Скажи мне о любви

      Треск огня и язычки пламени, пляшущие в камине, убаюкивали лучше любой колыбельной. В бокале плескалось добротное вино, с кухни слышались разговоры служанок и аромат пирога с дикими ягодами, кресло было большим и уютным — так и хотелось забраться в него с ногами. От рубахи знакомо пахло мятой, виноградом и почти неуловимо — лёгким древесным дымом.              Кэйа лениво наблюдал за Паймон, что тянула свои ручки к огню, и Люмин, которая листала ботанический атлас, закутавшись с головой в вязаный плед.              За окном — выло и трещало, дождь злыми каплями бился в стекла, кидая в них сорванные листья и пригоршни грязи.                            Буря не утихала вот уже третий час.                            Она поймала их в долине около Драконьего хребта. Налетел дикий, холодный ветер, облака побежали по небу так, словно за ними гналось огромное чудовище. Паймон крепко ухватилась за его накидку, пока Люмин споро кидала в сумку документы и карты, которые они «одолжили» у похитителей сокровищ.              Дождь пошёл косой, непроглядной стеной. Они бежали, не разбирая дороги — деревья трещали и роняли старые сучья, реки мигом наполнились тёмной водой и с ревом несли ее в море.              Огни винокурни прорезали осеннюю темень, и, Люмин, схватив его за руку, не слушая возражений, потащила их туда.                            Аделинда встретила их у дверей, вымокших и продрогших. Накинула полотенца на мокрые волосы, окриком приказала Моко и Хилли наполнить ванны.              Лишь после, когда стылый холод перестал тревожить кожу и кости, а на кухне их отпоили горячим отваром из трав и валяшек, Кэйа понял, что Дилюка в поместье нет.              Странное разочарование поселилось в нем, словно бы Дилюк знал, что непогода пригонит его сюда, и поэтому решил остаться в городе. Чтобы не встречаться лишний раз.              Одна его часть понимала, что при всех достоинствах Дилюка, эту нежданную бурю и их визит он бы предугадать не смог. Другая, похожая на нищего, озлобленного старика, ядовито шипела: он не хочет тебя видеть. И никогда не захочет.              Кэйа встряхнул ещё влажными волосами, отгоняя морок. Портить себе настроение он не хотел — в конце концов, мир не вертелся вокруг Дилюка, и без него этот вечер был пропитан теплом и уютом.                            Старик внутри рассмеялся. Правда? Не его ли ты ждал долгие века, уместившиеся в три года, не о нем ли ты думаешь, видя алое закатное небо, алое вино в бокале, алую кровь, что стекает по твоему мечу? Не его ли голос ты можешь выцепить среди оглушающей тишины людного города?              Не ему ли предназначены все те письма, что ты ночами рвёшь в клочья?                            Люмин задремала. Он осторожно взял из ее рук раскрытую книгу, заложил страницу закладкой и прошёл на кухню. Аделинда стояла там, опустив руки, и напряжённо вглядывалась в заоконную тьму.                            — Ади, — тихо начал он. Она вздрогнула и повернулась, — Дилюк ведь остался в городе?              По ее нахмуренным бровям и поджатым губам все стало ясно.              — Он к вечеру ушёл в Вольфендом. Какие-то негодяи опять начали ставить там капканы… Вы разминулись на час, наверное.              То есть Дилюк ушёл к самому началу бури. Вот почему Аделинда стояла около дверей наготове. Она ждала его.                            Теперь уже они вместе всматривались в ревущую снаружи мглу. Он ведь не дурак, не пойдёт обратно в такой страшный ветер и дождь. Укроется в одной из пещер, дождётся, пока ураган утихнет…              Если, конечно, эти пещеры не затопило водой и грязью, что спустились с вершин гор.              Даже на протопленной кухне ноги оплетал холодный, неприятный сквозняк. В окно бились колючие ветви розовых кустов, на стёклах оставались их белые хрупкие лепестки — словно отпечатки пальцев.              Вой ветра, шум дождя и стук в трубах напомнили Кэйе совсем другой вечер. Тогда тоже разыгралась не предсказанная никем буря. Земля пропиталась холодом, плащ намок и давил его к поникшей острой траве. Вдали сияло своими огнями огромное поместье, в окнах то и дело мелькали юркие тени силуэтов, а Кэйа лежал и думал, что никогда не сможет назвать это место своим домом.              — Напоминает ночь, когда ты появился здесь, не так ли?              Аделинда мягко, ностальгически улыбалась, словно прочитав его мысли. Кэйа кивнул.              — Ты, наверное, и не помнишь ничего, да? А я хорошо помню… Как господин занёс тебя на руках, холодного и мокрого. Маленький мастер прыгал рядом, в пижамке, босиком. Еле оттащила его в ванную, все не хотел тебя оставлять.              Кэйа нахмурился.              Он хорошо помнил тот день: широкие руки отца на своих маленьких плечах, его удаляющуюся спину, ветер, поднявшийся незнамо откуда. Кусачий злой дождь — и тоску, которая морозила тело похуже всякого холода. Он все ожидал — вот сейчас отец обернётся, поймёт, что им никак нельзя расставаться, что нужно обязательно быть вместе — согревать друг друга в такую бурю. Но текли минуты, а он все не возвращался. С каждой секундой надежды оставалось все меньше, ноги уже не держали, и он упал, сжавшись в комок под деревом. Он звал его: сначала шёпотом, потом во весь голос — но даже самый громкий крик тонул в шуме дождя и ветра. Потом пришли слезы. Они текли, не переставая, смешивались с холодными каплями с неба. Он плакал — впервые за долгие месяцы, понимая, что отец не вернётся, что он доверил Кэйе миссию, где не было места прошлым привязанностям. Кэйа понимал — его бросили здесь, в незнакомой, чужой стране. Одного.              Земля была такой холодной.              Он лежал на ней, устав плакать, лишь беспомощно загребая мокрую листву руками. Темнота, шум дождя и осознание, что никто не придёт на твой крик, не спасёт тебя — вот что такое истинное одиночество. Слишком огромное для детского сердца.              Надо было подняться и постучать в дверь, но сил — не было. Может, он так бы и остался там: маленький комок тоски и горя, заворошенный упавшими листьями. Но его щёк, рук и холодных рёбер вдруг коснулось нежданное тепло, похожее на тёплый растопленный мёд.              — Тише, тише, не плачь. Все будет хорошо. Я согрею тебя, дай мне свои руки, вот так. Не бойся… — шептал чей-то звонкий голос, обнимая его, замерзшего, растирая кожу, гладя по голове. Это было так ново — никто, даже отец никогда не держал его так бережно, не баюкал ласковыми словами. Кэйа и не знал, что кто-то может так говорить именно ему, словно бы… Словно бы его действительно кто-то любил. Он уснул — или просто потерял сознание, растворившись в нежданной нежности, мимоходом лишь запомнил чьи-то крепкие руки, жар натопленного дома и голоса, мягкую кровать, тёплые, колючие носки на ногах и горький запах травяных настоек.              А потом пришло утро — и его новая жизнь в поместье Рагнвиндров.                            — Дилюк был там, — сказал он тихо, сам себе не веря.              — Да, — Аделинда пожала плечами, — Буря тогда разыгралась нешуточная, господин Крепус задерживался, а маленький мастер никак не мог усидеть на месте: переживал, что тот не найдёт дороги домой. Слуги не уследили — и он выскользнул через окно в библиотеке. Как я волновалась! А потом вернулся господин: в руках ты, маленький, а за ногу цепляется Дилюк, весь белый и взъерошенный как мокрый котенок. Не отходил от тебя весь вечер, только Крепус и смог его загнать в спальню.              Кэйа сглотнул. Дилюк никогда, никогда не говорил об этом. Почему?              — Почему?..              — Я не знаю, милый. Попробуй его пойми. Это ты всегда читал его словно букварь.              Кэйа тоже всегда так думал. А потом осознал, что ошибался. Дилюк был — музыкальная шкатулка с секретом, с виду обычная и простая, но на самом деле…              Хотел бы Кэйа хоть раз действительно понять, о чем он думает. Что испытывает, глядя на Мондштадт, винокурню и бескрайние поля. Что он чувствует, смотря на Люмин.              На Кэйю.              Почему он всегда был такой — далекое солнце, вдруг оказавшееся в руках, жестокое пламя, ласково лизавшее пальцы, бесконечный родник доброты, в котором хотелось утонуть.              Почему Дилюк всегда был Дилюком. Он ведь не оставил Кэйе и шанса. Когда Розария, ухмыляясь, показывала на очередную девушку, что изумительно потягивалась в таверне, привлекая его внимание, он, конечно же, смотрел. Только вот взгляд, ужасно, бесконтрольно, все равно перетекал на огненный хвост, на ровную спину, уши слышали только тихий спокойный голос — вот ваш напиток — на того, кто никогда, никогда, никогда не смотрел на Кэйю в ответ.              Он мог бы подойти к этой девушке, завязать глупый весёлый разговор, разделить с ней ночь — но зачем, если сердце предавало его, стучало тише, мертвее в темноте его квартиры, словно бы говорило: какой же ты дурак, если пытаешься заменить этим другое.              Зачем — если Кэйа все равно возвращался в таверну, пил горько-сладкое вино, засыпая на стойке, и все надеялся, что эта глупая, вечная, яркая до рези перед глазами влюблённость вдруг пройдёт. Схлынет штормовой волной, оставив после себя лишь песок и морской мусор. Но что тогда останется от него самого?              Аделинда встряхнулась, выводя себя и его из оцепенения.              — Пора укладывать вас по постелям! Не прощу себе, если вы заболеете.              Кэйа отбился от ее заботы и занял наблюдательный пост у окна, в отражении которого видел, как суетится особняк, готовившийся ко сну. Только глупец, думал он, не укроется, не переждет такую бурю. Только ещё больший глупец покинет дом, чтобы попытаться отыскать первого. Кэйа понимал это, но все равно приходилось буквально удерживать себя на месте, чтобы не сорваться во мглу.                            Потушили основной свет, лишь настенные лампы остались гореть маяком. Аделинда вернулась, сменив форму на простое домашнее платье. Поставила поближе тарелку с миндальным печеньем, тронула его за руку:              — Обещай, что не пойдёшь сейчас его искать. Только когда утихнет буря.              — Обещаю, — кивнул Кэйа, — ложись спать, не беспокойся.              Она улыбнулась: светло и печально.              — Я всегда за вас беспокоюсь, глупенькие.                            Казалось, ненастье никогда не утихнет. Минуты барабанили по крыше ливнем, часы текли грязными ручьями по дорожкам. Кэйа прижался лбом к холодному, плачущему дождем стеклу.              Ты ведь в порядке, в порядке, да? С тобой все хорошо — это ведь просто ветер, и дождь, и грозы — в них нет ничего опасного для тебя. Ты нашел пещеру, развёл там костер и теперь просто ждёшь, чтобы вернуться. А когда ты придёшь, я буду здесь. Наверное, ты удивишься. А я просто посмотрю на тебя — мимоходом, искоса, набегу — всего тебя впитаю этим мимолетным взглядом, как иссохшая земля вбирает драгоценную влагу, уверюсь, что ты цел и невредим. Этого будет достаточно, правда (неправда).              Стихает буря также внезапно, как и появилась. Только секунду назад на улице ярилось и гремело, и вдруг наступает тишина: убегают тучи, наматывая на веретено ниточки молний, небо над ними — чистое, светло-голубое, умытое, готовое встретить новый день. Кэйа выходит за дверь, бегло осматривает виноградники: лозы не пострадали. Они, как и их владелец, стойкие и непокорные. Проходит дальше, отпинывая ногой сучья и ветки.                            Лес за эти годы вырос, как и он сам. Не найти уже того места, где лежал он, не надеясь на спасение, но все-таки его получил. Поэтому он просто выбирает одну из полянок вблизи, где трава мягка, словно ворс дорого ковра, ложится, вдыхая густой запах земли, дождя и земляники. В голове приятное отупение, какое бывает после долгой бессонное ночи: хочется закрыть глаза и просто плыть по глазурной реке рассветающего неба.              Он так и поступает.                            Будят его тёплые руки на щеках. Сквозь сон, не размыкая век, Кэйа вспоминает слова, которые всегда казались ему миражом, и шёпотом повторяет их, безошибочно:              — Тише, тише, не плачь…              — Так ты помнишь, — говорят рядом растерянно.                            Дилюк перед ним — и розовое солнце гладит его кожу, а волосы от влаги курчавятся, собираются в змеиные кольца — так и хочется протянуто руку и разгладить их пальцами. Так многое хочется сделать, так мало ему по-настоящему позволено.              Глаза Дилюка — бездонные омуты удивления, затянутые ряской тоски.              — Почему ты не рассказывал мне об этом? — спрашивает Кэйа, — Я ведь всегда думал, что мне просто почудилось.              Дилюк отнимает руки — Кэйа чувствует, как внутри оголяется сожаление — и садится рядом, приподняв голову. Если бы можно было стать этим солнцем хотя бы на миг, чтобы нежно гладить ресницы, трогать скулы и веки. Как нечестно, что у природы куда больше прав на это.              — Я не хотел, чтобы ты чувствовал себя обязанным. Хотел, чтобы мы были равными. Я ведь ничего и не сделал.              Потянуться к его ладони, прикоснуться к ней солнечным лучиком, капелькой росы, упавшей с травинки.              — Ты меня спас.              — Неправда.              — Правда.              — Это сделал отец, не я.              — Ты был первым, Дилюк. То, что ты сказал тогда, спасло меня куда раньше.                            Привстать и поморщиться от ломоты и холода, и сесть, оперевшись на чужое плечо, и почувствовать, как укрывают тебя плащом.              Повторить, углубить признание, вонзить в своё-чужое сердце:              — Ты всегда был моим спасением.              И слушать, как шелестит над вами лес. И видеть, как оборачивается Дилюк, как зло он смаргивает росинки-слёзы, как тянется к нему, шепча бессловесно тоже что-то о спасении, но своём — какая глупость, Кэйа не может им быть, не для Дилюка, нет.              Но Дилюк считает иначе.              Первый поцелуй мягок, бесконечен, солен и тих. Второй напитан незаметно взошедшим солнцем, запахом дыма и леса. Третий и четвёртый теряются в шуме сердца.              На пятом Кэйа перестаёт считать.