это тихое «мы»
28 апреля 2025 г., 15:26
Дазай вредит себе — это никогда не было секретом или чем-то удивительным.
За столько лет вынужденного партнёрства Чуя свыкся и со свежими порезами, пропитывающими полоски бинтов, и с отсутствующим, разочарованным взглядом Осаму, лежащим на больничной кушетке под строгим присмотром медсестёр. В такие моменты он обычно был подключен к капельнице против своей воли, а его тело пичкали всевозможными витаминами и восполняющими энергию и силы растворами, которые Мори лично наказывал использовать.
Чуя когда-то пытался с этим бороться, но опустил руки, когда понял, что Дазаю жизненно необходимо истязать себя. Он не хотел копаться в причинах. Это не его бремя.
После подобных «отлёжек» в лазарете Дазай и вовсе становился практически неуправляемым: пыточные камеры полнились покалеченными пленниками, а подчинённые в страхе ходили по струнке, не желая навлечь на себя гнев Исполнителя, которому в очередной раз помешали совершить задуманное. Осаму словно был большим ребёнком, вымещавшим злость на собственных игрушках. Правда вместо оторванных лап плюшевых медведей были вывернутые человеческие конечности, а разбитый по полу конструктор заменяли разлетевшиеся от выстрела мозги.
«Это не моё бремя», — упорно твердил Чуя сам себе, пока годы спустя не решился подпустить Дазая ближе.
Это стало его бременем, и тяжесть осознанного выбора легла на плечи грузом. Он прекрасно понимал, под чем добровольно оставил свою подпись, но по-другому бы и не вышло.
«Перестань, пожалуйста. Ты же видишь, как мне больно», — молчаливо кричал он, когда накладывал повязки на свежие порезы.
«Как тебе помочь? Как это остановить?» — спрашивал тихо сам себя, когда обнаружил, что Дазай стал скрывать новые раны.
«Разве моих чувств к тебе не хватает на нас двоих?» — шипел Накахара, видя виноватый взгляд Осаму.
Дазай правда старался. Однако что-то, сидящее глубоко внутри, присосавшееся к мозгу, словно паразит, продолжало нашёптывать указания. И тогда он, отчаянно ища выход эмоциям, как загнанный зверь, которому не оставили выбора, вредил себе уже по-другому.
Чуя замечал и искусанные в кровь губы, и кровящие заусенцы на пальцах, и осушенные бутылки из-под виски, и покрасневшие от многочасовых раздумий в ночи глаза, и критический недостаток сна. Иногда он просыпался посреди ночи, чтобы найти Осаму бродящим по дому, как ёбаный неприкаянный призрак.
В одну из таких ночей он сгрёб в охапку всё ещё хранящее тепло одеяло и прошлёпал в гостиную. Накрыл им дрожащие острые плечи, присел на мягкий ковёр со спины и окутал конечностями, словно дополнительным коконом. Чуя устроил подбородок на плече Дазая и прошептал тихо-тихо, уверенный однако, что будет услышан:
— Выпусти это по-другому. Не так.
Осаму замер. Затем покачал головой, будто бы не веря, что это и правда сработает.
Накахара крепче обнял его, устраивая пятки между скрещенных ног Осаму и прижался щекой к спине. Тот дышал часто, как человек, который стоит на грани необъятного горя — сделай шаг, и очнёшься с исцарапанными в мясо ногтями предплечий. Зато боль из душевной плавно перетечёт в физическую.
Так привычно. Так понятно.
— Это больше не может продолжаться, — устало сказал Чуя, потираясь щекой о напряжённую спину. А затем спохватился, поспешно добавив: — Нам нужно найти другой выход.
Нам. Всего лишь три буквы, а столько мощи. Стоило произнести вслух, как Дазай разом обмяк и из настороженного, готового к тому, что его прогонят, существа, стал маленьким и совсем ослабшим.
Он вытащил руку из-под мягкого одеяла и переплёл свои ледяные пальцы с чуиными, тёплыми и уверенными.
Чуя не смотрел: лишь тихо слушал судорожные выдохи в темноту гостиной, крепко стискивал дрожащие горечью плечи и размазывал подушечкой пальца солёные капли, падающие на тыльные стороны сцепленных ладоней.
И молча молился, чтобы это как можно скорее вышло наружу и осталось похороненным в ночи.
Ровно, как и во все последующие.
Потому что отныне Дазай старался не только ради Чуи, но и для того, чтобы быть сильным за них двоих.
