Скажи мне о любви

      Кэйа гладит Дилюка по волосам.              Пропускает сквозь пальцы тяжёлые, непослушные пряди, бережно распутывает узелки на пушащихся кончиках. Даже в вязкой темноте осенней ночи его волосы сияют ярче огня.              Голова Дилюка лежит у него на коленях. Кэйа гладит его по волосам, а сам всматривается в знакомое до последней детали лицо. Никогда он не устанет на него смотреть, никогда.              Мягко-колкие ресницы сомкнуты, они похожи на лепестки махровых тюльпанов, что по весне продаёт в своей лавке Флора.              Кэйа смотрит, смотрит и смотрит, не может прекратить. Морщинки вечной усталости и беспокойства наконец-то сбежали с изнеможденного лица. Дилюк спит — и ему не надо никуда спешить, никого спасать.              Рядом шумит, осыпаясь невидимой в ночи позолотой, осенний лес. Листья падают на бледную щеку, и Кэйа наклоняется, чтобы смахнуть их.              Руку серебрит тоскливый лунный свет, высвечивает на ней что-то чужое, грязное. Кэйа подносит их ближе и вздрагивает.              На его ладонях — тёплая, ещё живая кровь.              Он не может пошевелиться. Внутри нарождается немой птицей страх.              Становится холодно, дыхание срывается с его губ едва уловимым паром. Кэйа опускает взгляд — и умирает быстро, в секунду.              Одежда Дилюка вся изорвана в клочья, на груди, где должна быть кожа цвета лепестков жасмина, темнеет дыра.              И лицо его — не нежный покой спящего, а вечная маска смерти, дарующая лишь вечность забвения.              Кэйа просыпается рывком, с сердцем, пронзённым затупившимся, ржавым мечом с острыми зазубринами. Дышит, но никак не может вдохнуть в себя живительный воздух, слепо шарит по кровати: скорее, скорее сжать до царапин на пальцах не-свой глаз бога, прижать его к щеке, почувствовать мерное, едва уловимое тепло…              Он его не находит.              Кэйа сгибается пополам от невыносимой боли. Она поднимается откуда-то изнутри, мощными челюстями ломая кости, откусывая от плоти кровоточащие куски.              Чужая смерть убивает Кэйю хуже его собственной.              Даже крикнуть, выпуская из себя тоску и страх, у него не выходит. Получается лишь приподнять голову и невидяще смотреть в сумеречную темноту спальни. Ему нужно, обязательно нужно запомнить тот миг, когда душа его затухла свечой на ветру, больше не защищенной заботливыми руками. Эту дату не высекут на надгробии, никто о ней не узнает, кроме этой хмурой осенней ночи. Но сам он теперь будет отсчитывать дни, недели, годы до того момента, как все закончится по-настоящему.              В чем измеряется утрата? Кэйа думает, что это то количество шагов, которые человек сможет пройти, пока не разобьётся вдребезги.              И тут его взгляд зацепляется за вещи, которых не должно, просто не может здесь быть. Неприметный плащ с капюшоном, небрежно брошенный на спинку стула; совиная маска на прикроватной тумбочке; знакомый меч, прислонённый к подоконнику и ловящий на себе янтарные капли уличных фонарей.              Кэйа вспоминает: засыпая, он оставил окно приоткрытым, и тот, для кого он это сделал, растолковал это безмолвное приглашение правильно.              Подушка рядом примята. Стоит прикоснуться к ней пальцами — и на ладони остаётся тихое, успокаивающее тепло.              Кэйа встаёт, собирая себя по острым осколкам, выходит из спальни — и в нос бьет запах крепкого кофе, корицы и поджаренного хлеба.              Дилюк здесь, не умирающий на его руках, а живой и здоровый, чуточку уставший от бессонной ночи. Он стоит у плиты, закутавшись в старый безразмерный халат, зорко следит за закипающей туркой — Кэйа даже не помнит, откуда он взялся в его квартире, это издевательство над модой и вкусом, все хотел выкинуть его в мусорку, да никак не доходили руки. Как хорошо, думает Кэйа, что все-таки не дошли.              Ведь можно подойти — и обнять со спины, и уткнуться в старую, вылинявшую ткань, и положить дрожащие руки на сердце, и наконец-то выдохнуть.              — Прости, — говорит Дилюк, — не хотел тебя будить, а уснуть все не получалось. Слишком громко шумел? Кофе и тосты будешь? Ранний-ранний завтрак.              Кэйа мотает головой. Хорошо, что разбудил. Хорошо, что пришёл. Хорошо, что кофе и завтрак. Дилюку не надо знать о кошмарах, что приходят по ночам и хватают Кэйю за горло — ему с собственными бы разобраться.              От Дилюка пахнет дымом: сгоревшей листвой и травой, осенними кострами, что горят сейчас по всему Мондштадту. От него пахнет огнём — живым, неподвластным смерти. Пламя лижет сырые поленья страхов, нехотя, они загораются тоже, трещат от бессильной ярости, превращаются в белесый пепел.              Кэйа отстраняется. Совсем немного — лишь с того, чтобы огладить руками алые волосы, выцепить из них тонкие веточки и паутинку, распутать несколько узелков на самых кончиках. Дилюк шипит, когда Кэйа дергает их чуть сильнее. Выключает огонь, разворачивается, чтобы лицо к лицу, взгляд к взгляду. Улыбается, будто бы понимая все и сразу — и сам подаётся навстречу его рукам.