Их препятствие — время

Квартира семьи Камадо утонула в тишине, но тишина эта была тяжёлой, звенящей — такой, какая бывает только после катастрофы, когда слова уже не нужны, а мысли всё равно не дают покоя. Незуко сидела на полу кухни, обхватив колени руками. Перед ней на столе лежали две маленькие серёжки-гвоздики — всё, что осталось от брата. Она смотрела на них уже несколько часов, и за это время они ни разу не превратились в мираж, не растворились в утреннем свете, не стали менее реальными. Всё случилось наяву. Воспоминания прокручивались в голове снова и снова: объятия, слёзы, слова любви, а потом этот свет — белый, ослепительный, текучий, как жидкое серебро. И Танджиро, сжимающийся в точку, исчезающий прямо у неё на глазах. А она — отброшенная невидимой силой, беспомощная, кричащая в пустоту. Скорая приехала через семь минут. Полиция — через пятнадцать. Они задавали вопросы, на которые у неё не было ответов. Осматривали кухню, искали следы, делали какие-то записи. Говорили о побеге, о несчастном случае, о том, что брат, возможно, вышел, пока она была в шоке. Незуко молчала. Что она могла сказать? Что его похитил свет из древних серёжек? Что он перенёсся в прошлое? Её бы отправили в психбольницу быстрее, чем она успела бы всё объяснить. Она просто сказала: «Я не знаю. Он был здесь, а потом исчез». Полиция уехала, скорая уехала. Соседи, сбежавшиеся на шум, разошлись по своим квартирам, перешёптываясь и косясь на дверь Камадо. А сама девушка осталась одна. Сидеть на полу, смотреть на серёжки и ждать, что брат вдруг появится из ниоткуда, улыбнётся и скажет: «Это была шутка, прости». Но он не появлялся. Рассвет окрасил небо за окном в бледно-розовый цвет. Незуко не спала всю ночь. Глаза опухли от слёз, горло саднило от крика, который она так и не смогла сдержать. Она сидела и смотрела в одну точку, пока звонок в дверь не вырвал её из оцепенения. Она не пошевелилась. Пусть уходят. Звонок повторился. Потом стук — настойчивый и громкий. — Незуко! — голос Геньи, приглушённый дверью, но тревожный. — Незуко, открой! Я знаю, что ты там! Канао со мной! Девушка заставила себя подняться. Ноги не слушались, пришлось опереться о стену. Дверь открылась и Генья, ворвавшись внутрь, едва не сбил её с ног. — Ты как?! — он схватил её за плечи, вглядываясь в лицо. — Мы звонили, никто не брал трубку! Я слышал от полиции, что... — Он запнулся, увидев её заплаканные глаза. — Что случилось? Где Танджиро? Незуко открыла рот, чтобы ответить, но из горла вырвался только всхлип. Она покачнулась, и Генья подхватил её. — Спокойно, — бормотал он, гладя по голове, хотя в его собственных глазах плескалась паника. — Всё хорошо. Следом вошла спокойная собранная Канао. Она окинула взглядом кухню — серёжки на столе, пустые чашки, не убранные со вчерашнего вечера тарелки с засохшими креветками, опрокинутый стул. Остановилась у стола, взяла одну серёжку-гвоздик, повертела в пальцах. — Рассказывай, — сказала она коротко. — Всё с самого начала. Незуко отстранилась от Геньи, вытерла слёзы тыльной стороной ладони и заговорила. Сбивчиво, всхлипывая, перескакивая с одного на другое. Про серьги, которые она нашла на раскопках и умыкнула. Про то, как Танджиро их надел. Про свет. Про исчезновение. Про то, что полиция ничего не нашла и уехала, разводя руками. Цуюри слушала молча, не перебивая. Когда Камадо закончила, она ещё несколько секунд смотрела на неё, а потом повернулась к Генье. — Ты видел эти серьги? Те, древние? — Нет, — Парень покачал головой. — Я только сегодня утром узнал и сразу примчался. — Я сфоткала, — Незуко метнулась к телефону, трясущимися пальцами разблокировала экран и нашла фото. — Вот. Танджиро, когда надел. Мы хотели пошутить... Канао взяла телефон и приблизила изображение. Девушка долго рассматривала узор на серьгах — восходящее солнце, лучи, тонкую чеканку. — Это не просто украшение, — сказала она наконец. — Это похоже иероглифы. Несколько иероглифов, сложенных вместе. Я не специалист по Древнему Египту, но кое-что помню из курса. Вот этот знак - «Ра», солнце. Вот этот - «возвращение». А это... — она прищурилась, — похоже на «путь» или «дорога к». Если сложить... «Солнце возвращается по пути к дарителю». Или «Любовь ведёт к тому, кто создал». Незуко замерла. — Ты хочешь сказать... серьги перенесли его к... к кому? — К тому, кем они были сделаны, — Цуюри вернула телефон. — Если верить легенде, их заказал фараон Ренгоку для своей возлюбленной. Значит... — Он сейчас там! — Незуко вскочила, глаза расширились. — Он в Древнем Египте?! Живой?! — Погоди, погоди, — Генья поднял руки, пытаясь успокоить. — Ты хочешь сказать, что твой брат провалился во времени? Из-за каких-то серёжек? Незуко, это звучит безумно. — Я знаю, как это звучит! — выкрикнула она. — Но я видела это своими глазами! Он светился, а потом исчез! Исчез, Генья! А эти... — она схватила со стола серёжки-гвоздики, — остались! Что это, если не доказательство? Парень замолчал. Он посмотрел на Канао — та едва заметно кивнула. — Допустим, — сказал он медленно. — Допустим, это правда. Тогда что мы будем делать? — Поедем в Египет, — ответила младшая камадо. Её голос дрожал, но в нём появилась сталь. — Там, где нашли серьги. В гробнице должны быть ответы. — В гробнице, которую, между прочим, никто официально не раскапывал, кроме университетской команды, — заметила Канао. — И куда нас, простых студентов, никто не пустит. — Значит, проберёмся, — отрезала Незуко. — Я не брошу брата. Если он там, если он жив, я сделаю всё, чтобы его вернуть. Цуюри и Генья переглянулись. В их глазах читалось сомнение, но также и решимость — ради неё, ради того, чтобы поддержать подругу в её безумной надежде. — Хорошо, — сказал Генья, вздыхая. — Когда вылетаем?

***

Первые лучи Ра пробились сквозь высокие узкие окна, разгоняя сумрак склада. Вместе со светом пришло движение. Надсмотрщики с грохотом открывали клети, выгоняя рабов на ноги. Грубые окрики, толчки, запах дешёвого масла, которым кое-как смазали запоры, чтобы не скрипели так противно. — Вставай! Подъём! Живее, шайка бездельников! Танджиро вздрогнул от резкого тычка в бок. Он и не заметил, как задремал — сидя, привалившись к прутьям клетки. Тело затекло, шея болела, но хуже была пустота внутри — та самая, что приходит, когда отчаяние достигает дна и перестаёт чувствоваться. Его вместе с другими новоприбывшими вывели во внутренний дворик рынка, уже залитый утренним солнцем. Дворик был вымощен каменными плитами, местами выщербленными, с проросшей между ними жёсткой травой. В центре журчал небольшой фонтан — для покупателей, не для рабов. Вокруг уже собирался народ: торговцы, покупатели, просто зеваки, пришедшие поглазеть на "свежий товар". Их построили в шеренгу на невысокой деревянной платформе, лицом к постепенно густеющей толпе. Платформа была открыта со всех сторон, превращая их в экспонаты зверинца. Камадо почувствовал, как щёки заливает краска стыда и унижения. Он стоял в грубом схенти, босой, с пыльными ногами, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Его гранатовые глаза, такие необычные для этих мест, притягивали любопытные и оценивающие взгляды. Торговец — тот самый тучный Пиопи — взошёл на платформу рядом с ними. Он был выспавшимся, бодрым, в чистом схенти и с масляным блеском на лысеющей макушке. Он начал свою речь, размахивая руками, зазывая покупателей: — Смотрите, почтенные господа! Свежая партия! Сильные руки для поля и стройки! Выносливые ноги для дальних дорог! Послушные уши для ваших приказов! Осмотрите, потрогайте, выберите лучшее для своего дома, своих земель, своих мастерских! Толпа подходила, разглядывала. Юноша чувствовал на себе десятки глаз. Он видел: Равнодушие. Большинство проходило мимо, погружённые в свои дела. Раб — такой же атрибут жизни, как глиняный кувшин или вол. Ничего особенного. Один пожилой торговец специями даже зевнул, разглядывая их. Презрение. Маленький мальчишка в тонком белом схенти и с золотым браслетом на запястье окинул их высокомерным взглядом, брезгливо сморщив нос, словно учуяв дурной запах. Его спутница, в ярком калазирисе, отвернулась, прикрыв рот рукой. Жалость. Пожилая женщина, скромно одетая, с корзинкой в руках, остановилась напротив Танджиро. В её глазах мелькнуло что-то похожее на сострадание, когда она увидела его шрам и необычные глаза. Она тихо вздохнула и пошла дальше. Расчётливый интерес. Крепкий мужчина в заляпанном глиной переднике, видимо, гончар или строитель, подошёл, потрогал мышцы на плече у соседа Танджиро, заглянул в рот, проверил зубы. Поторговался с надсмотрщиком и увёл парня, хлопнув его по спине, как купленную скотину. Время тянулось мучительно медленно. Солнце поднималось выше, платформа раскалялась. Танджиро стоял, стараясь не шевелиться, но мышцы сводило судорогой от напряжения. Он смотрел прямо перед собой, стараясь не встречаться взглядом с покупателями, но иногда не получалось. К нему подошёл немолодой мужчина с измождённым лицом и странно блестящими глазами. Одет чисто, но без изысков. Он остановился напротив Танджиро, и его взгляд... этот взгляд заставил внутренности сжаться в ледяной ком. — Интересный экземпляр, — сказал он, и его глаза скользнули по телу юноши с неприятной, липкой оценкой. — Глаза... как у дикой кошки. Сильный. — Он потянулся, чтобы приподнять край схенти, оценивая бёдра. — Не трогайте! — вырвалось у Камадо прежде, чем он успел подумать. Он отшатнулся, насколько позволяла цепочка на запястьях. Надсмотрщик тут же рявкнул, угрожающе сжимая плеть. — Ого, с характером! — ухмыльнулся покупатель, но без злобы — скорее с любопытством. — Сколько лет, юноша? Танджиро стиснул зубы и промолчал. Торговец тут же влез: — Двадцать один год, почтенный господин! Молод, здоров, как бык! Лицо покупателя помрачнело. Странный блеск в глазах погас. — Двадцать один? — Он разочарованно махнул рукой. — Стар. Слишком стар. Мне нужны младше. Лет двенадцать-тринадцать, не старше. Он повернулся и, не оглядываясь, растворился в толпе. Юноша почувствовал, как по спине пробежал холодок отвращения. Младше... Двенадцать... Смысл этих слов в контексте взгляда этого человека был слишком очевиден и омерзителен. Впервые он был рад, что его возраст назвали точно — хоть какая-то защита. Шло время. Товар вокруг него разбирали. Вот увели старика за бесценок — на тяжёлую, грязную работу. Вот купили одного из юношей — парень шёл, опустив голову, в глазах застыла тупая покорность. Танджиро оставался. Его шрам, как и предсказывал Пиопи, отпугивал многих. Одни боялись "порчи", другие считали его "отмеченным", возможно, опасным. И вот к платформе подошла новая группа из трех человек. Они сразу выделялись из толпы. Не роскошью одежд — их схенти и калазирисы были качественными, но неброскими, практичных песочных и кремовых оттенков. Выделяла их осанка, взгляд, сама манера держаться. Они шли не спеша, с достоинством, не толкаясь, и толпа перед ними как-то сама расступалась. Двое мужчин и одна женщина. Первый мужчина — старше других, с седыми висками и внимательными, острыми глазами. Его лицо было спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сила, но не грубая, а внутренняя, привыкшая повелевать без крика. Второй мужчина — помоложе, с военной выправкой и скучающим выражением лица. Он окинул платформу быстрым взглядом и, кажется, уже потерял интерес. Женщина — средних лет, с гладко зачёсанными тёмными волосами и лицом, на котором не было написано ни жалости, ни презрения. Только холодная, профессиональная оценка. Её руки, ухоженные, без следов тяжёлого труда, но явно сильные, были спокойно сложены на груди. Они остановились напротив шеренги. Их быстрые и цепкие взгляды пробежали по оставшимся рабам. Торговец тут же оживился, почуяв настоящих покупателей. — Почтенные господа! Лучший выбор для знатного дома! Сила, здоровье, послушание! — затараторил он. Старший мужчина слегка поднял руку — тонким жестом, заставившим торговца мгновенно замолчать. Его внимание привлёк Танджиро. Необычные гранатовые глаза, шрам, напряжённая поза, золотистый оттенок кожи, отличающийся от местного. Он слегка наклонил голову, изучая. — Откуда этот? — спросил он торговца, не сводя глаз с Камадо. Голос был тихим, но необыкновенно чётким, не терпящим суеты. — Чужеземец, почтенный господин! Найден в пустыне у оазиса Бен-Ипу. Сильный, здоровый, как видите. Все зубы целы. Говорит внятно, — торговец поспешно перечислил достоинства, благоразумно умолчав о "дефекте", пока на него не укажут. Молодой мужчина фыркнул: — Чужеземец? Значит, языка толком не знает. И шрам... Весьма неприглядно. Женщина, не обращая внимания на замечание молодого спутника, шагнула вперёд. Она не стала трогать юношу, но её взгляд был пристальным. — Подними руки, — сказала она ровно. Голос низкий, спокойный. Танджиро, повинуясь не столько приказу, сколько гипнотической силе этого взгляда, медленно поднял руки. Женщина осмотрела ладони — без грубых мозолей, но сильные. Потом кивнула: — Повернись. Он повернулся. Женщина оценила спину, плечи, осанку. Взгляд скользнул по ногам — ровным, без признаков рахита или старых травм. — Дыши глубоко, — скомандовала она. Танджиро сделал вдох, выдох. Женщина внимательно следила за движением грудной клетки, прислушивалась. Она обошла его кругом, оценивая общее телосложение, отсутствие явных хромот или увечий. Её осмотр был быстрым, профессиональным и куда менее унизительным, чем вчерашний, но от этого не менее беспощадным по сути. Она видела не человека, а функциональный объект. — Крепкий, — констатировала она, обращаясь к старшему. — Выносливый, лёгкие чистые, признаков болезни нет, шрам старый, неопасный. А глаза... необычные, но зрячие. — Она чуть наклонила голову в сторону своих спутников. Старший мужчина кивнул. Его взгляд снова вернулся к лицу юноши, к его глазам. В них он увидел не тупой страх раба, а смесь ужаса, гнева и... странного, острого ума. Это было необычно. Возможно, полезно. Возможно, опасно. Но определённо интересно. — Возраст? — спросил он торговца. — Двадцать лет, почтеннейший господин! — Торговец засеменил, видя интерес. — Двадцать один, — поправил Камадо, сам не зная, зачем. Просто чтобы хоть что-то сказать, хоть как-то обозначить, что он - человек, а не безмолвная вещь. Старший мужчина удивлённо приподнял бровь. В его глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку. — Разговаривает, — заметил он. — И считает. Это хорошо. Он переглянулся с женщиной. Та едва заметно кивнула. Молодой мужчина пожал плечами, выражая полное безразличие. Старший повернулся к торговцу: — Мы берём его. Назовите цену. Начался торг. Торговец заломил цену, ссылаясь на "экзотичность" и силу. Старший парировал, указывая на шрам — "ущербность товара", на чужеземное происхождение — "язык, обычаи — проблемы с обучением", на возраст — "уже сформировался, характер может быть строптивым". Голоса их были тихими, но полными неоспоримого авторитета. Торговец потел, но чувствовал — эти не отступят, но и лишнего не дадут. В конце концов сошлись на сумме, которая заставила торговца внутренне ликовать — это было хорошее, очень хорошее золото. Вес, который он не ожидал выручить за парня со шрамом. Торговец с раболепной улыбкой кивнул: — Сделка, почтеннейшие господа! Раб ваш! Старший мужчина бросил последний взгляд на Танджиро. В этом взгляде не было сострадания. Скорее... любопытство коллекционера, нашедшего необычный экспонат. — Веди его, — кивнул он младшему спутнику. Тот, с лёгкой гримасой, взял юношу за локоть. Хватка была твёрдой, не причиняющей боли, но не оставляющей сомнений — сопротивление бесполезно. Камадо спустили с платформы. Он шёл, почти не чувствуя ног, между двумя мужчинами, женщина держалась чуть позади. Толпа рынка расступалась перед ними. Он оглянулся лишь раз. Торговец уже зазывал новых покупателей, довольно похлопывая по тяжёлому кошельку. Другие рабы на платформе смотрели ему вслед с немым вопросом и смутной надеждой — может, ему повезло? Может, эти люди — не жестокие хозяева? Но юноша не чувствовал везения. Он чувствовал только холодное прикосновение незнакомой руки на локте, тяжесть взгляда женщины за спиной и неумолимую силу, уводящую его в неизвестность. Его продали! Купили, будто вещь! И новыми хозяевами были загадочные люди, которые говорили мало и смотрели оценивающе и проницательно. Куда они его вели? Кто они? Торговцы? Надсмотрщики богатого дома? Или... что-то большее? Он не знал. Он знал только то, что колесо его судьбы в этом древнем мире сделало ещё один жуткий поворот.