет его, товарища твоего. — Сердце отчего-то стукнуло неприятным предчувствием, но Римма Николаевна продолжала: — Убежал утром. Я и не спросила, куда так рано. — А он ничего не передавал? — спросил Арсений как можно веселее. — А что бы он передал? — хитро подмигнула Римма Николаевна. — Да ты подожди, у меня вот тут и креслице. Арсений посмотрел на закутанное плющем кресло, а за ним на Римму Николаевну и, на ходу придумав дела, поспешил уйти. Только он потянул на себя дверь, как тут же нос к носу столкнулся с промокшим насквозь Антоном. За его спиной лил дождь. — Куда?! — то ли заявил, то ли возмутился Антон. — Ты давно тут? — спросил он и, не слушая, отодвинул Арсения в сторону. — Римма Николаевна, я же просил его, если придет, всеми силами задерживать! — Что же я тебе, — уперла руки в боки консьержка, — трактор. — Вы кустовая роза, Римма Николаевна, — рассмеялся Антон и, махнув Арсению, взбежал по ступенькам. — Посажены, чтобы никто, кому не положено, не прошел сквозь шипы. За месяц в его комнате ничего не переменилось: кровать была не заправлена, на кресле ворохом лежала одежда, стол был завален бумагами, только на подоконнике, среди батареи немытых чашек, появился новенький радиоприемник. По радио неразборчиво бормотали полуденные новости. Антон, развесив на спинке стула мокрое пальто, остался в рубашке. Как всегда, в мятой. — Давно ты вернулся? — спросил он, делая небольшой шаг навстречу. — Я ненадолго… — начал Арсений и осекся. — Утром. Вернулся я утром. Антон шагнул еще раз. — Я ждал тебя еще на прошлой неделе. — Из-за журналистов пришлось задержаться. Антон подошел совсем близко. Волосы у него потемнели от дождя, и воротник рубашки тоже намок. Но как же он улыбался! Арсений поймал себя на том, что смотрит только на его губы, и быстро отвел взгляд. Антон вдруг протянул ему руку. — Я слушал каждую партию, — сказал он, крепко сжимая ладонь Арсения. — Вся Москва, по-моему, слушала. В университете только об этом и говорили. Не об этом, — поправился Антон. — О тебе. — Да кому есть дело до шахмат, — без всякого выражения ответил Арсений. — Это всего лишь игра. — Двадцать два хода, — блеснул улыбкой Антон. — Ты обыграл Шульгина за… — Двадцать два хода, — кивнул Арсений. — Да, за меня потом подсчитали. — Я знал, что ты даже не считаешь, — заулыбался Антон. — Но ладно ходы. Ты провернул это так тихо, что никто даже не понял, куда все идет. Ты сам знал? Антон ждал ответа с таким нетерпением, что даже немного приоткрыл рот. — Знал, — ответил Арсений, сдерживая улыбку. — Я думал, что расколочу этот приемник! — воскликнул Антон, наконец-то отпуская его руку, и закружил по комнате. — Ты пожертвовал ладью, и я думал, что все. Сейчас Шульгин займет центр и загонит тебя в угол. — Замерев, Арсений слушал, как он ход за ходом повторяет его партию. — Уверен, Шульгин до последнего ничего не замечал, потому что если бы заметил, то ни за что бы не… — Ни за что бы не рокировался, — подтвердил Арсений. — Но он рокировался, — с восхищением протянул Антон. Арсений кивнул. Антон застыл в позе шага навстречу и не сводил с него глаз. Казалось, он вот-вот все-таки сделает больше, чем просто пожмет руку, и Арсений все ждал, когда же уже это наконец-то произойдет, и даже задержал дыхание, как только Антон отмер и сделал шаг. Но вместо того, чтобы подойти, Антон просто стащил со стула свое пальто и по локоть закопался в его карманы. — Вот, — сказал он, протягивая руку. По центру его огромной ладони лежал резной конь из светлого дерева. Небольшая фигурка, явно сделанная вручную. — Мне хотелось как-то тебя поздравить, — немного неловко объяснил Антон, наблюдая, как Арсений осторожно берет коня. — Но не покупать же букет цветов. Конь был тяжелый, на ощупь слегка шершавый, с тонко вырезанной мордой и острыми ушами. На дне пальцы нащупали нечто похожее на гравировку. Перевернув фигурку, Арсений увидел выцарапанные буквы — последние ходы его выигрышной партии — и сжал коня в кулаке так крепко, что точеная морда впилась в кожу. — Ты сделал его сам? — спросил он, поднимая глаза на Антона. Антон, явно немного волнуясь, кивнул. — У нас есть столярная мастерская. А конь не только из-за мата, — принялся объяснять Антон: — Я решил, что это твоя фигура. И самый похожий на тебя ход. Непонятный, — Антон наконец-то подошел и взял Арсения за подбородок, вынуждая поднять голову, — непредсказуемый, — Антон облизал губы, теперь они у него блестели, — смелый, — Антон наклонился так низко, что его мокрые волосы капнули Арсению куда-то на шею, — до ужаса самоуверенный. — Его нос ткнулся под ухо, затем Антон туда же подул и сразу же следом поцеловал. — Я очень скучал, — сказал он. — Как дурак не знал чем заняться. — Я тоже, — ответил Арсений, подставляясь под поцелуи и наконец-то приобнимая Антона, будто до того, как тот шагнул к нему сам, сделать это ему было не позволено. — Это хорошо, — шепнул Антон и потянул его галстук, ослабляя узел. — Я на это даже надеялся. — Что я скучаю? — не понял Арсений, расстегивая пуговицы на рубашке Антона. Конь, так и зажатый в кулаке, страшно мешался, но выпускать его не хотелось. — Конечно. — Галстук поддался и упал, Антон тоже принялся за пуговицы, а затем замер, вынуждая Арсения поднять голову. Глаза у него блестели незнакомой раньше решительностью. — Я… — начал Антон, но всмотрелся в Арсения и, прежде чем его наконец-то поцеловать, пробормотал: — Некогда. Я попозже тебе скажу. Как же хорошо Антон умел целоваться! За месяц об этом почему-то получилось совсем забыть. Руки его были точно повсюду, успевали сжать плечи, расстегнуть пуговицы, ослабить пряжку, пока у Арсения выходило только целовать в ответ. Антон, справившись и с ремнем, и с брюками, легкими толчками заставил Арсения попятиться и прижаться спиной к двери, а затем, поцеловав его напоследок особенно крепко, вдруг оказался перед ним на коленях. Только сейчас Арсений понял, каким раньше все было нелепым! Все эти разговоры о погоде, шахматы, интервью, приятели, знакомые и коллеги, пиджаки, рубашки и галстуки, завтраки, обеды и ужины, прогулки на свежем воздухе, открытки и письма, передачи на радио, пластинки и книги — у всего этого был тот же сероватый, бесполезный оттенок, от которого никак не получалось отделаться в Ленинграде. Как будто раньше вместо кофе ему заваривали только цикорий, а теперь, если кофе не смогут достать даже в Федерации, то, сколько он ни будет себя уговаривать, что так узнает чистый, полезный вкус, все равно любая чашка будет невкусной, пресной и станет немного горчить. Конь больно впивался в ладонь. Что бы ни говорил отец, Арсений все это заслужил. Он заслужил Антона, который, низко согнувшись, нежно поглаживал его бедро и позволял толкаться, а в последний момент все понял и вжался носом в пах, так что Арсений, если бы не дверь за спиной, вряд ли бы устоял на ногах. Он заслужил Антона, который не переставал улыбаться. Который сказал ему: «О, Арсений, это еще не все» — и уложил на кровать. Он заслужил каждый его взгляд, заслужил каждый поцелуй, все до одного прикосновения, заслужил каждый стон и любое слово. Арсений заслужил свое имя и то, каким его произносят голосом. Арсений заслужил каждое «какой же ты красивый», которые Антон говорил вслух и которые позволял прочитать на своем лице. Арсений заслужил, чтобы его имя печатали в газетах, называли на радио и шепотом передавали друг другу по рядам. Он заслужил, чтобы его ходы знали наизусть, заслужил каждый мат, который поставил, и заслужил упавшего вместе с рубашкой выточенного неумелой рукой коня. Арсений заслужил говорить: — Да, давай. А после этих слов заслужил право выгибаться, принимая в себя глубоко и крепко; заслужил то, какой громкий у него получается стон; заслужил слышать, как теперь уже Антон тяжело и глубоко дышит, как будто едва-едва с Арсением справляется. Арсений заслужил все, что все-таки получил. Сам. Просто передвигая фигуры. — Что ты ищешь? Будильник на тумбочке отщелкивал время, как шахматные часы. Арсений в наполовину застегнутой рубашке присел на корточки, заглядывая под кресло. — Коня, — ответил он, щурясь в сторону кровати. — Куда-то он закатился. — Оставь, — предложил Антон, потягиваясь. Он явно не собирался в ближайшее время вставать. — Ты же вернешься? — Завтра. Все еще влажное пальто тяжело село на плечи. Арсений посмотрел в окно, за которым над городом собиралась низкая туча, а затем на Антона. Он закинул руки за голову, точно лежал на пляже, и следил, как Арсений забирает с кресла шляпу. В горле опять запершили все лето вертевшиеся на языке слова. Давай же, Арсений. Что может быть проще. Я. Тебя. Люблю. — Ты хотел что-то сказать, — вспомнил Арсений уже на пороге. — Пока не отвлекся. — Это ты меня отвлек, — ответил Антон. — И ты же торопишься? Скажу, когда вернешься. — Хорошо, — ответил Арсений и добавил тише, больше для себя, чем для Антона: — Я тогда тоже.

♘♘♘

У Федерации курили трое шахматистов, которые, завидев Арсения, почтительно ему кивнули, но подходить не стали. В холле было пусто. На ходу снимая шляпу и шарф, Арсений пошел сразу к залу, но не успел открыть тяжелую дверь, как она сама распахнулась перед его носом и навстречу вылетел Матвиенко. — Арсений! — воскликнул он и тут же, оглянувшись по сторонам, зажал рот ладонью. — Арсений! — упрекнул он едва слышно. — Где тебя носило? — Я приехал только утром, — бодро ответил Арсений, но Матвиенко на него тут же зашикал: — Не ори, — одернул он шепотом и опять обернулся. — Никто тебя у дома не встретил? Только сейчас Арсений заметил, что он выглядел испуганным. Щеки, всегда загорелые и румяные, сейчас побледнели и впали, обычно гладкая прическа растрепалась, а глаза то и дело беспокойно бегали по сторонам, будто кого-то высматривали в пустом холле. — Серег, что случилось? — спросил Арсений, тоже начав немного волноваться. Матвиенко сжал его локоть, собираясь ответить, как дверь открылась во второй раз и вышел незнакомый мужчина, одетый в такой же серый костюм, какие были приняты среди шахматистов, вот только что-то в нем выдавало, что к Федерации он не имеет никакого отношения. Мужчина без интереса посмотрел на Арсения. — Попов Арсений Сергеевич? — уточнил он без заминки. — Вас ждет ваш руководитель. Будьте добры подойти к нему не задерживаясь. Придерживая дверь, он смерил взглядом Матвиенко, который все еще сжимал локоть Арсения, так что тот быстро его выпустил. Они прошли в зал, в котором на Арсения поглядывали из разных углов, но опять же не подходили. В отличие от Матвиенко, в глазах у шахматистов никакого испуга не было. Арсений с облегчением заметил в них только любопытство. — Это что, кто-то из Совета? — наклонившись к Сереже, шепотом спросил Арсений. — Давай пальто и шляпу, — пробормотал Сережа, избегая его взгляда. — Что ты их носишь. — Он потянул Арсения за воротник, якобы помогая снять пальто, и отрывисто шепнул: — Со всем, что легко доказать, соглашайся. Все остальное отрицай. — Не задерживаемся, — поторопил их мужчина, и Арсений, в последний раз оглянувшись на Матвиенко, который замер с его пальто в руках, пересек притихший зал и вышел с другой стороны. Какое-то время они молча шли по длинным и пустым коридорам, которые, точно лабиринт, опутали Федерацию, и наконец остановились у кабинета с позолоченной табличкой. На табличке над именем значилось: «Руководитель». Мужчина в сером костюме коротко постучал и открыл Арсению дверь, приглашая внутрь. Сам он остался снаружи.

♘♘♘

— Арсений! — воскликнул Стас, нависая над столом и как-то нервно дергаясь. — Ты не поднимал трубку, — упрекнул он. — Уснул после перелета, — не моргнув глазом, соврал Арсений, прикрывая за собой дверь. — Не думал, что здесь что-то срочное. Все интервью я раздал еще в Ленинграде, так что… — И разве это повод не торопиться на работу, Арсений Сергеевич? — перебил его низкий, незнакомый голос. От спрятанной в глубине кабинета ниши отделилась тень, став плечистым, средних лет мужчиной с вытянутым лицом. Он был гладко выбрит и одет до того просто, в блеклый кремово-серый костюм и рубашку в тон, что на нем почти сразу становилось неинтересно задерживаться и, окунувшись в крем, взгляд то и дело вяз и скатывался к полу. Арсений посмотрел на Стаса, но тот как-то неловко осел в своем кресле и теперь разглядывал стол. — Поздравляю с победой, — без улыбки произнес плечистый. — Спасибо, — кивнул Арсений и, так как Стас явно не собирался их друг другу представлять, спросил: — Как я могу к вам обращаться? — А вам не понадобится ко мне обращаться, — пообещали ему в ответ. — Вы присаживайтесь, — указал он на стул, будто кабинет принадлежал ему, а не Стасу. — Станислав Владимирович уже в курсе нашей беседы, так что он какое-то время пусть поприсутствует. — Плечистый выдвинул второй стул для себя и по-солдатски прямо сел напротив Арсения. — А я перейду сразу к делу. Каким бы вы назвали статус ваших отношений с неким Антоном Андреевичем Шастуном? Год рождения не нужно называть? — заботливо уточнил плечистый. — Знаете, о ком говорю? Все вокруг неожиданно стало понятным: и напуганный Сережа, и совершенно пришибленный Стас, и солдатская выправка обоих незнакомцев. К счастью, Арсению всегда удавалось держать лицо. За это отец, когда хотел его похвалить, всегда звал партизаном, но умение за выражением вежливой скуки прятать любое чувство пригодилось Арсению в не любимых отцом шахматах. Как только соперник поймет, что тебя напугал его ход, ты потеряешь преимущество. — Знаю, — ответил Арсений спокойно. — Для чего вы спрашиваете? — Часто с ним видитесь? — предпочел не заметить вопрос плечистый. — Время от времени. — Поподробнее, господин гроссмейстер. — Вы говорите о моем товарище. У нас нет расписания встреч. Бывает, мы видимся несколько раз на неделе. Плечистый кивнул с таким видом, будто и хотел бы поверить, да не мог. — Чем вы занимаетесь с вашим товарищем, если не секрет? — спросил он заботливо. — Эти несколько раз на неделе. — Тем же, чем я занимаюсь в любой свой день, — ровно ответил Арсений. — Играем в шахматы. — Если мне не изменяет память, — плечистый улыбнулся так сладко, что было ясно — память не изменяла ему с самого рождения, — Антон Шастун — студент второго курса аспирантуры на экономическом факультете, верно? — Он дождался, пока Арсений согласно кивнет, и продолжил: — В Шахматной федерации под руководством Станислава Владимировича, как и в Спорткомитете не состоит. Верно? — Насколько мне известно — не состоит, — подтвердил Арсений. — И все же вы, теперь уже гроссмейстер, находите интересными шахматные партии с человеком, для которого шахматы просто, — тут он делано замялся, будто подбирая слово… — хобби? — Не понимаю сути вашего вопроса, — все так же спокойно отвечал Арсений. — Знакома ли вам сама идея приятельства? — Что вы имеете в виду, господин гроссмейстер? — уже без улыбки спросил плечистый. — Лишь то, что мне интересна не только партия, но и беседа, которую мы ведем за игрой. К тому же мне совсем не сложно обучить своего товарища, который, как вы выразились, увлекается шахматами в качестве хобби, некоторым дебютам. Стас издал странный давящийся звук и сразу же неправдоподобно закашлялся. Арсений едва не дернулся: он и забыл, что они с плечистым были в кабинете не одни. — Какой ваш любимый дебют? — неожиданно спросил плечистый. — Итальянская партия, — ответил Арсений не задумываясь. — Тихая игра, — усмехнулся плечистый. — Или так, — согласился Арсений. — Часто ли вы ей открываете партию? — Зависит от настроения. — Но ваш победный матч вы начали именно с нее? — Да, — ответил Арсений, не понимая, для чего они начали обсуждать шахматы. — Бывали ли вы у вашего товарища Антона Шастуна в гостях? — так же неожиданно переменил тему плечистый. — Да, — ответил Арсений, снова не думая. Плечистый вздернул бровь. — Часто? — Иногда, — пожал плечами Арсений. — В плохую погоду мы играли у него. — Лето выдалось дождливым, — посочувствовал ему плечистый. — Антон Шастун проживает в комнате в университетской квартире? — Насколько мне известно. — Знакомы ли вы с его соседями? — Нас друг другу не представляли. Плечистый цокнул языком. — Немного невежливо, не находите? — спросил он почти взволнованно. — Не нахожу, — спокойно возразил Арсений. — Считаю, что невежливым было бы беспокоить соседей по пустякам. — И все-таки вы их беспокоили, — строгим тоном сказал плечистый, но сразу же благодушно улыбнулся: — Об этом не будем. Эти соседи, — вздохнул он и подмигнул Арсению: — Вечно им от всего шумно. Особенно те, кому достались квартиры на первом этаже, — продолжил рассуждать плечистый. — Как будто у них не остается и выбора, кроме как знать, кто, с кем и когда возвращается. Вы, кстати, на каком этаже живете? — поинтересовался он. — На первом, — как можно ровнее ответил Арсений. Плечистый смотрел на него, не моргая, и улыбался. — Станислав Владимирович, — обратился он к Стасу, при этом не отворачиваясь от Арсения. Стас встрепенулся. — Не могли бы вы выйти? Есть некий партийный секрет, для передачи которого нам с господином гроссмейстером потребуется конфиденциальность. Стас торопливо, а оттого неловко начал выбираться из-за стола. Плечистый, не сводя глаз с Арсения, терпеливо дождался, пока закроется дверь, а затем подошел к ней и запер на ключ. — А теперь, господин гроссмейстер, давайте начистоту, — сказал он, пряча ключ в карман. На его длинном, серьезном лице ни осталось и следа от улыбки. Хотя не то чтобы Арсений в нее верил, пока она там была. — У нас есть основания полагать, что ваш приятель Антон Шастун имеет склонность к не одобряемым партией связям. Связям, — добавил он угрожающе низко, — которые преследуются на уголовном уровне. Понимаю, вы этой информацией можете быть шокированы, — тут он хмыкнул, будто на самом деле понимал совсем другое. — Вам об этом что-то известно? «Все отрицай», — прошептал Сережа. — Нет, — ответил Арсений как можно спокойнее. — Из ваших слов я могу только догадываться, о чем идет речь. — Это прекрасно! — точно правильно ответившего на вопрос школьника, похвалил его плечистый. — А известно ли вам что-нибудь о плешках, господин гроссмейстер? — Я никогда не слышал такого слова, — соврал Арсений. — Звучит как блошиный рынок. — Почти, — хмыкнул плечистый. — Значит, ваш приятель никогда не звал вас прогуляться в сквере у Большого театра? — Мы никогда не ходили в театр. — Я знаю, — мягко сказал плечистый. — А вот ваш товарищ, как мы выяснили, бывал там не раз. Рассказать вам о плешках, господин гроссмейстер? — Если считаете нужным, — пожал плечами Арсений. — Это такие места в нашей столице, где собираются личности вроде вашего товарища. Цель у них одна: удовлетворение половой страсти в извращенной форме, — отчеканил он и взял со стола пресс-папье, каменную черепаху, и покрутил ее в руках, будто она была легче перышка. — Как, вы думаете, граждане отнесутся, если имя нового гроссмейстера, а в будущем — как уже пошли слухи — и чемпиона мира, будет пришито к такому слову, как «плешка»? — Вельтмейстера, — поправил Арсений, не сводя глаз с черепахи. — Прошу прощения? — Чемпиона мира по шахматам называют вельтмейстером. Это от немецкого, «вельт» переводится как… — Не имеет значения, — рявкнул плечистый и с грохотом ударил черепахой по столу. — Ваш выигрыш в Ленинграде стал для вас счастливым билетом, — заговорил он отрывисто и громко. — Иначе сейчас я вручал бы вам билет на поезд. Тот, который в один конец. Арсений вскинул на него глаза, впервые посмотрев не сквозь. У плечистого был широкий и крупный нос, крылья которого раздувались в стороны, как паруса; на его щеках шелушилась кожа. У него была короткая стрижка почти под ноль, а толстая шея едва помещалась в узкий воротник рубашки. Удивительно, но плечистый не смотрел на Арсения с неприязнью. В его глазах читалось скорее любопытство, которое, узнай он об Арсении немного больше, тут же превратилось бы в зависть. Арсений вдруг подумал, что, наверное, ни одна женщина не целовала этого человека непритворно и искренне, как целуют того, кого по-настоящему любят. Например в лоб, туда, где заканчивается густая бровь, или в переносицу, да даже в эту самую шершавую щеку. И неожиданно перестало быть страшно. — Кажется, вы хотели говорить начистоту? — Его спокойный и ясный голос в замолкшей комнате прозвучал вдруг смело и громко. — Так говорите. — Вы правы, — неожиданно успокоился плечистый. — Мне кажется, вы уже поняли, к чему я веду. У меня остался к вам всего один вопрос, и будьте добры отвечать на него внимательно. От вашего ответа зависит очень многое. — Он замолчал и, видимо не увидев в глазах Арсения желания возразить, спросил: — Считаете ли вы себя гражданином ответственным, господин гроссмейстер? «Со всем соглашайся», — прошептал Сережа. — Считаю, — ответил Арсений после едва заметной заминки. Плечистый улыбнулся. — Это замечательно, — опять похвалил он. — Как ответственный гражданин, а теперь и представитель целой страны, вы должны понимать, что за вами будут следить особенно пристально. Не только соседи, мальчишки во дворе или ваши родители. Люди повыше. И вы понимаете, что все эти люди не могут позволить, чтобы представитель их страны, олицетворение ее ума, ее логики, которые вы так замечательно показываете в ваших партиях, обладал подобными связями. Понимаете, господин гроссмейстер? — вкрадчиво и почти по-дружески спросил плечистый. — Понимаю, — едва разжав зубы, будто их склеила смола, ответил Арсений. — Вот и славно, — порадовался плечистый. — Значит, у нас с вами появилась договоренность. Он хлопнул себя по брюкам, будто дело было улажено, встал и засобирался к двери. — Поясните мне условия этой договоренности, — попросил Арсений, всеми силами стараясь сохранить силу у голоса. Ненадолго комната погрузилась в тишину. А затем плечистый вернулся и сел напротив Арсения. — Все очень просто, господин гроссмейстер, — ответил он, заглядывая Арсению в глаза. — Если вас спросят, знаете ли вы товарища Шастуна, вы отвечаете нет. Если вам скажут, что видели вас с товарищем Шастуном, вы отвечаете, что они ошиблись. Если вас спросят, где сейчас товарищ Шастун, вы отвечаете, что не понимаете, о ком идет речь. Хотя, — тут плечистый хмыкнул и похлопал Арсения по колену, — на этот счет не беспокойтесь. И не ищите встречи. Об этом мы уже позаботились за вас. В комнате будто резко похолодало. Арсений произнес одно слово, которое вертелось на языке с той минуты, когда он увидел это бледное, вытянутое лицо и стрижку под ноль. — Ссылка? — спросил Арсений. — Господин гроссмейстер, — поцокал языком плечистый и встал. — Не забивайте голову всякими глупостями и пустыми знакомствами, — сказал он поучительно. — Лучше вот. — Он взял с доски на столе ферзя и вложил Арсению в руку: — Защищайте его от шаха. А еще мой совет — женитесь. Брак укрепляет мужчину. Делает его выносливым. Арсений послушно сжал в руке фигуру, не чувствуя ни материала, ни температуры. Плечистый достал из кармана ключ и отпер дверь. — Ваша победная партия понравилась Леониду Ильичу, — обернулся он уже на пороге. — Он, как он выразился, и сам любитель тихих матов. Говорят, вы славитесь именно такими? Арсений ничего не ответил, и плечистый ушел. Казалось, долгое время ничего не происходит. В кабинет никто не заходил, а за стенами все затихло, будто все, кто был в Федерации, давно разошлись, разъехались по ресторанам, а может, и вовсе выехали из города. Будто во всей Москве Арсений остался один. Затем в кабинет вернулся Стас. Тихо скрипнула сначала дверь, а затем пол под шагами. Арсений заметил его, только когда он осторожно сел напротив. — Арсений, — начал Стас негромко, а затем, оглянувшись по сторонам, едва слышно прошептал: — О чем он тебе говорил? Обо мне? Кто теперь руководит Федерацией? Арсений? Арсе… Арсений поднялся и вышел из кабинета. Мимо летел один бесконечный, обитый деревом коридор за другим, пока наконец-то не появился зал. Там по-прежнему играли в шахматы. Расселись по креслам. На спинках висели их пиджаки. Официанты все так же разносили кофе и чай. Где-то вдалеке мелькнул затылок Сережи, но Арсений прорезал зал насквозь, не останавливаясь, когда с ним пытались заговорить, пожать руку или поздравить с победой. Перед глазами было мутно, нужно было скорее выйти на улицу. — Стой, — кому-то все же удалось его схватить. — Да стой же, — зашептал голос. — Арсений! Умытое мылом зрение различило Шульгина. Арсений остановился, вырывая из его хватки локоть. — Возьми себя в руки, — сердито зашептал Шульгин, подталкивая его к выходу. — Ты что, ничего не понял? На улице подморозило. Арсений не чувствовал холода, но воздух кололся в ноздрях и груди, а с губ Шульгина вместе со словами срывался пар. — Арсений, на меня посмотри, — приказал Шульгин. На плечи упало что-то тяжелое, в чем Арсений не сразу узнал свое пальто. — Не ходи к нему, — сказал Шульгин. — Ты все равно уже не успеешь, а тебя могут увидеть. Арсений, тебе повезло, ты понимаешь это или нет? Арсений, — повторял Шульгин, — тебе что, — тут в его голосе прозвучала настоящая злость, — сказали, что это ссылка? Арсений, это не ссылка. Его удалили из страны. Чтобы ты не смог устроить скандал. Чтобы ты вообще ничего не смог. — Откуда ты знаешь? — выдохнул Арсений, и вместе с выдохом в горло будто впервые попал воздух: такой колючий, что он почти закашлялся. — Есть знакомые, — невесело усмехнулся Шульгин. — Я пытался тебе дозвониться, но ты не поднимал трубку. — Не ссылка? — переспросил Арсений. — Какая же все-таки гнида, — выругался Шульгин. — Я точно знаю, что не она. Депортация. Если бы ты не выиграл, то… — То никто бы в его сторону даже не посмотрел, — перебил Арсений и продел руки в рукава пальто. Забыв про Шульгина, он сошел со ступеней и помахал проезжавшему мимо такси. Из разжатой руки выпал и покатился по ступеням забытый в ней ферзь.

♘♘♘

У дома Антона все было как утром, только выпало немного снега. Арсений взлетел по ступеням и, не слыша консьержку, которая за своим столом заволновалась и засуетилась, нажал кнопку лифта. А затем еще раз. И еще. До тех пор, пока кнопка испуганно не затряслась под его пальцами. Лифт не спешил, и Арсений повернулся к лестнице, только сейчас заметив Римму Николаевну, которая все это время что-то говорила. — …опечатали. Дали телефон, — она трясла бумагой, — звонить, если придет шахматист. Арсений! — прикрикнула она. — Слышишь ты меня или нет? — Пустите, Римма Николаевна, — каким-то чужим, низким и тихим голосом попросил Арсений. — Я все равно пройду. — Нет! — воскликнула она. Глаза у нее стали колючими, голос твердым. — Увели его, Арсений. Почти сразу, как ты ушел, сразу и пришли. Я по лицам вижу — чужие. Комнату опечатали, — торопилась она и, поняв, что Арсений никуда больше не рвется, тут же смягчилась и заговорила ласково: — Наверху оставили одного из своих, и мне сказали, если ты придешь, чтобы я звонила. Не ходи, Арсений! И тебя заберут, больше ничего не увидишь. Не пущу! — опять заволновалась она. — Грудью закрою, но не пущу. — Римма Николаевна… — Уходи, — замахала она на него. — Ты в комнате все равно ничего не найдешь, он вещи, какие в чемоданчик влезли, забрал, остальное вывезут. Он оставил тебе, — шепнула она и ласково, как ребенка потянула вниз, подальше от лифтов. — Пойдем, я спрятала. Он сказал: «Это вам, Римма Николаевна, счета» — и подмигнул так, как знаешь, Антошка умеет. Я сразу и поняла, что ничего это не мне. При чем тут я и счета. Пойдем, Арсений? — спросила она, снизу вверх заглядывая ему в глаза. Арсений, как безвольная кукла, позволил утянуть себя вниз. Римма Николаевна, совсем как Сережа, оглядываясь по сторонам, будто растения могли за ней подсмотреть, всунула ему в руку сначала помятый конверт, а затем из-за пояса юбки вытащила фигурку из белого дерева. Арсений, в одной руке сжимая письмо, а в другой коня, опять посмотрел на лифты, но Римма Николаевна замахала на него: — Иди, — взмолилась она. — Бога ради, иди уже. Иди, миленький. Не давай им повода. — Римма Николаевна, — сказал Арсений, отходя на пару шагов, — а он когда уходил, как он… — Слов не нашлось, и Арсений просто дернул рукой: — Как был вообще? — Улыбался, — ласково зашептала консьержка. — Сказал, чтобы ко дню, когда он вернется, я вырастила новые розы. Он молодец, хорошо держался. Про тебя ничего не сказал, на него все смотрел такой… — Римма Николаевна поморщилась, как от лимона. — Мелкий, а морда злая. Он его торопил, поэтому… Что-то в шахте лифтов дернулось и зашумело. Римма Николаевна тут же замолкла и опять замахала на Арсения, как на муху, а затем упала на стул и стала обмахиваться газетой. У дома все еще никого не было. Арсений, не замечая снега, сел на скамейку и, скрытый от чужих глаз голым кустом шиповника, вскрыл письмо. Не успевшие высохнуть чернила местами размазались, буквы прыгали в разные стороны. На секунду строчки замылились и потекли, но Арсений поморгал, подышал на запотевшие очки и протер их углом шарфа, а затем начал читать. Арс! Пишу очень быстро, потому что есть всего пара минут. Не совсем понимаю, почему так неожиданно это вышло, но, видимо, мне на какое-то время придется уехать из страны. Не знаю, что именно я мог натворить, так что, наверное, это все-таки командировка от университета. Не помню, правда, чтобы подавал какую-то заявку, но я ведь мог просто забыть. Уверен, что все в порядке! Куда именно меня отправляют, пока не знаю, а сопровождающий все больше молчит и поторапливает, от него я ничего толком не добился. Он сказал только, что за то, что меня ждет самолет, а не поезд, мне надо сердечно благодарить одного «красавца-шахматиста». Не могу даже догадаться, о ком он, но на всякий случай — спасибо! Как только пойму, где оказался, я обязательно тебе позвоню! Уверен, что все это ненадолго и скоро я вернусь. Может быть, к концу семестра или зимы. Сколько вообще может длиться командировка? Вряд ли очень уж долго, так что прошу тебя — не скучай. Тебе еще нужно обыграть пару великих шахматистов и получить мировой титул, хотя для тебя это не такая уж и сложная задача. Так что на всякий случай, вдруг к этому времени я еще не вернусь, пишу — поздравляю! Никакой другой шахматист не заслуживает этой победы сильнее, чем ты. Меня торопят, поэтому заканчиваю. Только последнее: с самого утра не могу вспомнить, как спрягается lieben. Вспомнил только Ich liebe.

Immer deins,

Антон

Арсений перечитал письмо трижды, затем сложил его обратно в конверт, а конверт спрятал в верхний карман пальто, рядом с конем. Затем он еще раз посмотрел на дом. Громадный и серый. Верхних этажей из-за снега было уже не видно. А затем, повернувшись к дому спиной, ушел.

♘♘♘

Телефон не замолкал неделю. И каждый раз звонили не те. Звонили поздравить с победой; звонили договориться о встрече; звонили и приглашали на радио и в газеты, в университеты и школы, в кружки и клубы; звонили из Федерации и из Спорткомитета; раз в день обязательно звонил Стас; всего однажды позвонил и больше не стал беспокоить Сережа; несколько раз звонил Шульгин — вновь приглашал на свадьбу; звонила даже мама — отец так и не получил ответа на письмо. Не звонил Дима. Арсений был уверен, что и с ним тоже поговорили. Не звонил Антон. Письма тоже не приходили. — Твой телефон точно прослушивают, — спустя две недели едва разборчиво шептал Матвиенко. Между ними стояла доска с неначатой партией. — Ему, быть может, и не дают позвонить. Лучше жди письма. — Не время показывать характер, — твердо учил Шульгин, закуривая и потирая замерзшие руки. Декабрь выдался морозным. — Скажи спасибо, что тебя все еще отпускают выигрывать мировой турнир. Некоторым везло меньше. — От вопросов Шульгин только отмахивался. Говорил: — Дело уже былое. Действующий чемпион теперь ты? Вот и будь им! Нечего разводить влагу. — Арсений шмыгал носом. Он ничего и не разводил, просто в холодную зиму простыл. — Было и было, Арсений, — говорил Шульгин. — Скажи спасибо, что не утянуло куда похуже. А вся эта любовь, — добавлял он уже, как Сережа, едва слышно, — к ней привыкаешь. С каждым годом она мучает все меньше. Со временем, значит, совсем заглохнет. — Шульгин смотрел на него и, как обычно, не улыбался. На безымянном пальце у него блестело кольцо. — Надо просто немного подождать. Ты привыкнешь, Арсений, — уверенно говорил Шульгин. — Человек ко всему привыкает. Снег шел густой, а под вечер разошелся еще и ветер. Кусты шиповника давно опали, к скамейкам из-за того, сколько намело, было даже не подойти. Дом каким был, таким и остался. На секунду Арсений представил, что мог бы в него зайти, как делал это летом. Поздороваться с консьержкой. Вызвать лифт. Подняться на шестнадцатый этаж. Позвонить в дверь — вторая кнопка сверху, с подписью «Антон Ш.». В тесной комнате опять было бы жарко и душно. Середина июля. Нараспашку открыто окно. Из-за бордовой шторы свет бурый, полный теней. Стол засыпан бумагами, словарями и книгами, в кресле расселись пиджаки и рубашки, забытая шахматная доска с недоигранной партией наполовину виднеется из-под кровати. На кровати без рубашки сидит Антон. И улыбается. Он сонный, точно едва проснулся, в давно не стриженных волосах самое настоящее воронье гнездо. «Ну, ты стоишь, — спрашивает Антон, — или идешь?» «Я тебя ждал», — улыбается Антон. «Да ладно тебе, Арс, — говорит Антон, когда Арсений все-таки подходит и по-летнему голой рукой сначала треплет его по волосам, а затем прижимает к себе. Антон упирается носом ему в живот, в самую рубашку, трется им, точно пес, и льнет щекой. — Нужно просто немного подождать, — говорит Антон. — У них и так уже все разваливается. Иначе зачем бы они так сильно старались всех вокруг запугать? Всему этому режиму осталось от силы пара лет. А потом как начнут летать самолеты! — мечтательно говорит Антон. — Заработают телефоны. Откроются все границы. Начнут продавать кофе, да и вообще что захочешь. И я сразу к тебе вернусь. Будто и не уезжал. А может быть, ты сам приедешь ко мне. Да это и не важно, кто к кому приедет, Арс. Важно, что нам нужно просто это время пересидеть. Что мы, неужели не дождемся, когда пройдет и закончится пара лет?» В снегу, выезжая со двора, забуксовала машина. Арсений встретился взглядом с водителем — и сошел с места. Пальцы в тонких осенних перчатках совсем не гнулись, а снег сыпался уже куда-то за шиворот. Тогда он в последний раз посмотрел на ступени парадного входа, зачем-то прочитал развешанную над ними растяжку, а затем, спрятав руки в карманы и высоко подняв плечи, пошел к остановке. «Пара лет» и правда звучало не так долго, чтобы нельзя было подождать. У дома все стихло. Только метель стала сильнее, но все же разобрать написанное получалось. На растяжке читалось: Граждане! С наступающим новым, 1961 годом!

31 мая 2024, 00:59