the tale of reckless love

      Чуя жмурится от яркого слепящего солнца. Ещё по-мартовски прохладно, но горячие лучи делают своё дело, так что он с прикрытыми веками наслаждается тем, как ветер мягко треплет рыжие кудри.       И всё бы ничего, если бы не Дазай, с противным причмокиванием и отвратительными стонами наслаждения пожирающий — по-другому это назвать, блядь, нельзя — мороженое. Разделавшись с поручением босса, они уже возвращались в штаб, и Осаму внезапно приказал водителю остановиться, а затем вывалился из салона и скрылся в лавке с мороженым. Чуя же, грозно сопя и скрипя зубами, спустя минут пятнадцать злобного ожидания отпустил водителя восвояси и поплёлся за своим долбоёбским напарником.       О чём он только думает своей рыбьей башкой? Их с отчётом об успешно проведённых переговорах ждёт босс, а Дазай вздумал… мороженого прикупить? Серьёзно, блядь? По дороге в лавку Чуя лишь надеялся, что Осаму там не убил продавца и не захватил от скуки заложников — мало ли, закончился фисташковый пломбир.       Чуя хмурится, мимолётно пытаясь вспомнить, откуда ему известен любимый вкус этой тупой рыбины, но отбрасывает эту мысль, когда застаёт Дазая едва ли не ползающим на корточках у прилавка, выбирающим мороженое.       И вот они здесь — сидят на скамейке под раскидистым деревом. Осаму ковыряется деревянной палочкой в стаканчике, довольный до усрачки, потому что к трём фисташковым шарикам ему бесплатно положили четвёртый, с мятой. Чавкает, лыбится, по-тупому облизывает свою эту палочку, но хоть молчит, и на том спасибо.       Накахара откидывается на спинку скамейки и сдвигает шляпу на глаза. Если абстрагироваться от раздражающих звуков жизнедеятельности идиота по соседству, можно даже расслабиться и немного насладиться спокойными минутами в перерыве от работы.       Однако спустя пару минут созидания и тишины, что нарушал шелест листьев над головой и сосредоточенный скрежет деревянной палочки о бумажное дно стаканчика, раздаётся грохот. Чуя подскакивает на месте и поправляет шляпу, а потом злобно цыкает языком, когда понимает: шум исходил от хлопнувшей входной двери, из которой высыпалась толпа школьников.       Он поднимает взгляд и, лениво просканировав здание напротив, закатывает глаза. Ну и место для поедания мороженого Дазай выбрал. Ещё бы притащил его в ебучий детский сад. А что, Чуя бы с радостью отобрал у Осаму пушку и оставил на перевоспитание там, лишь бы мозги не ебал и не мельтешил перед глазами.       Шум весёлых голосов усиливается. Дазай даже перестаёт ковыряться в мороженом: таращится на толпы юношей и девушек в одинаковой школьной форме и задумчиво покусывает губу.       Какой-то он сегодня непривычно тихий. Чтобы хоть как-то разбавить это странное ощущение неправильности, Чуя предпринимает попытку заговорить и подколоть.       — Что, просчитываешь вероятность успешного подката к какой-нибудь невинной школьнице? — спрашивает он, усмехаясь.       Но вопрос тонет в стройном хоре голосов, которые где-то в самом сердце толпы поют незнакомую Чуе песню.       «Не успеешь оглянуться, как проходят годы. Мы решительно открываем дверь, и сегодня утром наши пути расходятся».       — Мерзкий, глупый Чуя, — как ни в чём ни бывало отвечает, словно бы в пустоту, Дазай. Он опускает взгляд в свой стаканчик и морщится так, будто теперь фисташковое мороженое вызывает у него по меньшей мере мигрень или тошноту. Стаканчик летит в мусорку. — Сегодня выпускной, — зачем-то добавляет он.       Накахара хмурится и неопределённо хмыкает, принимая к сведению очередную бесполезную информацию, которую постоянно изрыгает из своего рта Дазай. Мороженое съедено, но они зачем-то продолжают сидеть на скамейке и таращиться на счастливых подростков. Себя они к ним почему-то мысленно не причисляют, даром что возраст один и тот же. Чуя смотрит немного свысока, хоть и с толикой потаённой зависти, а Осаму… заинтересованно. Ему не хватает ещё комично ногами болтать в воздухе, только вот с его ростом это невозможно. Вымахал, сволочь.       — В параллельной вселенной Чуя бы наверняка был отличником, — задумчиво говорит Дазай. Накахара усмехается. Он никогда об этом не задумывался, да и смысл? Есть только одна вселенная, в которой он ходил в школу, лишь в далёком прошлом, которое давно покрылось лабораторной пылью и бетонной крошкой с плит, раскуроченных гравитацией. Осаму, ехидно улыбнувшись, добавляет: — Конечно, он же старательный пёсик, охочий до похвалы.       — Завали ебало, — лениво фыркает Чуя. Он наблюдает за тем, как толпа рассредотачивается по всему периметру школы, сбиваясь в маленькие группки. — С тобой бы вообще никто не общался, потому что ты бы всех заебал.       — А вот тут чиби ошибается! — Дазай довольно улыбается, хватается ладонями за края скамейки и склоняется к Накахаре. — Я точно был бы популярен у дам.       — В твоих мечтах.       — Может, и у молоденьких учительниц…       — Разве что у пожилой исторички, фанатеющей от мумий, — отвечает Чуя, пихая Осаму в щёку, чтобы он отвалил подальше.       Они замолкают, когда от небольшой группы галдящих мальчишек отрывается парень и несётся через весь школьный двор, громко крича: «Момо!»       Мгновением позже эта самая Момо смущённо рассматривает на своей раскрытой ладони оторванную от гакурана чёрную пуговицу, пока парень переминается с ноги на ногу и чешет затылок. Девочки за её спиной хихикают в ладони и переглядываются между собой.       Чуя вновь фыркает и встаёт, отворачиваясь от этой картины. В груди что-то тоскливо ноет, сворачивается комьями непонятная грусть по тому, чего у него никогда не было, и ему это сильно не нравится.       — Я в штаб, — бросает он через плечо.       Дазай не отвечает: даже, кажется, не слышит и не замечает, что напарник его покинул. А Чуя уж точно не видит расфокусированный взгляд Осаму, смотрящий куда-то сквозь чужое счастье.       Накахара решает прогуляться пешком, чтобы позволить ветру выдуть из головы непрошенные, странные, колючие мысли. А когда надоест гулять, можно будет скрыться в подворотне, чтобы не пугать гражданских, и подняться на высоту крыш с помощью гравитации. Если Дазай опоздает «на ковёр» к боссу, Чуя не станет его ждать и прикрывать — надоело уже.       Он рассеянно бредёт по тротуару, когда слышит за спиной неуклюжий топот. Останавливается, оборачивается и едва не врезается в Осаму, который тормозит и тяжело дышит — ещё немного, и язык высунет наружу, можно будет на плечо закинуть. И это он тут псина, как же.       Дазай упирается ладонями в колени и шумно выдыхает.       — Ты чё? — Чуя вскидывает бровь.       — Вот.       Осаму хватает его за запястье, пихает что-то в ладонь и сжимает чужие пальцы в перчатках кулак. А затем как ни в чём ни бывало разворачивается и удаляется в противоположную по тротуару сторону. Поглаживая, видимо, болящий от быстрого бега бок.       — Что, блядь, за херня… — бормочет под нос Накахара. Он разжимает кулак и смотрит на небольшую белую пуговичку, ярко выделяющуюся на чёрной перчатке. Из неё даже нитки торчат, как будто очень неаккуратно и впопыхах оторвали. — Тоже мне, идиот недоделанный.       Чуя прокручивает образ запыхавшегося Дазая в голове и вспоминает: ну, точно же, ворот его рубашки был как-то странно сбит. Потому что пуговицы не хватало. Он глупо смеётся, продолжая на неё таращиться. Ну что за дебил. И зачем, блядь, она ему сдалась?       Хочет выбросить, но медлит. Вернуть? Да нет, Осаму уже успел куда-то скрыться. И это с его-то навыками неуклюжего бега, как сквозь землю провалился.       Нет, не так. Он вернётся в штаб и запустит эту пуговицу ему в рожу, или… лучше прямо в глотку сунет, чтобы не повадно было. Кивает сам себе и продолжает путь к Минато Мирай. А белая пуговица, окружённая алым сиянием, плавает и делает замысловатые петли в воздухе, прямо над ладонью в чёрной перчатке.       Позже Чуя совсем позабудет о своём намерении.       Ещё чуть-чуть позже он найдёт белую пуговицу с истрепавшимися нитками на дне кармана пиджака, когда будет собирать вещи для переезда в новую квартиру. Скривив губы, он, тем не менее, вернёт её на место. Блядская пуговица и обломки подорванной машины — вот и всё, что оставил после себя Дазай.       В следующий раз её найдут сильно позже и вовсе не Чуя.       — Это… — раздаётся из гардеробной тихий голос Осаму.       — А?       Накахара с растрепавшимся пучком и коробкой в руках выглядывает из прохода и едва не роняет вещи под ноги, когда видит, как поражённый Дазай катает маленькую белую пуговицу с истрепавшимися нитками между пальцами.       — Не знал, что ты такой сентиментальный.       — Заткнись.       — Может, купим для неё торжественную подставку и разместим рядом с фотографиями в нашей новой квартире?       — Заткнись! — в голосе Чуи уже слышатся нотки подступающей истерики.       Ещё немного — и начнёт кидаться чем-нибудь тяжёлым.       Осаму улыбается, возвращает пуговицу в карман пиджака и вскакивает на ноги. Выбегает из гардеробной, скользит на повороте носками по голому полу и подхватывает хмурого Чую, валясь с ним в руках прямо на коробки с собранными вещами. Они, конечно же, ломаются и комкаются под их весом, на что Накахара рычит и пихается, пока его целуют везде, куда только можно дотянуться.       Да, пожалуй, тоска по тому, чего у него никогда не было, не посещала его уже слишком давно.