Их препятствие — время

Прошло несколько дней. Танджиро привыкал к новой жизни медленно, но верно — как привыкают к холодной воде, входя в неё по щиколотку, по колено, по пояс. С каждым утром он просыпался чуть раньше, чем требовалось, чтобы успеть умыться и переодеться, пока другие слуги ещё ворочались на циновках. С каждым вечером он ложился чуть позже, запоминая расположение коридоров, имена новых лиц, правила, которые здесь работали безоговорочно. Дворец жил своей размеренной и многослойной жизнью, подчинённой неумолимому течению времени и воле тех, кто стоял наверху. Слуги сновали туда-сюда, как муравьи в растревоженном муравейнике: одни таскали воду, другие чистили посуду, третьи стирали бельё, четвёртые меняли масло в светильниках. Каждый знал своё место и не лез в чужие дела — под страхом плетей или чего похуже. Танджиро досталась работа разносчика воды. Он таскал тяжёлые глиняные кувшины из внутреннего двора с фонтаном на кухню, в прачечную, в комнаты, где жили старшие слуги. Работа была монотонной, изматывающей — к концу дня спина ныла, руки дрожали, а ноги гудели так, что хотелось лечь и не вставать. Но он не жаловался. Жаловаться было некому, да и бесполезно. Люди, с которыми он работал, поначалу сторонились его — чужеземца со шрамом и странным цветом глаз. Но постепенно лёд тронулся. Иноске, тот самый красавец с грубым голосом, первым начал заговаривать с ним без повода — то попросит помочь, то просто буркнет что-то про погоду. Зеницу, который оказался вовсе не паническим трусом, а скорее осторожным и пугливым юношей с мягким сердцем, однажды принёс Танджиро лишний кусок хлеба, потому что «ты вчера пропустил обед, я видел». — Ты слишком много работаешь, — сказал он тогда, отводя огромные янтарные глаза в сторону. — Если упадёшь от усталости, Аой рассердится. А когда Аой сердится, она кричит. А когда она кричит, у меня сердце замирает. А когда у меня сердце замирает... — Я понял, — улыбнулся Танджиро, принимая хлеб. — Спасибо, Зеницу. Парень смущённо кивнул и убежал, наступив по дороге на собственный подол. Были и другие слуги — молчаливый повар с вечно хмурым лицом, который, тем не менее, всегда оставлял для новенького лишнюю порцию каши; старая женщина по имени Хиса, которая стирала бельё и любила рассказывать длинные, запутанные истории про фараонов прошлого; двое мальчишек-подметальщиков, которые вечно дрались из-за веника и смеялись так звонко, что эхо разносилось по всему коридору. Юноша впитывал их имена, их привычки, их маленькие слабости. Он учился улыбаться, когда хотелось плакать, и молчать, когда хотелось кричать. Камадо ждал. Чего именно — он сам не знал. Возможности, знака или просвета в тумане, который окутывал его будущее. А ещё он всё чаще ловил себя на мысли, что этот мир — жестокий, чужой, враждебный — начинал казаться ему... не таким уж чужим.

***

Это случилось на пятый день. Танджиро нёс кувшин с водой на третий этаж, где располагались покои старших слуг и хранились запасы чистого льна. Коридор здесь был устроен необычно — с одной стороны тянулась глухая стена из глиняных кирпичей, а с другой — открытое пространство, выходящее во внутренний двор. Вместо полноценной стены там был лишь невысокий заборчик, едва доходящий взрослому человеку до бедра. Своего рода балкон-лоджия, тянущийся вдоль всего этажа. Отсюда открывался вид на крыши нижних пристроек, на сад с пальмами и олеандрами, на фонтан, сверкающий на солнце, на суету слуг внизу. Если прислониться к заборчику и выглянуть, можно было разглядеть даже дальние стены дворцового комплекса и кусочек неба над ними — голубого, безоблачного, выжженного зноем. Юноша шёл медленно, стараясь не расплескать воду. Кувшин был тяжёлым, солнце пекло нещадно, и он уже подумывал о том, чтобы сделать короткую передышку в тени колонны, когда услышал это. Мяуканье. Громкое, требовательное, немного испуганное. Оно доносилось откуда-то сверху и справа. Танджиро остановился, прислушался. Мяуканье повторилось — теперь жалобнее, с надрывом. Он поставил кувшин на пол и подошёл к заборчику, выглядывая наружу. На противоположной крыше — низкой, плоской, залитой солнцем, — что-то шевелилось. Белое, с тёмными пятнами. Кошка. Она сидела на самом краю крыши, подобрав под себя лапы, и смотрела вниз большими жёлтыми глазами. Её шерсть лоснилась на солнце, а чёрно-коричневые пятнышки разбегались по белому фону, как брызги грязи на снегу. Кошка была ухоженной, явно не беспризорной, но совершенно растерянной. Камадо проследил взглядом её путь. Она явно забралась на крышу через старую пальму, которая росла у самого здания, но обратно спуститься не решалась — слишком высоко, слишком страшно. И теперь сидела, жалобно мяукая, надеясь, что кто-нибудь придёт на помощь. Сердце Камадо ёкнуло. Он любил животных — всегда любил, с детства. Когда они с Незуко были маленькими, он притаскивал домой всех бездомных кошек в округе, пока матушка не запретила строго-настрого. Но запрет касался только дома, а не его души. Он бросил быстрый взгляд по сторонам. Коридор был пуст. Внизу, во дворе, тоже никого — слуги разошлись по своим делам, стража стояла у дальних ворот, не глядя в его сторону. Кувшин. Нужно отнести его. Если он опоздает, Аой рассердится. Если Аой рассердится, она кричит. Если она кричит, Зеницу пугается. Если Зеницу пугается... — Чёрт с ним, — прошептал Танджиро и, недолго думая, поставил кувшин у стены. Он подошёл к заборчику, оценил расстояние до крыши. Прыжок был рискованным — слишком широкий пролёт, слишком ненадёжная опора. Но с другой стороны, он был молод, здоров и не раз лазал по деревьям в детстве. А кошка всё мяукала — тише, безнадёжнее, словно уже потеряла надежду. — Я иду, — сказал он ей, хотя она вряд ли понимала. — Держись. Он встал на заборчик, балансируя на каменной кладке шириной в ладонь. Внизу, в нескольких метрах под ним, была мостовая — выложенная каменными плитами, твёрдая и беспощадная. Если упадёт, сломает ногу, а то и шею. Но юноша отогнал эту мысль, собрался и прыгнул. Перелёт занял какую-то секунду — ладонь вцепилась в край крыши, подтянулся, перевалился через край и оказался на плоской, нагретой солнцем поверхности. Кошка взвизгнула и отскочила, выгнув спину дугой. — Тихо-тихо, — Камадо поднял руки, показывая, что не опасен. — Я просто хочу помочь. Он сделал шаг. Кошка зашипела — по-настоящему, с угрозой, скаля острые белые зубы. Её жёлтые глаза горели диким огнём. — Ну пожалуйста, — прошептал он, приближаясь ещё на полшага. — Я не сделаю тебе больно. Обещаю. Кошка не поверила. Когда он протянул руку, чтобы взять её, она вцепилась когтями в его запястье — раз, другой. Танджиро стиснул зубы, но не отступил. Он знал: испуганное животное не понимает добрых слов, оно понимает только действие. Нужно просто взять, несмотря на боль. — Прости, — сказал он и, резко подхватив кошку, прижал её к груди. Она забилась, зацарапалась — когти полоснули по руке, по шее, раз, другой. Один удар пришёлся по лицу и острая боль обожгла щёку, и Танджиро почувствовал, как по коже потекла тёплая струйка крови. Но он не выпустил. Он засунул кошку за пазуху, прижал локтем, чтобы не вырвалась, и двинулся к краю крыши. — Всё, всё, сейчас слезем, — бормотал он, чувствуя, как животное бьётся под рубашкой. — Потерпи немного. Он спустился на заборчик, но теперь уже осторожнее, держась одной рукой за край крыши, другой прижимая кошку. Оставалось только перелезть обратно в коридор. Танджиро уже поставил ногу на каменный выступ, когда кошка, решив, что настал подходящий момент для новой атаки, резко дёрнулась, выпустила когти и вцепилась ему в живот через тонкую ткань. От неожиданности и резкой боли он дёрнулся. Нога соскользнула с выступа. Тело потеряло равновесие и он полетел вниз головой. Мир перевернулся. Коридор, заборчик, небо — всё смешалось в бешеном водовороте. Юноша успел только зажмуриться, ожидая удара о каменные плиты. Кошка вырвалась из-за пазухи и с диким воплем куда-то умчалась, а он продолжал падать, чувствуя, как воздух свистит в ушах. Удар не пришёл. Он замер, болтаясь вниз головой, чувствуя, как кровь приливает к лицу, а где-то в районе пояса что-то держит его — грубо, больно, но надёжно. Заборчик? Он зацепился ногами за каменную кладку? Или чем-то другим? Танджиро осторожно открыл глаза. Перед ним, в перевёрнутом мире, где верх и низ поменялись местами, было чьё-то лицо. Он смотрел прямо в глаза незнакомцу. Они были красными — не тёмно-карими, не бордовыми, а именно красными, как раскалённые угли в костре. В них горел огонь — живой, тёплый, с любопытством и лёгкой насмешкой. Эти глаза смотрели на него с высоты, вернее, с низа, потому что Танджиро висел вниз головой, а незнакомец стоял на полу коридора и смотрел снизу вверх. Камадо моргнул, пытаясь сфокусироваться. И тут же разглядел остальное. Жёлто-красные волосы — пушистые, словно языки пламени, — торчали в разные стороны, но не небрежно, а как-то естественно, будто это пламя и было его истинной сущностью. Густые чёрные брови были широкими, чёткими и придавали лицу выражение суровой, но не злой сосредоточенности. Нос — прямой, благородный, без горбинки. Губы — тонкие, строгие, но сейчас они были растянуты в улыбке, полной недопонимания и... веселья? Этот человек не был напуган, не был раздражён. Он был откровенно заинтригован. А ещё он был большим. Даже в таком положении было понятно, что что он намного выше юноши. Танджиро чувствовал масштаб — широкие плечи, мощная грудь и шея, длинные руки. Одет незнакомец был в белоснежный схенти и тонкий калазирис без рукавов, открывающий сильные предплечья. На шее красовался широкий воротник-ускх из золота и бирюзы. На запястьях — массивные золотые браслеты. Но Камадо не успел ничего из этого осмыслить, потому что кошка, которая каким-то чудом всё ещё была с ним — или уже нет, он не понял, — снова вцепилась когтями ему в руку. — Ай! — вырвалось у него уже громче. — Да что ж такое! Он неловко засмеялся, то ли от боли, то ли от страха, то ли вовсе от абсурдности ситуации. Потом, кое-как выудив кошку из-за пазухи (та всё ещё шипела и царапалась, но уже без прежней ярости), он протянул её незнакомцу, который всё это время стоял внизу и с интересом наблюдал за этой картиной. — Можете подержать, пожалуйста? — спросил юноша, и голос прозвучал пискляво даже для него самого, — А то она меня, кажется, не очень любит. Незнакомец удивлённо поднял бровь и всё же протянул руки. Кошка, оказавшись в его ладонях, мгновенно перестала шипеть. Она замерла на секунду, потом свернулась клубком, прижалась к его груди и замурлыкала — громко, довольно, словно всю жизнь только и ждала, чтобы этот человек её погладил. Танджиро, воспользовавшись моментом, перевернулся, ухватился за край заборчика и, подтянувшись, перевалился обратно в коридор. Приземлился на четвереньки, тяжело дыша, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он поднял голову и оказался прямо у ног незнакомца. Теперь, когда мир снова стоял на месте, он смог оценить разницу в росте. Незнакомец и вправду был выше его на голову — настоящий великан, с широкой грудью и мощными руками. Белая одежда, золотые украшения, спокойная, уверенная поза — всё в нём кричало о знатности. Но Танджиро, оглушённый падением, царапинами и выбросом адреналина, не придал этому значения. Он смотрел на кошку, которая мурлыкала в руках незнакомца, и не верил своим глазам. — Вот же... — выдохнул он. — Со мной она была не такой спокойной. Я её с крыши снимал, а она меня искусала, исцарапала, чуть не убила. А к вам - сразу ластится. Незнакомец хмыкнул — низко, раскатисто. Его голос оказался глубоким, бархатным, с приятной хрипотцой. Такой голос мог принадлежать человеку, который привык, чтобы его слушали, но не криком — самой своей сутью. — Чачамару очень привередлива, — сказал он, поглаживая кошку за ухом. — Не терпит фамильярности. Если кто-то лезет к ней без должного почтения, она показывает когти. — А я, значит, не проявил должного почтения? — Камадо неловко улыбнулся, трогая расцарапанную щёку. Пальцы стали влажными от крови. — Ты полез на крышу, схватил её и сунул за пазуху, — незнакомец перечислил факты спокойно, без осуждения. — С точки зрения кошки, это нападение. Она защищалась. — Я спасал её! — возмутился юноша. — Она об этом не знала, — парировал мужчина, и в его красных глазах заплясали весёлые искры. — Кошки не умеют читать мысли. Если бы умели, мир давно принадлежал бы им. Танджиро фыркнул — и вдруг понял, что улыбается. По-настоящему, впервые за эти дни. Просто потому, что этот огромный, богато одетый незнакомец говорил о кошках с такой серьёзностью, будто обсуждал судьбу государства. — Откуда вы знаете её имя? — спросил он. — И почему она к вам так привязалась? Мужчина погладил Чачамару по голове, и та зажмурилась от удовольствия. — Эта бестия принадлежала моему брату, — сказал он. — Шинджуро подобрал её котёнком, где-то на рынке. Принёс домой, пытался приручить. Неделю ходил в царапинах - руки, лицо, даже нос однажды задела. Но не сдавался. Кормил с рук, разговаривал с ней часами. В конце концов она привыкла, но ласковой так и не стала. — А к вам привыкла, — заметил Танджиро. — Я её не трогаю, — просто ответил мужчина. — Не навязываюсь. Если она хочет, то подходит сама. Если нет - я не лезу. Кошкам, как и женщинам, нужно личное пространство. Он хитро прищурился, и Танджиро понял, что это была шутка. Не злая, не колкая, а тёплая, человеческая. Он улыбнулся в ответ. — А теперь она живёт в лазарете, — продолжил мужчина, поглаживая кошку. — Привязалась к тамошним лекарям. Те её балуют, разрешают спать на чистых простынях. Иногда я захожу проведать и она позволяет себя погладить. Как сегодня. Танджиро кивнул, всё ещё не решаясь поднять взгляд выше груди незнакомца. Кошка мурлыкала, довольно жмурясь. Её хвост расслабленно свисал с широкой мужской ладони. — Сегодня она забралась на крышу, — сказал Танджиро. — Не могла слезть. Мяукала так жалобно, что я не удержался. — Ты рисковал жизнью ради кошки, — заметил мужчина. В его голосе не было осуждения, скорее любопытство. — Глупый поступок. — Может быть, — согласился юноша. — Но если кто-то в беде, я помогаю. Даже если этот кто-то - кошка. Даже если потом она меня поцарапает. Он указал на свой старый шрам на лбу. — У меня уже есть один. Ещё один - не страшно. А у неё могла быть сломана лапа или она могла сорваться. Мужчина помолчал, разглядывая его. В красных глазах мелькнуло что-то неуловимое — то ли удивление, то ли одобрение. — Ты хорошо говоришь на нашем языке для чужеземца, — сказал он наконец. — Учился, — соврал Танджиро. — В моей стране много учёных, которые изучают древние языки. — Древние? — Мужчина усмехнулся, и в этой усмешке послышалась лёгкая ирония. — Наш язык - древний? Камадо мысленно дал себе подзатыльник. Ляпнул, не подумав. Слишком много лет он привык называть древнеегипетский «древним». Здесь же для всех вокруг он был просто языком. — Я хотел сказать... не здешний, — быстро поправился он. — Для меня он чужой. Но я стараюсь. Мужчина хмыкнул, но не стал докапываться. Его взгляд скользнул по одежде Танджиро — грубый схенти, дешёвый калазирис, босые ноги в пыли. Потом снова по лицу — шрам, царапина, необычный цвет глаз. — А ты не боишься? — спросил он. — Разговаривать со мной так свободно? Я могу быть кем угодно. Юношу на секунду задумался. Потом окинул взглядом одежду незнакомца — белоснежный лён, золотые браслеты, широкий воротник-ускх, сверкающий бирюзой. Заметил, что мужчина не носит парик — обязательный атрибут знати. Значит, не жрец и не придворный из высшего круга? Или просто пренебрегает условностями? — Вы кто-то важный. Одежда и украшения это выдают. Но парика нет... может быть, военный? Или чиновник высокого ранга? — осторожно сказал он. — Но разве у такого высокопоставленного господина нет дел поважнее, чем разговаривать с рабом, который висит вниз головой? — добавил Танджиро, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти шутливая нотка. Мужчина приподнял одну бровь. — Что-то вроде того, — ответил он уклончиво, но в уголках его губ зазмеилась лёгкая улыбка. — А ты наблюдательный. Для раба. — Приходится, — пожал плечами Танджиро. — Здесь быстро убьют, если не смотреть по сторонам. — И всё же ты смотрел не туда, — мужчина кивнул на крышу. — Рисковал собой из-за кошки. — Кошка не прикажет меня казнить, — тихо сказал юноша. — Хотя если бы на крыше был человек, то я бы также полез спасать его. Мужчина замолчал. Его красные глаза — Камадо впервые видел такие — смотрели пристально, изучающе. В них не было гнева, не было высокомерия. Только чистый, незамутнённый интерес. — Как тебя зовут? — спросил он. — Танджиро. Танджиро Камадо. — Камадо... — мужчина повторил имя, словно пробуя на вкус. — Не египетское. — Я издалека, — уклончиво ответил юноша. — Очень издалека. Он не хотел врать, но и правду сказать не мог. Буря, кораблекрушение, потеря памяти — что-нибудь в этом духе. Но мужчина не стал расспрашивать дальше. Только кивнул, принимая ответ. — Что ж, Танджиро Камадо из далёкой страны, — сказал он, и в его голосе послышалась лёгкая насмешка, но не злая, — будь осторожнее. В следующий раз, когда полезешь спасать кошку, можешь не найти того, кто великодушно согласится помочь. Юноша хотел добавить что-то ещё, но в этот момент из-за поворота коридора вынырнула Аой. Её лицо было красным от быстрой ходьбы, а в глазах били молнии. — Камадо! — зашипела она, не глядя на собеседника Танджиро. — Где ты пропадаешь?! Кувшин с водой стоит посреди коридора, а тебя нет! Если бы я не увидела... Она осеклась. Её взгляд упал на мужчину, и лицо её мгновенно побледнело — сначала до цвета слоновой кости, потом до меловой белизны. Девушка упала ниц. — Ваше величество, простите! Я не знала... этот раб новенький! Он ещё ничего не понимает... Он не хотел! Танджиро замер. Ваше величество? Кого она называет вашим величеством? Он перевёл взгляд на мужчину. Тот стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на распростёртую Аой с лёгкой усмешкой. В его красных глазах плясали искры, но не злые, а скорее забавные. — Всё хорошо, — сказал он спокойно. — Встань. Никто никого не наказывает. Канзаки поднялась, дрожа всем телом, но не смея поднять глаз. Ренгоку перевёл взгляд на Танджиро и в его голосе послышалась тёплая нотка: — Вы можете быть свободны. Девушка не заставила себя ждать. Она вцепилась в руку юноши мёртвой хваткой и потащила его прочь. Тот едва успел подхватить кувшин, стоявший у стены, и засеменил следом. На углу он обернулся. Ренгоку всё ещё стоял на том же месте, поглаживая кошку, которая мирно свернулась у него на руках. Их взгляды встретились на долю секунды и Камадо почувствовал, как красные глаза провожают его, полные спокойного, почти ленивого любопытства. Потом коридор повернул, и мужчина исчез из виду. Аой резко остановилась, прислонившись к стене. Она закрыла лицо руками и несколько раз глубоко вздохнула. — Ты... ты... — Она не могла подобрать слов. — Что случилось? — Танджиро растерянно смотрел на неё. — Кто это был? Канзаки подняла голову. В её глазах был ужас. — Ты только что говорил с будущим фараоном, — прошептала она. — Это был Кёджуро Ренгоку, старший сын фараона! Наш будущий владыка. Танджиро почувствовал, как земля уходит из-под ног. Ренгоку. Кёджуро Ренгоку. Тот самый. — Я... не знал, — выдавил он. — Он не сказал... я думал, он просто... — Ты думал! — Аой схватила его за плечи и встряхнула. — Ты хоть понимаешь, что он мог приказать казнить тебя за такую дерзость? Разговаривать с ним как с равным, шутить, спрашивать, нет ли у него дел поважнее, чем болтать с рабом, который висит вниз головой?! — Она застонала. — Мы все могли погибнуть из-за тебя! — Но он не рассердился, — тихо сказал юноша, вспоминая спокойный голос и доброту красных глаз. — Он сказал, что всё хорошо. Девушка замерла, а потом медленно отпустила его плечи. — Не рассердился, — повторила она, словно не веря. — Фараон - и не рассердился на раба, который с ним шутит. Она посмотрела на Танджиро другими глазами — впервые без строгости, а с каким-то странным выражением, которое он не мог прочитать. — Иди работай, — наконец сказала она устало. — И больше никогда... никогда не заговаривай с ним первым. Понял? — Понял, — кивнул юношу. Она развернулась и ушла, оставив его одного посреди коридора. Танджиро пошёл к фонтану, чтобы набрать новый кувшин. Ноги дрожали, в голове шумело. Он попытался унять бешено колотящееся сердце, но получалось плохо. Ночью, когда весь дворец погрузился в тяжёлый, душный сон, Камадо лежал на своей циновке и смотрел в потолок. В узкое окно лился лунный свет. Он говорил с будущим фараоном. Мысль будоражила, не давала закрыть глаза. Кёджуро Ренгоку. Тот, кем он восхищался в детстве и изучал всю сознательную жизнь. Тот, кто должен был править Египтом. Тот, из-за кого началась война с хеттами. Аой сказала «будущий владыка». Значит, Кёджуро ещё не коронован. Война ещё не началась, а значит у него есть время. Время на что? Найти способ вернуться. — Я должен быстрее вернуться, — подумал он. — Пока не стало слишком поздно. До войны осталось чуть меньше времени, чем я расчитывал. Но где-то глубоко внутри, под слоем страха и отчаяния, шевельнулось что-то ещё. Танджиро зажмурился и перевернулся на бок, приказывая себе уснуть.