Тихая игра

Под конец лета город, точно пуховым одеялом, накрыла затянувшаяся жара. Солнце смотрело в окно на шестнадцатом этаже с раннего утра до позднего обеда, поэтому, чтобы не превращать комнату в оранжерею, левую створку занавешивали шторой, так что половина комнаты вместе с кроватью оставалась в красноватом полумраке, а по рабочему столу и креслу на другой половине можно было определять время: как только полоска света перебиралась с паркета на подлокотник наступал полдень, а когда от стола взбиралась по стене — начинался вечер. Арсений, до середины бедра прикрытый выцветшей простыней, которая явно досталась этой комнате от прошлых жильцов, лежал на кровати и читал книгу. Хотя на самом деле он прочитал не больше абзаца, потому что глаза то и дело прыгали по строчкам и, не спрашивая, отвлекались, рассматривая изогнутую спину, немного покатые плечи и крепкие ноги Антона, который, оперевшись о стену, курил в окно. Антон докурил и с удовольствием потянулся. Покрутил головой, разминая шею, повел плечами. Сложение у него было не такое, как у Арсения, не жилистое и совсем не тонкое; Антон вообще не мог похвалиться ни формой, ни мышцами, будто выбрал просто вырасти вверх и поэтому руки у него выглядели худыми, ноги, наоборот, чересчур крепкими, живот мягким, но мужского его фигуре было не занимать. В ней не было ничего от женской трогательности, в чем-то свойственной даже Арсению. Антон состоял из острых углов и впадин, а сила, которая пряталась в его на вид совершенно простых руках, даже сейчас не давала Арсению как ни в чем ни бывало лежать и читать свою книгу. Как же все-таки наивно мы порой разбрасываемся словами, когда говорим о том, о чем пока ничего не знаем! Когда-то Арсений говорил о себе как о человеке, которому безразлична любая страсть. Сейчас эта мысль казалась до нелепого смешной. Хотя, наверное, те несколько женщин, кому в прошлом не посчастливилось стать его любовницами, с этой характеристикой бы с жаром согласились, ведь никто не показывал им того Арсения, каким он достался Антону. Только Антон видел, как этот Арсений умеет и любит гнуться, как скользкими ладонями в комок собирает под собой простыню, как крепкими зубами кусает подушку — всегда, всегда приходится вести себя тише. Арсению не бывало стыдно: он мог скулить, просяще и тонко; мог просить, словами и голосом, так что у Антона темнели глаза, будто все зеленое уходило корнями в землю; Арсений мог показывать, что нужно с ним сделать; мог насаживаться и прогибаться — он, кажется, давно перестал знать меру, и ему, которому безразлична любая страсть, теперь никогда не бывало достаточно. Антон в пару не самых ловких прыжков оказался рядом. Плечи и грудь у него были горячие от солнца. — Интересно? — спросил он, заглядывая в книгу. — Пока непонятно, — ответил Арсений. — О чем там? — зевнул Антон ему в шею. — Это книга Алехина. О том, как в двадцать седьмом он обыграл Капабланку и стал чемпионом мира. — Ты потом тоже напиши, — невнятно посоветовал Антон, поднимая подбородок Арсения выше. — Например, о том, что тебя вдохновляло на победы. — Меня вдохновляют великие шахматисты вроде Алехина, — сказал Арсений, откладывая книгу и позволяя Антону стянуть с себя простыню. — Что-то еще? — спросил Антон, отвлекаясь от шеи и наваливаясь сверху. От него все еще пахло сексом. Арсений облизнулся, чувствуя, как знакомой жаркой волной накатывает возбуждение. — Сама ша-а-ахматная доска, — сказал Арсений, срываясь на случайный полустон, когда Антон, делая вид, что внимательно слушает, прижался ближе. — Мне нравится ее упорядоченность. Как каждая фигура работает по своим законам, будто часы. — Ты говоришь как шахматист, — усмехнулся Антон и, сжав запястья Арсения, наклонился к его губам: — Больше ничего тебя не вдохновляет? — Больше ничего, — соврал Арсений. — Lügner, — сощурился Антон. — Ich spreche kein Deutsch, — прикинулся дураком Арсений. — И я все равно не смог бы написать об этом в книге. — О чем это? — тут же заинтересовался Антон. — О том, как ты… — Арсений подался навстречу, но замер, прислушиваясь. Антон тоже насторожился. В коридоре едва слышно щелкнул замок, заскрипел пол, звякнули ключи. Хлопнула тяжелая входная дверь. — Ушел? — спросил Антон и, как обычно, из-за своей рассеянности потерял преимущество. Арсений перехватил его за предплечья, сжал ногами — и вот они уже поменялись местами. — Тебе шах, — объявил Арсений, устраиваясь на бедрах Антона. — Только шах? — вскинул брови Антон. — Даю тебе шанс выбраться из невыгодного положения. — Не вижу ничего невыгодного. — Антон откинулся на подушку и сложил руки у Арсения на коленях. Арсений вынудил его поднять руки за голову и прижал локти к подушке. Немного полюбовавшись — Антон едва заметно улыбался и пристально следил за каждым движением, — он опустился ему на грудь. Одна повторяющаяся мысль очаровывала и кружила голову каждый раз как в первый: можно все. Следуя за этой мыслью, Арсений провел носом от груди до шеи Антона, вдыхая запах сигарет, комнаты и соли, затем из любопытства лизнул — на вкус тоже было солено. Антон под ним вздохнул. Тогда Арсений лег всем весом и оставил на влажной шее Антона целую горсть крошечных поцелуев — от кадыка до ключицы, за ухом и под челюстью. Антон запрокинул голову и еще раз вздохнул — едва слышно. Антон, в отличие от Арсения, и правда умел вести себя тихо. Часто, когда в квартире они были не одни, ему даже приходилось зажимать Арсению рот и шептать в ухо просьбы об этом. — Ш-ш, — шептал Антон. — Я знаю, Арсений, — почти успокаивал он, — но тебе нужно быть немного тише. Кивни, когда можно будет отпустить, — продолжал шептать он, сам не зная, что такими словами рождает еще больше желания. — Вот бы никого не было, — бормотал тогда Антон, — или они все пошли бы к черту. Тих, тих, — повторял Антон. — Не шуми. Метод у Антона был заведомо проигрышный. Он просил Арсения быть тише, но сам, видимо увлекшись, двигался быстрее и глубже, вынуждая Арсения не то что не молчать, но выгибаться и благодарить небо за то, что Антон не убирает руку. Сейчас они в квартире остались одни. У Арсения, уже распробовавшего эту мысль, от сладкого предвкушения сводило в каждой слабой части тела: напряглись сухожилия под коленями, затвердели подушечки пальцев, в ушах еще тихо, но уже зашумело. Он оттолкнул мешающуюся простыню и, приподнявшись, довольно осмотрел прижатого к матрасу Антона. — Если ты хочешь, то я не против, — загадочно выдал Антон. Арсений нахмурился. На щеках у Антона расцветали румяные пятна, а сам он как-то подобрался и напружинился. — Не против чего? — уточнил Арсений. — Ты же хочешь… — Антон замялся, но все-таки справился: — Хочешь сейчас быть сверху? — Хочу, — согласился Арсений. — Можно? — Тебе — можно, — сказал Антон и зажмурился. Арсений хмыкнул и привстал, а затем сразу же опустился обратно, только уже на член. Антон, явно ожидавший совсем другого, дернулся, неожиданно понял, что руки больше никто не держит, и сжал бедра Арсения. — Так? — спросил Арсений, насаживаясь до конца и с трудом сохраняя голос ровным. — Да, — выдохнул Антон. — Можно и так. Ближе к ночи поднялся небольшой ветер, и впервые за день стало прохладно. Спать не хотелось. Было не ясно, сколько времени: забытые часы валялись на полу под креслом, будильник, упав с тумбочки еще утром, так и остался лежать под кроватью, а по свету луны Арсений время определять не умел. Тело благодарно ныло. Антон, совсем обленившись, курил прямо в кровати. — Кем бы ты стал, если бы не шахматы? — спросил он. — Товароведом, — без заминки ответил Арсений. Антон поперхнулся дымом, и Арсений как ни в чем не бывало уточнил: — Ты что? — Товароведом? — повторил Антон. — Завидная же профессия. — Ну, я не знаю, — помолчав, осторожно ответил Антон. По голосу было слышно, что он старается Арсения случайно не обидеть. — Если тебе нравится подсчитывать… Чем вообще занимаются товароведы? — Без понятия, — вздохнул Арсений. — Но именно эта профессия меня дожидается в Омске, когда я наиграюсь. — Это родители так говорят? — догадался Антон. — Отец. Антон потушил сигарету и навалился сверху. От него пахло нагревшимся на солнце табаком, а щека, которой он терся о плечо, за пару дней, что они не выходили из комнаты, заросла щетиной и теперь кололась. — И куда он только смотрит, — вздохнул он. — По-моему, сразу видно, что товароведа из тебя бы не получилось. — Почему это? — фыркнул в потолок Арсений, почесывая плечо под щекой Антона. — Я хорошо умею считать. — Не сомневаюсь, — над чем-то тихо посмеялся Антон. — Но как твоему отцу могло прийти в голову, что тебя можно запереть в пыльном кабинете со счетами? — Какая разница, где работать. — Потому что тебя надо показывать, — уверенно ответил Антон. — Как в зоопарке какую-нибудь зебру? — вяло возмутился Арсений. — Какую-нибудь, — фыркнул Антон. — Много ты видел в Москве зебр? — И, не слушая, что сколько-то зебр Арсений все-таки видел, объяснил: — Не как зебру, Арс. А вот даже в Федерации. Чтобы люди собирались посмотреть, как ты играешь самую сложную партию, которую они вообще видели, и не обращаешь внимания на доску. Так, разглядываешь, что там за окном, рукава свои поправляешь вот так, — Антон махнул ладонью, едва не заехав Арсению по носу, — а потом такой как ни в чем ни бывало: «Мой ход?» — и, опять не думая, делаешь самый оскорбительный для кого угодно, кто там напротив сидит, ход в мире. И дальше смотришь в окно. — Это ты про какую-то конкретную игру? — удивился Арсений. — Да, в общем-то, про любую. — И я на любой так выделываюсь? — Просто играешь. Я вообще постоянно знаешь что думал? — Матрас заскрипел пружинами. Антон повернулся и уложил палец Арсению на переносицу. — Если бы ты был актером, — палец побалансировал между бровей, а затем, как на лодке, стал спускаться по носу, — тебя бы, наверное, знали и за границей. Ты бы сыграл по очереди сначала всех принцев. — Нос заканчивался обрывом. Палец задержался на самом краю, а затем упал прямо на губы. Арсений сглотнул. — Во всех сказках. Потом всех Болконских, Ленских — и кто там еще остался красивый. А потом уехал бы играть Арамисов. Палец покружил на губах, пробежал по скуле вверх, убрал за ухо выбившиеся волосы. Давно пора было подстричься. Антон все говорил. Перечислил всех литературных героев, которых знал, потом прошелся по шахматистам — среди них не нашлось ни одного, кого Антон счел бы красивее Арсения, — затем вернулся к актерам: Антон не знал никого по имени, поэтому просто перечислял роли. Арсений слушал, как Антон путается в именах и фамилиях, отвлекается на концовки книг, которые он не понял, ругает режиссеров фильмов, которые ему не понравились, но свою мысль при этом не теряет, хотя мысль у него с виду совсем простая: Арсений Антону нравится. — Нравишься? — переспросил Антон, подавившись очередной фамилией. — Нет, Арсений, — сказал он тем тоном, которым говорят с последними дураками. — Я тебе совсем о другом. Дело ведь не только в том, что ты красивый. Ты это и сам знаешь. — Глаза в темноте хитро блеснули. — Я точно видел, что знаешь. — Где ты такое увидел? — запротивился Арсений. — Утром ты рассматривал свое отражение в чайной ложке. — Не было такого, — соврал Арсений: ложка была разве что не серебряная, откуда такая у Антона только взялась, и отражался в ней Арсений лучше, чем в зеркале. — Ты… — тут Антон запнулся, видимо на актеров растратив все красноречие, — ты самый лучший, — как-то вдруг тихо добавил он. В комнате тоже стало тихо. Ветер чуть слышно играл с занавеской, шурша ей по полу, как кошка оберткой от конфеты, а совсем вдалеке, будто бы даже в другом городе, шумела дорога. Вот бы Арсений мог Антону ответить! Сколько всего он бы тогда сказал. Все эти слова, уже столько раз обдуманные, сейчас рождали неприятное чувство, будто горло, зачесавшись, пройдет, только если Арсений сможет хоть что-то произнести вслух. — Я тоже… — начал Арсений, но запнулся. — Спасибо, — сказал он, постаравшись наделить это слово таким тоном и силой, чтобы Антон понял, что сказать ему собирались совсем другое. На этот раз они замолчали надолго. Будильник тикал где-то под кроватью, но совсем не хотелось угадывать время. Судя по тому, что Антон, уткнувшись лбом в сгиб своего локтя, похоже, уснул, Арсений все же нагадал, что было где-то около трех. — Я все хотел спросить, — начал он, не слишком надеясь, что Антон услышит. — Помнишь, ты сказал, что спрашивал меня по-разному, а я тебе ни разу не отвечал? — Помню, конечно, — сонно пробормотал Антон. — Я все, что тогда сказал, помню. Я же готовился, что мне в нос прилетит твой кулак, и поэтому был настороже. — Но когда ты меня хоть о чем-то спрашивал? — не мог понять Арсений. — Я уверен, что запомнил бы, если бы такое было. Арсений и правда как на диафильмовой пленке пересмотрел каждую их встречу, но так и не вспомнил ни одного раза, когда Антон хоть что-то ему предлагал, при этом намерения того же Шульгина, который на носках ботинок качался под фонарем, сейчас уже почти не вызывали сомнений. — Ну, если ты о том, спрашивал ли я после очередной шахматной партии: «Можно я тебя поцелую, Арсений?», то такого, конечно, не было, — фыркнул Антон в подушку. — Никакого не было, Антон, — упрямился Арсений. — Я прекрасно понимаю намеки и точно бы заметил, если бы ты… — Я только потом догадался, что ты, наверное, не знаешь, — не слушал его Антон. — У меня поначалу как-то в голове не укладывалось, что у тебя такое может быть впервые. — Я что, похож на человека, у которого есть опыт в… — Арсений сбился с дыхания, но все же договорил, понизив голос, будто кто-то стал бы их подслушивать: — Опыт в таких связях? — Почему бы и нет, — спокойно ответил Антон. — Я вот похож? — Понятия не имею, — заявил Арсений. — Все ты имеешь, — зевнул Антон. — Ты меня слушаешь или возмущаешься? Так вот, сразу я этого не понял и поэтому долго считал, что ты знаешь, как в нашем с тобой кругу происходят знакомства. И так же долго не понимал, почему ты просто внаглую игнорируешь все мои намеки. — Тут Антон уже развеселился и, немного проснувшись, разглядывал удивленного его словами Арсения. — По логике получалось, что я тебе не нравлюсь, но при этом ты упорно продолжал со мной играть в шахматы, а иногда я еще ловил тебя на чем-то таком, знаешь… — Он чуть ли не мечтательно прикрыл глаза и не стал договаривать. — Я уже даже решил, что мне кажется. И подумал, что вдруг ты хочешь просто общаться. Вот и общался, пока мог, — хмыкнул Антон. — До поры до времени. — Я так и не понял, про какие ты говоришь намеки, — пытаясь все это за раз обхватить, сказал Арсений. Антон вздохнул. — Вряд ли ты когда-нибудь бывал на плешках после того, как стемнеет? — Где? — нахмурился Арсений. — И не ходи, — попросил Антон. — Это повелось оттуда, я думаю. Нужен был способ познакомиться, но разве спросишь напрямую? «Извините, товарищ, как бы вы отнеслись, если бы я предложил нам с вами уединиться?» — скривился он. — Поэтому подбрасывают монетки. — Какие монетки? — Любые, — опять зевнул Антон. — Копейку там или рубль. Что в кармане лежало, то и подбрасывают. Никто не из своих даже внимания не обратит, а для своих в этой монетке сразу и симпатия, и предложение, и приглашение… Короче, все. — А отвечать на это как? — так ничего и не понял Арсений. — Да по-разному. Можешь свою начать бросать, если прямо сказать не готов. Можешь перехватить. Можешь просто спросить: «Где?», и там уже, если вы в сквере у Большого, тебя поведут за угол, ну а дальше ты понимаешь. — А если у человека просто привычка такая — что-то в руках крутить? — Бывает, — согласился Антон. — Но обычно в компании с монеткой поступает еще и предложение. Я вот спрашивал… — «А чем вы занимаетесь, когда не играете в шахматы, Арсений?» — процитировал Арсений и добавил тихо: — Я думал, тебе постоянно в кармане мешается рубль. — Как рубль может мешаться, — опять зевнул Антон и поглубже зарылся в подушку, явно собираясь спать. — Но вечером к Большому все-таки не ходи. Не отобьешься. Он заснул тут же. Рука, которая так и лежала у Арсения на плече, заметно потяжелела, а дыхание у Антона стало глубоким и редким. Уже начинало светать. Арсений завернулся в простыню и, прежде чем заснуть, вспомнил, как Шульгин подобрал монетку на выходе из ресторана и крутил ее в пальцах до тех пор, пока случайно не выронил.