the tale of reckless love

      Мягкий луч рассветного солнца пробивается сквозь заколоченные досками окна, в которых давным-давно уже нет стёкол. Чуя щурится, поднимает взгляд на Дазая. Он с удивительно умиротворённым выражением лица следит за тем, как в воздухе танцует пыль. Это злит.       Бетонная стена, о которую спиной упёрся Накахара, давит. Всё в этом чёртовом полуразваленном бараке, блядь, давит. Но больше всего — ебучее смирение Осаму. Чуя сжимает рукоять своего Глока, запястье неконтролируемо бьёт дрожью. Зубы стучат в абсолютнейшей тишине, что нарушается лишь одним тихим дыханием и вторым — частым. Частым от чистейшего ужаса, пробирающего до костей. Он так сильно контрастирует с почти уютной обстановкой укрытия, что тошно.       Уютной, блядь. Всё в этом мире стало настолько ебанутым, что эти развалины, которые пару лет назад были чьим-то домом, кажутся уютными. С этими толстыми слоями пыли, с чужими вещами, валяющимися тут и там, кричащими о сборах в спешке. В прихожей Чуя видел чью-то потрёпанную клетчатую рубашку с грязным следом от ботинка, что выглядела так, будто во второй рукав просто не успели продеть руку и оставили вещь валяться тут.       Их жизни уже давно были как эта рубашка. Потрёпанные, брошенные на полпути. Забытые.       Накахара вытягивает затёкшую ногу и пинает брошенную ранее Рюноске пустую банку пива, что они в общем горе разделили на всех. И когда только заныкать успел? Чуя думал, будто все магазины давным-давно обчистили. Гин жаловалась, что даже мерзких консервов с рыбными потрохами нигде не осталось.       — Помнишь, как мы ездили в Токио? — уголок губ Дазая дрожит в слабой улыбке.       — Заткнись, пока я сам не заткнул, — с судорожным выдохом отвечает Накахара.       Он закрывает глаза и прислоняется затылком к стене. Да как, сука, унять эту дрожь? Это невозможно. Это больно. Это так, блядь, нечестно, что хочется орать в голос.       А Дазай, будто бы не слышал ответ, продолжает:       — Рю тогда так восхитился кампусом токийского университета, что половину дороги до Йокогамы провёл в молчании. Как же он нам завидовал, — Осаму усмехается и пихает Чую плечом.       Накахара открывает глаза и поворачивает голову. Видит этот взгляд, говорящий: «Пожалуйста, хотя бы попытайся». Дазай знает, что просит о невозможном, но Чуя привык ради него идти на невозможное.       — Да, — сухо отвечает.       И засматривается на то, как солнечный свет, бьющий сквозь щели, обрамляет пушистые пряди Осаму, словно нимб. Казалось бы, два года скитаний, а он до сих пор выглядит так, будто они вот-вот вернулись в Йокогаму из Токио. Так, будто ещё чуть-чуть — и начнётся новая студенческая жизнь. Такой же красивый, как и тогда. Сам Чуя себя таким давно не считает. Его щёку пересекает уродливый шрам. Волосы потускнели и потеряли огненный оттенок ещё тогда, когда погиб Тачи. Лицо осунулось от постоянной голодовки.       Но Дазай… Дазай красивый. В груди печёт. Несмотря на подступающую к горлу тошноту, Накахара тихо продолжает:       — Когда мы вернулись, Рю признался, что мечтает о переезде в Токио.       — О, — выдыхает Дазай. Он шлёпает ладонью по своему согнутому колену и горько посмеивается. — Всегда знал, что мой брат любит тебя больше, чем меня. Наверное, это потому что я приёмный. Знаешь, когда всё закончится, благословляю вас обоих…       — Ещё слово, и я уйду, — шипит Накахара, наплевав на немую просьбу.       Он не может, ясно? Как с этим вообще можно смириться? Как Осаму себе это представлял? Что они просто поговорят, вспомнят старое и посмеются, будто ничего не происходит?       Будто ебучие споры уже не отравляют его организм? Будто не его мозг медленно умирает? Будто в считанные минуты не он станет одним из этих сукиных детей, ползающих по улицам в поиске человечины?       — Не уйдёшь, — мягко улыбается Осаму.       — Я, блядь, уйду, — дрожащим голосом отвечает Чуя. Он бьёт рукояткой пистолета по бедру, смаргивая резь в глазах. — Уйду, понятно?       — Из всех только у тебя хватит…       — Не говори, чего мне хватит, а чего нет! — кричит он, вскакивая на ноги.       Заебало сидеть, заебало ничего не делать и просто ждать. Но что он может?       Что       он       может?       Только в проклятых фильмах и сериалах у главных героев каким-то образом появляется иммунитет к зомби-вирусу, но они, блядь, не в сериале. И далеко не главные герои. Так, букашки, изо всех сил пытающиеся выжить.       — Это прозвучит пошло, клишировано и слащаво, но не могу не сказать, — продолжает Осаму, не обращая внимания на вспышку гнева, — позаботься…       — Без тебя знаю, — цедит Чуя.       Он начинает нервно ходить по коридору. Косится на рваную рану на бедре Осаму. Вскидывает голову к потолку, жмурится, то вцепляется в рукоятку Глока, то испытывает острое желание откинуть его в сторону. Просто сесть, дождаться, пока Дазай превратится в бесчеловечного монстра и дать ему сожрать свои мозги, потому что Чуя смертельно устал.       Но он не может. Потому что из всех только у него хватит сил это сделать. Потому что снаружи ждут живые и невредимые Рю и Гин. Потому что именно ему придётся подставлять им своё плечо, этим двоим, что в один день потеряют брата. Подставлять плечо, а потом стыдливо отводить взгляд, ведь это он не уберёг. И это он пустит пулю ему в голову.       — Я рад, что из нас двоих это оказался я, — говорит Дазай, беспечно пожимая плечами. Чуя шмыгает носом, снимает Глок с предохранителя. Кладёт ладонь на своё дрожащее горло, будто это может остановить подступающую истерику, мечется. Его взгляд бегает по лицу Осаму, пока тот продолжает: — Потому что я бы не смог, Чуя.       — Чёрта с два ты бы не смог, — выплёвывает он. Сжимает переносицу пальцами и отнимает руку от лица. Пистолет тяжелит ладонь. — Хуйню не неси хотя бы…       Протолкнуть слово «смерть» наружу оказалось невыполнимой задачей. Сколько времени у них осталось? Накахара, кажется, совсем потерял ему счёт.       — Мы оба знаем, что это кончится кровью, — говорит Дазай. Чуя вскидывает взгляд, и ему хочется выть. — И я не хочу, чтобы она была твоя.       — Заткнись-заткнись-заткнись, — шипит он, тыча дулом в Осаму.       А затем резко опускается перед ним на колени, бросает Глок на пыльный пол и целует. Дазай удивлённо выдыхает в губы, будто совсем не ожидал, что это произойдёт. Будто это не они каждый раз трахались как сумасшедшие, когда удавалось выбраться из передряги живыми, потому что этот может быть последним. Словно это не они жарко целовали друг друга перед тем, как разделиться на пары для разведки, на тот случай, если кто-то из них не вернётся. И вот, посмотрите.       Кто бы мог подумать, что такой живучий таракан, как Осаму, когда-нибудь потеряет свою квоту на удачу.       Чуя отрывается от родных губ, вжимается своим лбом в его, мечтая врасти в это тело, может быть, даже отдать ему своё, только бы…       — Давай, — шепчет Дазай.       Подушечка большого пальца утешающе мажет по скуле, подхватывая скользящую по коже соль, что очистила дорожку в пыли и засохших следах чьей-то крови на лице. Чуя поднимает взгляд и чувствует, как ему в ладонь вкладывают Глок, что давно ощущается едва ли не продолжением конечности. Как и Дазай — продолжением его самого.       Порыв холодного ветра треплет волосы Гин, кожу на обветренных щеках Рюноске неприятно стягивает от высохшей влаги.       Гин крупно вздрагивает, когда в доме раздаётся выстрел, и прячет лицо в коленях. Рюноске старший, он должен её успокоить, ведь так? Теперь, когда…       Но почему-то страх парализует, и он не в силах сдвинуться. Позже ему будет стыдно за свой ступор. Позже он не раз будет обнимать её, бьющуюся в истерике, и впитывать старой джинсовкой и дырявой прохудившейся кофтой её слёзы. Но не сейчас. Сейчас одеревеневшие пальцы на коленях отказываются двигаться.       Поэтому Акутагава пустым мёртвым взглядом смотрит на дом, в котором раздаётся остервенелый звон бьющегося стекла и грохот ломающейся от ярости чужого горя хлипкой мебели.