Лунный пруд

Глава 2

      Наутро, как ни странно, ничего не предвещало беды. Перуэр и Клерви проснулись каждая в своей кровати, оделись и вышли. Мать тоже выглядела невозмутимой, озвучила детям сегодняшние обязанности, и все приступили их выполнению.       В Доме Очага нет домашней прислуги: ни горничных, ни лакеев, ни поваров, ни кого бы то ни было. Вместо них все обязанности распределяются между детьми особым алгоритмом, по которому каждый в Доме чем-то занят. Таким образом воспитанники набираются опыта в самых разных вещах. Каждый день обязанности сменяются, как бы сдвигаются в сторону на следующих на очереди детей — и так по кругу. И при этом абсолютно никто не слоняется без дела, каждый занят своей каждодневной обязанностью.       Перуэр в этот день нужно было готовить. Она надела фартук и ушла на кухню. Там она присоединилась к тем, кому выпала та же обязанность.       На всех воспитанников приготовили омлет с курицей и сладким перцем, и начали варить бульон, чтобы к обеду он был готов и хорошенько настоялся.       А Клерви должна была исполнить роль садовода и поухаживать за цветами в саду возле Дома. Ей это нравилось, и она даже смогла подавить холодную тревожность, которая не покидала её с самого утра. Ей всё время казалось, что Мать их вот-вот раскроет, что они с Перуэр на волоске от строгого наказания. Но Мать и в самом деле казалась невозмутимой. При чём — действительно невозмутимой, без пассивно-агрессивного притворства. И Клерви поуспокоилась.       Обрезая лишние почки, чтобы те не подсасывали соки и не мешали цвести более зрелым цветам, Клерви нахмыкивала себе песенку и переходила от одного куста к другому, попутно отпугивая от цветов излишне прожорливых пчёл. Ей очень живо представились события прошедшей ночи. Она чувствовала, как их с Перуэр отношения крепнут и это не могло её не радовать. Клерви от воспоминаний перешла к сладким грёзам: возможно когда-то, когда их не будут сдерживать эти большие, толстые стены, она сможет зажить с Перуэр новой жизнью, в которой они будут ещё счастливее. Ей представилась их первая ночь, которую они проведут на свободе. Клерви представила себя в тонком белье с кружевами, кокетничающей с Перуэр, которая виделась ей ещё более мужественной, чем сейчас, ведь когда этот момент настанет они обе уже будут зрелыми женщинами. Возбуждённая её телом, Перуэр с треском разрывает кружева, обнажая возлюбленную, и Клерви податливо отдаётся любовнице. Перуэр берёт её спереди. Клерви обнимает любимую, обхватывает ногами и раззадоривает, царапая ноготками. Перуэр кончает в неё, заталкиваясь особенно глубоко, чтобы ни одна капля семени не пропала даром.       «Интересно, а я смогу забеременеть от неё?.. — задумалась Клерви. — Ведь женщина может понести ребёнка только от мужчины, так ведь? Наверное, да… Пэрри не мужчина, но и женщиной в полной мере её не назвать.»       Решив не ломать голову размышлениями, из которых она всё равно не выведет какой-то внятный вывод, Клерви продолжила отдаваться своим наивным фантазиям. Краем сознания она понимала, что то, о чём она грезит, скорее всего несбыточно, но разве не для того нам позволено фантазировать, чтобы хотя бы в голове проживать то, чему, возможно, не суждено случиться в реальности?       Клерви представила себя беременной. Она ни разу в жизни не видела беременной женщины, но знала, что когда это происходит, то живот округляется, становится упругим и в нём зарождается новая жизнь. Затем она представила их с Перуэр ребёнка.       «Интересно, кто бы это мог быть? Мальчик или девочка? И на кого похож? На меня или на Пэрри?.. А если двойня?! При чём чтобы и мальчик и девочка: мальчик будет похож на Пэрри, а девочка на меня!.. Или лучше наоборот? Чтобы они были как бы отражением нас!».       Как ни посмотри, а это было бы просто прекрасно — счастливая семья с двумя детьми-близняшками. Как будет чудесно, если так сложится их с Перуэр судьба! Клерви хотелось убедить себя в том, что так и будет, что нужно просто дожить до того момента, а там всё случится само собой и они будут счастливы.       Позавтракав, все воспитанники снова разбрелись по местам, доделывать свои обязанности, а ближе к полудню пришло время, когда Мать позволяет «детям» немного безмятежной праздности, во время которой каждый делает что душа пожелает.       Сняв фартук, Перуэр подошла к Клерви, обменялась с ней парой слов. Затем сбегала в комнату за книгой и спустилась обратно. Девушки хотели отправиться в сад и там вместе почитать.       Мать озвучила всем, что они могут погулять и отдохнуть. И сразу же все повалили во двор. Перуэр и Клерви замешкались, поэтому выходили одними из последних. И именно в этот момент Мать внезапно возникла перед дверным проходом. Обе подруги резко остановились и подняли на Крукабене глаза.       — Постойте, девочки, а вот с вами я бы хотела кое о чём поговорить.       Перуэр и Клерви побледнели в ту же секунду, переглянулись и обменялись немым: «Ну вот и попались».       — Ну-ну, не стойте же. Перуэр, сходи-ка на кухню и сделай чаю. Разговор будет долгим.

***

      Сквозь узкое окошко, забранное густой металлической решёткой, с трудом просачивался лунный свет, озарявший сырую каменную камеру полуподвала.       Руки Перуэр пульсировали неприятной тягучей болью. Болело почти всё её тело, но руки — особенно. Крукабена любит бить по рукам, будто считает, что так наказание получается доходчивее.       Последние двенадцать часов смазались в голове Перуэр грязной кляксой, пропитанной болью и уксусом, которым Мать смачивает плети и розги. То, что произошло не было для Перуэр и Клерви чем-то непривычным. Как ни крути, а человек — существо, которому посильно приспособиться к чему угодно. И даже к боли. Поэтому то, что творилось во второй половине дня, не вызвало у Перуэр и Клерви ужаса, как если бы это случилось впервые. Они с детства привыкли к боли и наказаниям, также как привыкли к этой мерзкой пассивной агрессии Матери. Крукабена улыбалась, наигранно сокрушалась и всем своим видом показывала, что не хочет наказывать дочерей, но они сами своим поведением вынудили её это делать. Тем самым она пыталась вызвать у обеих чувство стыда и раскаяния.       Крукабена раздела их догола и долго хлестала по плечам, спине и ягодицам. Клерви почти сразу заплакала, а Перуэр была невозмутимой. Сначала Мать била их плетью из мягких ремней, как бы для разогрева, но затем инструменты становились всё жёстче: хвосты плёток становились твёрже, на кончиках возникали грузики и камушки, оставляющие после себя ноющие синяки и ушибы. После плетей Мать взялась за розги из крепких гибких прутиков, и тогда пролилась кровь. Мать разбила Клерви ягодицы и кровь стекала у той по бёдрам и ляжкам. При этом девушка плакала, кричала и без конца повторяла: «Мама, стойте!». Но Крукабене нужно было раскаяние, а не бессмысленные вопли. После каждого «Мама, пожалуйста, не надо!» она хлестала только сильнее. Она выбивала из любовниц раскаяние, считая его логическим завершением суда, после которого последует наказание. Ей требовалось услышать: «Пожалуйста, дорогая Мать, простите нас! Мы так больше не будем! Накажите нас так, как сами посчитаете уместным для искупления нашего недостойного поведения!». Но девушки упорно молчали, лишь вскрикивая от боли.       Однако, долго это продолжаться не могло. Первой не выдержала Клерви. Растрёпанная, избитая, мокрая от пота и уксуса она бросилась Матери в ноги и принялась просить прощение. И удары для Клерви прекратились.       А вот Перуэр никак не раскалывалась. Что бы Мать с ней не делала, девушка упорно продолжала молчать, только морщась от боли. Перуэр видела в этом некоторую принципиальность, ей не хотелось унижаться и бить поклоны перед Матерью. Она до крови закусила губу, чтобы не закричать.       Но Крукабена нашла способ сломить непокорную воспитанницу. Для этого она продолжила лупить Клерви, обвиняя в этом Перуэр. Дескать, вот смотри, Перуэр, это из-за тебя она страдает, и чем дольше ты упрямишься, тем сильнее я буду бить её.       И она не выдержала: бросилась Матери в ноги, обняла её сапог и принялась целовать его, умоляя прекратить издеваться над Клерви.       Крукабена мысленно торжествовала победу над упрямством двух любовниц. Она усадила их перед собой, приказала прижаться лбами к полу и в унисон произнести раскаяние: «Пожалуйста, дорогая Мать, простите нас! Мы так больше не будем! Накажите нас так, как сами посчитаете уместным для искупления нашего недостойного поведения!» — эти слова отскакивают от зубов у каждого воспитанника Дома Очага.       И только после этого Мать перешла к настоящему наказанию, которому подлежали Клерви и Перуэр. Те же плети, тот же едкий уксус, та же боль в суставах от того, что их подвешивали за балку под потолком. Мать окатывала девушек крутым кипятком и тут же начинала бить по ошпаренному месту. Особенно по рукам. Она брала Перуэр за руку и резко опускала в бурлящую воду, затем била по ладони и пальцам металлическим прутиком. При этом Перуэр была обязана держать руку вытянутой перед собой, а если она одёрнет её, то количество ударов обнулялось и удваивалось. То же делалось и с другой рукой.       Крукабена высекла Перуэр настолько, что у той почти слезла со спины кожа. Мать беспощадно окатывала уксусом сочащуюся кровью плоть, удваивая… нет, — удесятеряя боль. И Перуэр кричала от невыносимых страданий, змеилась, каталась по полу, как червяк, которого обожгли лучом из увеличительного стекла. Она была сильной девушкой и могла стойко вытерпеть что угодно, но только не уксус.       Наказание Перуэр было ощутимо более суровым, но не потому, что Крукабена огораживала от страданий Клерви, которая приходилась ей родной дочерью. Вовсе нет. Перуэр она наказывала вдвойне так как считала, что это именно она является инициатором всей той похабщины и разврата, что они двое развели в стенах Дома. Она оскорбляла Перуэр, называла гадкой девкой, полумужьём и членоблядью.       Совершенно исчез напускной фальшивый образ доброй и любящей Матери, а обнажилась гадкая, больная женщина-садистка.       Она сжимала в кулаке член Перуэр, выкручивала его, как будто хотела оторвать, но всё же выдерживала грань, чтобы не повредить орган. Как-никак среди всех её «детей» Перуэр подаёт большие надежды стать Королём, и какой бы гадкой членоблядью она ни была, ей нужно будет воссесть на «трон» во всём величии. А можно ли назвать короля великим, если он в штанах евнух?       Сейчас же, когда наказание закончилось, Перуэр сидела одна в полуподвальной камере совсем голая на сыром каменном полу. Кровь на её свежих ранах запеклась, схватилась корочкой и не сочилась, но боль это не умалило.       Прижав колени к груди и подсунув руки под ступни, чтобы хоть немного согреться, Перуэр сидела и думала ни о чём. Совершенная пустота в голове. У неё такое часто бывает после жестоких наказаний. Долгие часы страданий совершенно опустошают голову, не оставляя ни ненависти, ни отчаяния. Это состояние можно даже назвать приятным.       Откуда-то из глубины тёмного коридора послышались суетливые звуки: залязгала металлом тяжёлая дверь, зашаркали по каменным плитам простенькие ботиночки, какие носят все девушки Дома.       «Нет, это не она, — подумала Перуэр, прислушиваясь. — Не Мать.»       — Пэрри! Пэрри! — Клерви прильнула к маленькому окошку в двери её камеры. — Пэрри, ты там?       — Клерви? Почему ты тут? Тебя разве не заперли в другой камере?       Клерви отвела глаза. Ей было стыдно признаться, что в отличии от Перуэр, Мать наказала её не так строго, а когда всё закончилось отвела в свою спальню.       — … Ну, ты знаешь. Это опять произошло.       — А, ну ясно. Она тебя хоть не била больше?       — Нет, не волнуйся. Мама была нежной и… Давай не будем, ладно?       — Как скажешь. — Перуэр равнодушно передёрнула плечами.       — Когда всё закончилось, мама отправила меня в комнату, но я не смогла заснуть, зная, что ты тут.       — Какая банальность.       — Эй! Вообще-то это я не для красного словца! Правда, не смогла.       — Мгм. На моё место захотелось? Проведёшь эту ночь шушукаясь со мной через дверь, пока Мать утром не придёт и не застукает тебя? Ты легко отделалась, Клерви, и я правда рада за тебя. Иди в комнату, а я здесь посижу. А то будет хуже.       — Вообще-то нет! Я пришла, чтобы погулять под луной и взять тебя с собой. Она очень красивая.       — Смешная шутка. — Перуэр посмотрела на окошко камеры, в котором сквозь густую решётку совсем не было видно неба, как когда смотришь через сито.       В ответ послышался лязг ключей и звук вонзающегося ключа в скважину.       Перуэр не могла не удивиться.       — Ты это серьёзно??       — А ты думала нет? — Клерви всем телом налегла на дверь, завизжали ржавые петли, и она показалась в отворившемся проходе. — Луна очень красивая, сегодня полнолуние и я не хочу упустить возможность погулять с тобой, Пэрри. Чего бы это нам ни стоило.       Она бросила подруге длинную белую рубашку. Побитые и обваренные руки Перуэр неуклюже схватились за шероховатую ткань, и девушка застонала через нос.       — Ой! — Клерви тут же подскочила к ней. — Прости. Давай помогу.       Клерви осторожно надела на Перуэр рубашку, стараясь не сильно тереть тканью по запёкшимся ранам. Но несмотря на осторожность, по рубашке всё равно расползлись бурые пятна.       — Где ты ключи взяла?       — Мама спит. Ну ты знаешь. Она после всего этого спит чуть не до полудня. Я тихо прошмыгнула к ней и стащила ключи. Они под подушкой были.       — Рискованно, однако.       — А то! Но ничего. Мама всё равно не проснётся, даже если я буду прыгать и кричать прямо перед её кроватью.       Это было правдой. Садистские наклонности Крукабене и её противоестественная страсть к родной дочери утомляют её, и она спит мёртвым сном.       Клерви и Перуэр поднялись и вышли на улицу. Луна и вправду была красивой. Ночь тёплая, только по ногам пробегает сырой холодок. Возможно, утром будет дождь. Белые лунные блики перекатываются по влажной траве и листьям сада. Дом Очага, объятый луной, был похож на огромную спящую черепаху.       Подруги направились на их любимое место. Куда ж ещё? Перуэр слегка приволакивала левую ногу. Возможно, Крукабена в порыве садистской похоти сломала ей палец на ноге.       Перуэр боязно оглянулась. Посмотрела на те самые окна в мансарде, где были покои Матери.       — Спит, — сказала Клерви, заметив оглядку подруги. — Как убитая.       — Как убитая, — вторила ей будущая Арлекино.       — Ты так это говоришь.       — Не бери в голову.       Лунный пруд был таким же, как и прошлой ночью, только теперь по воде скользила едва различимая дымка тумана.       — Наверное купаться будет холодно, — сказала Клерви, осторожно ступая по невысокому песчаному обрыву и опустив в воду кончики пальцев ноги.       — Это именно то, что мне нужно.       Поддев рубашку большими пальцами, Перуэр сбросила её и осталась совершенно голой. Лунный свет оттенял её раны, выглядевшие ещё неприятнее из-за корочек крови. Холодная вода действительно подействовала как обезболивающее, остудила пульсирующую кожу и смыла уксус. Этот гадкий вонючий уксус. От него Перуэр отмывалась особенно тщательно. По мокрой коже поползли кровавые разводы.       Клерви осталась сидеть на берегу. Она смотрела на возлюбленную и понимала, что любит её ещё сильнее, чем утром. Ей хотелось заботиться о ней, залечить каждую её рану, обогреть это ощетинившееся мурашками тело. Вид крови совершенно её не пугал.       Приподняв руками волосы, Перуэр окунулась по самую шею, посидела так немного и поднялась. Вода с шумом стекала по телу. Боль смылась вместе с кровью и уксусом.       Клерви посмотрела на её член, на мокрые лобковые волосы, на яйца: одно яичко было чуть ниже другого.       — Ты такая красивая, Пэрри.       — Мгм.       Перуэр выбралась и села на траву рядом с Клерви.       Они обе смотрели на луну. Она казалась больше, чем вчера: большой серебряный ореол, изъеденный кратерами. По небу проплывали тёмные облака, но ещё ни одно облако не было таким большим, чтобы полностью спрятать за собой луну.       — Пэрри?       — М?       — А ты знаешь что-то о своём отце? — неожиданно поинтересовалась Клерви.       Перуэр посмотрела на неё. Они лишь единожды обсуждали своих настоящих родителей. Тема эта для них была не столько болезненная, сколько неизвестная. Они не знали своих родителей, разве что у Клерви была родная мама — Крукабена. И всё.       — Нет. Не знаю. Да и не могу знать.       — И я не знаю… Не знала, то есть… Мама сегодня многое о нём рассказала.       — Серьёзно?       — Ага. Она была почти голая, в чулках и пеньюаре. Сказала, что это то самое бельё, в котором она была одета в ту ночь, когда я была зачата.       — Ох… — Перуэр почувствовала, как нагрелось лицо. Она покраснела, но в свете луны это было не заметно.       — Мама… ну… Она обнимала меня, целовала… ласкалась ко мне… Ты только не ревнуй, хорошо? Просто… я думаю, что должна говорить тебе о таком, если мы… ну, в таких отношениях. Я не могла отвертеться. Мама так захотела.       — Хорошо. Всё нормально.       — Так вот… Когда мы делали это, мама говорила и про тебя тоже… Что-то говорила, про твои особенности. Ну, про член… ты понимаешь. И сказала, что в ту ночь, когда я была зачата, она пристегнула моего отца по рукам и ногам к кровати. Сказала ему, что это для того, чтобы придать моменту огонька… Она оседлала его, и они занялись любовью, а сразу после случившегося, мама отсекла отцу мужские органы… Говорила, что не стерпит, чтобы он занимался любовью ещё с кем-то, кроме неё. Просто взяла кинжал и отрезала там всё.       Перуэр почувствовала, как яички поднялись в мошонке.       — Отец умер, не дожив до рассвета. А через несколько дней мама поняла, что забеременела.       — Вот уж семейная история. Ничего не скажешь. — Перуэр отвернула лицо, чтобы скрыть ироничную ухмылку. — Получается, Мать убила твоего отца.       — Получается да. Я читала, что такое бывает в природе. Когда паучиха убивает паука после спаривания.       — Но люди не пауки.       — Тоже верно… Не знаю для чего я говорю тебе всё это… Просто хотелось выговориться. Эти мысли скребутся внутри. Прямо отделаться от них не могу.       — Всё нормально. А больше Мать ничего не говорила? Я же вижу, что ты рассказала не всё.       Клерви выглядела смущённой. В её взгляде читалось чувство вины, то ли за ненарочную измену, то ли за что-то другое.       — Ну… Ещё мама говорила много гадостей про тебя.       — О? Интересно.       Клерви замялась, но продолжила:       — Ругалась на меня, за то, что мы с тобой в таких отношениях. Оскорбляла тебя. Говорила, что ты отвратительная, потому что у тебя мужские органы. Не мальчик и не девочка. Так и говорила. А ещё сказала, что так как у тебя мужские органы, то и думаешь ты как мужчина. Что в первую очередь думаешь тем, что между ног, а потом переспрашиваешь у головы… Ну в общем, вздор всякий. Я не верю этому. Правда.       — Однако, наша Мать не очень-то жалует мужчин.       — Что правда, то правда… Давай забудем всё это? Нужно как-то выветрить это из головы.       — Ты же знаешь, что мы можем отвлечься… Ну… кое-чем. — Перуэр подсела ближе к Клерви. Боднула её плечом. Та посмотрела на неё.       — Знаешь, я уже почти верю, что ты это делаешь по велению того, что у тебя там.       Перуэр фыркнула и рассмеялась.       — Ну. В чём-то это правда.       — У тебя есть настроение?.. Ну… На это?       Перуэр опустила глаза на её грудь. Сквозь тонкую пижаму проступали острые соски. Взгляд ясно давал понять, что — да.       — Только при условии, что ты не кастрируешь меня потом.       — Пэрри! Не смешно!       — Да шучу я.       Клерви поймала губы возлюбленной.       Онемевшие и всё такие же неуклюжие руки Перуэр путались в складках пижамы. Ей хотелось собственноручно оголить грудь возлюбленной. Но не получилось.       Клерви высунула язык, Перуэр присосалась к нему, обхватила губами и начала сосать. Её чертовски это возбуждало. Она чувствовала каждую неровность на упругом языке, каждую извилинку. Её член начал подыматься, наливаясь кровью. Крайняя плоть откатилась, обнажая мясистую головку.       Клерви расстегнула пуговицы и отвернула пижаму. Перуэр тут же схватила её за грудь, поцеловала и облизала сосок, прошлась кругами вокруг одного и присосалась к другому. От возбуждения у неё сбилось дыхание.       Клерви рассмеялась.       — Как только дело дошло до груди, так у тебя руки сразу проворные стали!       Перуэр метнула на Клерви взгляд, горевший огоньками. «Ещё слово и я тебе соски выкручу!»       Чтобы успокоить подругу, Клерви ещё раз поцеловалась с ней. В процессе её рука сомкнулась на отвердевшем пенисе Перуэр. Сделав движение вниз, она оттянула кожу, и головка полностью обнажилась.       — Она… Мама, то есть, так выкручивала его и оттягивала. Я так боялась, что она его повредит.       — После этого я помочилась кровавой мочой, — призналась Перуэр.       — Оу.       — Но сейчас я уже ничего не чувствую.       — Ты же не против если я…       — Я только этого и жду, Клерви~       Звучно поцеловавшись, Перуэр закинула ей руку за голову и надавила. Клерви пригнулась и обхватила губами член, придерживая пальцами кожу у основания. Издавая гулкие гортанные звуки, Клерви сделала несколько движений головой и закашлялась. Потребовалось немного времени чтобы она разработала горло и вошла в ритм.       Перуэр откинула голову, держа руку у неё на затылке. Периодически она подёргивала бровями, чувствуя неприятное покалывание в члене. Всё же Мать его травмировала, но было терпимо.       Пенис начал сочиться предэякулятом. Клерви почувствовала его солоноватый привкус, примешавшийся к слюне. По стволу вздулись упругие вены, а головка стала горячей и мясистой.       Шумно втягивая ртом излишки слюны, Клерви поднялась. Её лицо покраснело, а глаза заслезились. Перуэр без брезгливости поцеловалась с ней. Клерви высунула кончик языка, а Перуэр всосала его. Не очень эстетический поцелуй, но чертовски возбуждающий.       — Пэрри~ Это так~ Похабно~       — Разве тебе не нравится?~       — Нет~ Очень даже… Я вся мокрая~       — Может хоть сегодня?.. ~ Ну…       — Хммм… Возможно, возможно~       — Ну пожалуйста~       Но Клерви продолжала увёртываться, нарочно дразня любовницу, игриво посмеиваясь. Перуэр это раздражало, от возбуждения она совсем не улавливала игрового кокетства. Она сорвала с неё рубашку и повалила на траву. Клерви протянула ноги, позволяя любовнице стащить с себя низ пижамы. Под ней она была совершенно голая. В лунном свете блеснули кудрявые лобковые волосы, скрывавшие под собой промежность, и тянувшиеся дорожкой до самого пупка.       — Хочу вжаться туда лицом~       — Постой, Пэрри~ — Клерви вытянула руку, останавливая возлюбленную.       — Ну что ещё?!       — Знаешь~ я тут подумала… А вдруг мы… ну…       — Что?       — Ну-у… Вдруг я забеременею от тебя?       Почему-то эта мысль отдалась телу Перуэр странной вибрацией. Есть что-то невероятно возбуждающее в осознании, что именно этим оргазмом ты оплодотворишь своего партнёра.       — Мне нравится эта мысль.       — Ты с ума сошла?! Нет, Пэрри!       — Да ну! Это же вздор! Разве могу я..?       — А вдруг?! Как тогда быть?       — И что ты предлагаешь?       Клерви промолчала. Отвела глаза. Но Перуэр продолжала смотреть на неё. Она всё также хотела овладеть ею, несмотря ни на какие отговорки, и наконец-то полноценно распрощаться с девственностью.       — Я подумала…~ Возьми меня сзади, Пэрри~