the tale of reckless love

      Чуя открывает дверь вагона и морщится от того, как противно и громко лязгает старый механизм. И какого чёрта подобные развалюхи всё ещё в строю, когда по всей Японии спокойно ездят современные поезда?       Накахара не любит поезда, впрочем, как и любой другой транспорт, которым не может управлять. Вот машина или мотоцикл — совсем другое дело. Ты сам выбираешь направление, контролируешь ситуацию на дороге и постоянно занят, в отличие от вот таких ленивых поездок, где из досуга — только бесконечно пялиться в окно на один и тот же пейзаж.       Дверь за спиной снова грохочет, закрываясь. Вагон полупуст, но в противоположном краю виднеется блондинистая башка Альбатроса. Тот заинтересованно смотрит в окно, будто там не настопиздевшие уже рисовые поля, а демонстрация крутых тачек по последнему слову техники.       Насупившись, Чуя идёт к нему.       Поезд едва ощутимо покачивается и методично пыхтит. Вечно молчаливый Айсмэн как-то обмолвился, что его этот звук успокаивает и помогает уснуть. Накахара бы с ним не согласился.       Чуя плюхается рядом с Альбатросом, проводит ладонью по бархатной изумрудной ткани, которой обиты сидения вагона, и вздыхает. Где-то под рёбрами саднит болью: не сильно, но как-то противно, что ли. Наверное, последствия недавней миссии дают о себе знать. Интересно, куда они едут теперь? Накахара хмурится, осознавая, что понятия не имеет, куда в этот раз его отправил Мори-сан.       — Не надоело? — спрашивает он, поворачиваясь к Альбатросу.       — А что, есть предложения поинтереснее?       Тот вскидывает брови и отрывается, наконец, от созерцания пейзажа. Чуе иррационально хочется вскинуть руку, дотянуться до дурацкой маленькой косички Альбатроса и потянуть. Детский сад какой-то.       — Где остальные?       Накахара вытягивает ноги в проходе и закидывает руки за голову. Если уж от этой скуки никуда не деться, остаётся только попробовать отдохнуть, чего он никогда, впрочем, не умел.       Альбатрос выставляет пятерню и улыбается.       — Пианист с Липпманном раздобыли где-то сёги, так что безуспешно пытаются друг друга обыграть. — Он загибает два пальца. — Айсмэн застрял в вагон-ресторане, когда обнаружил, что у них в меню есть виски. — Альбатрос загибает ещё один палец. — Док наверняка с ним: сидит с физраствором наготове. — Остаётся только один палец, указательный, и он тыкает им в Чую. — А ты со мной. Значит, последним пришёл.       — Ага, — зевает Накахара. Он лезет в карман пиджака и, не найдя там сигарет, разочарованно цокает языком. — Бля… хотя тут, наверное, и нельзя.       — Здесь — можно, — подмигивает Альбатрос.       Он достаёт пачку сигарет и зажигалку из кармана своей уродливой дутой безрукавки и протягивает Чуе, на что тот удивлённо-благодарно кивает.       — Не знал, что ты куришь.       — Для тебя припас.       Накахара усмехается. Хорошо, что Липпманн этого не видит, иначе пришлось бы в очередной раз выслушать лекцию, что из-за своей противной привычки Чуя рискует к тридцати годам остаться с обвисшим морщинистым лицом, или что он там, блядь, говорил… Как будто Чуя в принципе верит, что способен дожить до такого возраста с его-то образом жизни и работой.       Он выдыхает в потолок вагона сизый дым, и боль под рёбрами чуточку отступает. А может, ему только кажется.       — Пиздец странно, — говорит Накахара, пялясь на сигарету.       — Что именно?       — Зачем отправлять нас всех на миссию? — Чуя делает глубокую затяжку, хмурится и смотрит на Альбатроса. Тот выглядит слегка удивлённым, озадаченным. — Разве у Пианиста нет кучи важных дел в штабе? И зачем в команде Айсмэн, ведь… чёрт, — растерянно усмехается он, — я… ты… можешь рассказать, куда мы едем-то вообще? Чувствую себя так, будто меня высоткой по башке огрели — ни хера не помню почему-то.       — О, — лишь выдавливает Альбатрос.       — О? — Чуя тушит сигарету о подошву ботинка и, пару раз беспомощно оглянувшись, кладёт окурок в карман пиджака: он, чёрт возьми, не свинья. — Что, блядь, за «о»?       — Чуя, а где твой билет?       Альбатрос почему-то задаёт совершенно идиотский и бесполезный вопрос. Это начинает нервировать. Чувство неправильности происходящего скребётся где-то на затылке, и Накахара давит в себе желание прихлопнуть это, как противно пищащего комара, севшего на руку.       Вместо того, чтобы огрызнуться, он зачем-то лезет в карманы: сначала в пиджаке, затем во внутренние, в брюках тоже пусто. Нет у него блядского билета. Неужели сейчас важно это, а не то, что он не ебёт, какого чёрта происходит? И, честно говоря, совсем не помнит, как вообще сел на этот поезд.       — У меня его нет, ясно? — фыркает Накахара. — Посеял, может. Какая разница, мы ведь уже едем. Ты на вопрос ответишь?       Альбатрос задумчиво поджимает губы и молчит. Пищание метафорического комара становится почти что оглушающим. И в этот момент в вагон вваливается Док, привычно таща за собой переносную капельницу. Он замирает в проходе, оглядывая Чую с ног до головы.       — Надеялся увидеть тебя здесь дряхлым стариком, — разочарованно говорит Док.       — А?! — взрывается, наконец, Чуя. Он зарывается пальцами в волосы и жмурится, силясь прогнать противный писк из ушных перепонок. — Да что здесь, блядь, происходит?       Смутная догадка мелькает в мозгу и растворяется из-за спутанности сознания. Ого, а это что-то новое. Его будто толкнули в густой и плотный туман и заставили в нём потеряться. Так, дыши, Накахара.       — У него нет билета, — спокойно говорит Альбатрос.       — О-о-о, — многозначительно тянет Док и плюхается на соседнее сидение. — А я уж было подумал…       — Да при чём тут билет?       Писк в ушах резко тихнет, и Чуя выдыхает, всё ещё чувствуя, однако, противное головокружение. Вагон потряхивает всё ощутимее. Куда-то бесследно исчезла та самая пачка сигарет, вручённая Альбатросом, но это сейчас не столь важно.       Альбатрос шарит в кармане жилетки и трясёт перед лицом Чуи какой-то бумажкой. Точно такую же Док достаёт из нагрудного кармана своего неизменного белого халата.       — Этот билет, — говорит он. — Билет в один конец.       Накахара замирает. Точно. Странно вовсе не то, что они с Флагами никогда не участвовали вместе в миссиях и встречались лишь за выпивкой и игрой в бильярд в «Старом свете». Странно другое. Он ведь уже давно их похоронил.       — Бред какой-то, — шипит Чуя, потирая всё сильнее и сильнее ноющую точку под рёбрами. — Я что, типа, умер? Если так, тогда и этот придурок тоже должен быть тут с этим вашим блядским билетом.       Док поджимает губы и трёт подбородок, глядя на Альбатроса. Они словно молчаливо общаются взглядами, прежде чем Док говорит:       — Дазая здесь никогда не было.       — Не может быть, — уверенно отвечает Чуя.       Ему хочется сказать, что Дазай исчез одним днём, и в мафии о нём просто перестали говорить. Ему хочется сказать, что он выпил лучшую бутылку вина из своей коллекции, убеждая себя, будто празднует эту смерть. Ему хочется сказать, что потом он разбил бутылку о стену и один-единственный раз позвонил по старому, выученному наизусть номеру, чтобы услышать: тот больше не обслуживается. Этого сполна хватило для веры в смерть Дазая Осаму, ведь ублюдок так отчаянно её искал и наконец-то нашёл.       Альбатрос открывает рот, чтобы что-то сказать, но испуганно замирает, когда по стенам вагона ползут всполохи электричества. Поезд трясёт всё сильнее. Фонари на потолке и стенах начинают мигать, как в дешёвых ужастиках, и Док спокойно произносит:       — М-м-м. Кто-то там очень сильно хочет, чтобы ты жил.       Туман в голове становится плотнее, а образы улыбающегося Альбатроса и уверенного в своих словах Дока расплываются перед глазами. Дышать почему-то всё тяжелее.       — Но я ведь, сука, даже не поговорил с остальными! — шипит Чуя, разочарованно впечатывая кулак в обивку сидения. Ему приходится крепко ухватиться за спинку, чтобы не вылететь башкой вперёд в проход — так сильно трясёт вагон.       — Успеешь ещё. Никуда мы не денемся, — отвечает Альбатрос.       Его голос эхом звучит в ушах, а затем возвращается противный писк, и Чуе кажется, будто он куда-то падает. Очень долго, почти как блядская Алиса в нору, только вот ему парадоксально не хочется возвращаться туда, куда он — знает — в итоге попадёт.       Он рвано хватает ртом воздух. Тот самый писк перестаёт быть однородным и становится прерывистым, будто кто-то методично отбивает по радиотелеграфу сообщение на азбуке Морзе. Пахнет стерильностью. А ещё медикаментами. Очень яркий белый свет бьёт в глаза, и режет по радужке так сильно, что Накахара непроизвольно щурится. Закрывает веки и разочарованно понимает: он снова куда-то падает.       — Накахара-сан… Очнулся!

***

      Чуя привычно смахивает невидимые пылинки с плеч и выпрямляет спину, прежде чем толкнуть массивные двери кабинета, где его уже ждёт босс. Охранники покорно отступают в стороны, чтобы чуть позже снова занять свой непрерывный дозор.       В кабинете Мори пахнет чаем и — удивительно — конфетами. Чуя стреляет взглядом в журнальный столик, где перед Элис стоят горы сладостей, на которые она решительно не обращает никакого внимания. Теперь понятно.       Он останавливается перед столом, кланяется, снимает шляпу и ждёт. Уже не терпится приступить, наконец, к делам, ведь он жутко заебался лежать сначала в лазарете мафии, а потом у себя дома, когда босс ультимативно отправил его в отпуск. Но перед тем, как Чуя откроет двери своего кабинета и вновь примется за обязанности, должен предстать перед Мори, чтобы тот убедился сам: его исполнитель жив, здоров и действительно готов вернуться к работе.       Огай цепко оглядывает Чую с ног до головы, и от этого взгляда всегда хочется укрыться или по крайней мере поёжиться, но Накахара терпит. Когда вокруг глаз Мори появляются едва заметные морщинки от улыбки, Чуя расслабляется, и кончик его рта дёргается вверх.       — Я очень рад, что ты встал на ноги, Чуя-кун.       — Я тоже рад вернуться, босс, — кивает Чуя.       — В следующий раз, когда надумаешь геройствовать на миссии, попробуй менее самоубийственный способ, — серьёзно говорит Мори, но вмиг возвращается к своему привычному, едва заинтересованному тону. — И, ради бога, выбери себе уже преемника. Во второй раз мои врачи могут не успеть вытащить тебя с того света.       Огай лениво машет кистью, давая понять: разговор окончен. Чуя вновь кланяется и быстрым шагом устремляется к выходу из кабинета, однако отчего-то задерживается у двери. Колеблется, но всё равно поворачивается к боссу, напарываясь на вопросительный взмах бровей.       — Могу я задать вопрос?       — Конечно, — отзывается Мори.       — Он жив, верно?       Огай понимающе отводит взгляд, размещая подбородок на сложенных в замок ладонях.       — Я не думаю, что тебе нужен мой ответ.       Осмелев, Чуя задаёт ещё один вопрос:       — Почему вы не сказали?       — Ты никогда не спрашивал, — пожимает плечами Мори.       Справедливо.       Накахара кивает и, ещё раз коротко поклонившись, покидает кабинет. Медленно бредя к лифту, он складывает руки в карманы брюк и вновь и вновь проигрывает в голове это «ты никогда не спрашивал». Сухо, правдиво, в точку.       Наверное, он просто по-глупому боялся узнать, что Дазай всего лишь съебался, не оставив ни единого следа и даже не попрощавшись. Смерть и та выглядела бы порядочнее.       За те недели, что Накахара проминал больничную койку и позже — кровать в своём пентхаусе, он успел пройти все стадии принятия неизбежного. Остались лишь тупое раздражение на Дазая и… крохотная искра облегчения.       В конце концов, какой бы сволочью Осаму ни был, Чуя вовсе не желал, чтобы и он получил свой заветный билет в один конец.