the tale of reckless love

      Когда это случилось в первый раз, Дазай уже не помнит. Помнит лишь, что ледяной дождь хлестал как из ведра, затекая под ворот потрёпанного тренча, пока он заносил правую ногу над крышей. Воющие сирены, шум моторов и городской ночной гам приносили какое-то извращённое удовлетворение, присущее отчаявшемуся человеку, уверенному: скоро это прекратится.       Один удар сердца, и всё должно было быть кончено. Больше не тело, а неопознанная масса из костей и крови, растекающейся по асфальту. Как удачно, что идёт дождь — коммунальщикам, наверное, даже не придётся смывать с тротуара раскуроченные мозги в ливнёвку.       Не сказать, что он не боялся. Боялся, конечно, но не смерти, нет. Боли. Боль — единственное, что Осаму был не в состоянии выносить. Ни физическую, ни душевную. Он знал: однажды это приведёт его именно сюда.       Чего Дазай вовсе не ожидал, так это того, как его хрупкое, разваливающееся на части тело с невероятной силой оттолкнут к стене. После боли наступила блаженная пустота, растекающаяся по венам с каждым глотком и хлюпом врезающихся в плоть шеи клыков. Провал за провалом. Он обнаружил себя с утра на той же крыше, когда яркое солнце мерзко припекало на редких голых участках кожи. Тренч стал ещё более мятым, потрёпанным и пыльным от лежания на жёсткой крыше. Всё тело ломило болью.       Позже, прикасаясь подушечками пальцев к следам запёкшейся крови на шее, он морщился от вспышек смазанных воспоминаний. Запах дождя, кожи и табака. Скрип кожаных перчаток в попытке перехватить горло покрепче. Щекочущие лицо мягкие кудри, цвета которых он — хоть убей — не помнит, но очень противоречиво хочет увидеть вновь. Низкий стон удовольствия прямо в ухо. Шорох собственной одежды по стене, всплеск лужи под ногами. Снова провал.       Почему он… это его не убило?       В попытке найти ответ он каждую ночь поднимается на ту же крышу, раз за разом пытается спрыгнуть и терпит поражение, а затем проваливается в блаженную пустоту, позволяя этому… чем бы оно ни было… пить свою кровь.       Это сладкое ощущение небытия вызывает привыкание, и, кажется, оно оборачивается обоюдным, когда Дазай, осмелившись, однажды прикасается, наконец, к этим кудрям. Зарывается в волосы на затылке, притягивает ближе, вжимает в свою шею, словно бы говоря: «Ну же, давай, закончи то, что ты начал».       Я всё равно добьюсь своего, разве ты не понимаешь?       Оно с задушенным стоном и влажным чмоком отрывается от шеи, облизывает собственные окровавленные клыки и поднимает глаза. В них Осаму видит отражение собственной жажды смерти, переливающееся с лазурной похотью и нечеловеческим желанием обладать. Холодная, бледная, почти мертвенная красота.       Он чувствует дрожь в коленях — то ли из-за слабости от кровопотери, то ли из-за того, как на него смотрит это чудовище. Его Дазай тоже не боится.       — Допьёшь до конца? — спрашивает он, и голос предательски хрипит от долгого молчания. Дрожащая ухмылка рассекает губы, когда Осаму предпринимает попытку пошутить: — Или трубочку принести?       Ладонь во влажной от дождя кожаной перчатке обхватывает подбородок крепко, сжимает.       — На кой чёрт ты так хочешь сдохнуть? — спрашивает оно.       Дазай заворожённо наблюдает, как красиво дёргается в наигранном отвращении верхняя губа. На ней всё ещё виднеются алые пятна, и Осаму, не отдавая себе отчёта, дёргается вперёд, чтобы попробовать на вкус. Но его припечатывают к стене, и лопатки ноют. Он почти готов скулить в мольбе, чтобы эти чёртовы клыки снова припали к шее и подарили забытье.       — Отвечай, — шипят в ухо.       Кончик горячего языка слизывает струйку крови с шеи, и Дазай задыхается, когда его окутывает металлическим запахом.       Зачем? Зачем? Зачемзачемзачемзачемзачемзачемзачемзачемзачем.       Он никогда не задавался этим вопросом в самом деле. Это желание всегда маячило где-то поблизости с базовыми потребностями блядской цветной пирамиды. С самого рождения, когда нейроны, нейромедиаторы и импульсы в мозгу стали формировать осознанные мысли и чувства.       — А на кой чёрт продолжать жить? — честно спрашивает он, так и не найдясь с ответом.       Оно хмурится. Совсем по-человечески так, даже складка между бровями образуется. Так легко обмануться, если забыть о клыках, прокусывающих кожу без усилий. Плечами жмёт.       — Ладно.       Дазай ждёт, когда из него продолжат высасывать опостылевшую жизнь капля за каплей, но этого не происходит.       Одно всё же удаётся: узнать, какова на вкус собственная кровь, слизанная с губ монстра. Ничего особенного, в общем-то. Солёно, терпко. А вот чужой язык, толкающийся в рот, гораздо интереснее. Вызывает давно позабытый, похороненный ещё в зародыше уже мёртвой души трепет.       Оно почти заботливо прячет клыки, чтобы не поцарапать, и Дазай разочарованно стонет — сам не знает, отчего. Хватается за плечи, влажные от дождя волосы, удивлённо хмыкает, когда касается ладонями кожи щёк — и вовсе не холодные, а очень даже тёплые. Он вообще весь какой-то тёплый, пышащий и живой. Даром что мёртвый.       Осаму почти забывается в этих настойчивых поцелуях, стекающих с подбородка, когда вновь чувствует прокусывающие шею клыки. Он вздрагивает и закатывает глаза, когда те вонзаются в кожу чуть ниже ключиц.       Ему кажется, будто он бредит, когда всё вокруг плывёт и проваливается во тьму. Где-то в очертаниях этой черноты ему видится желанный свет в конце тоннеля, почти как в пошлой прозе, только вот он желтит грязными фарами ревущего поезда. С места не сдвинуться — только раскинуть руки в стороны и разлететься ошметками тела по перрону, заставляя очевидцев зажимать рты ладонями в порыве сдержать рвотный рефлекс и ужас. Даже никаких воспоминаний о жизни, проносящихся перед глазами, как на фотоплёнке. Ску-ка.       Ещё немного. Дазай к этому готов. Он закрывает глаза, и…

***

      …никакой свет в них не бьёт, но режет так, будто под веки насыпали металлических опилок. Дазай пытается пошевелить кончиками пальцев и слышит грохот в ушах. Он обхватывает голову руками в попытке спрятаться от этого шума, но становится только хуже. Словно все звуки вокруг выкрутили на сто процентов. Простыня под ним незнакомо пахнет и странно скользит. Столько запахов. В ушах набатом бьётся лишь один сердечный ритм, смешанный с дыханием, но Осаму знает: они принадлежат не ему.       Неужели… неужели жив?       — Не дёргайся, хуже будет, — гремит по перепонкам, и Дазай щурится, сжимается в клубок на незнакомой кровати. Ему бы на атомы разорваться да не получается. Ещё один шорох стократно усиливается в голове, а приближающиеся шаги разрывают череп на мелкие кусочки. — Иди сюда. Ты же хотел умереть.       Дазай выглядывает из-под прижатых к лицу пальцев: на край кровати присаживается он. В тусклом свете лампы, не при ночных огнях крыши, эти кудри отливают медным. Всё те же красивые черты лица, всё та же мертвенно-бледная кожа. Осаму фокусируется на бьющейся жилке в районе сонной артерии. Он будто бы физически чувствует, как качается кровь, как пульсирует под кожей манящее тепло. Дазай сглатывает скопившуюся во рту слюну и шипит, когда чувствует резкую боль в дёснах.       — Т-с-с… — Его гладят по спине мягко и понимающе. — Ты привыкнешь.       «К чему?» — хочет спросить он, но не успевает. Жажда крови пеленой скатывается на глаза. Дазай чувствует, как под клыками — его клыками — рвётся чужая кожа. А затем — блаженная пустота, стекающая по глотке густотой и сладостью.       Он обнаруживает себя верхом на этом мужчине, которого прижал к, как оказалось, чёрным шёлковым простыням, своим телом. Осаму чувствует, как по подбородку течёт кровь, и слизывает остатки языком с губ. Ощущает, как его тянут за волосы на затылке, с силой оттаскивая от искусанной в клочья шеи. Неужели это сделал он?       Звуки постепенно приходят в норму. Он перестаёт слышать биение чужого сердца и шорох дыхания. Прямо на его глазах раскуроченная шея затягивается шрамами.       — К этому, — отвечают на немой вопрос с ухмылкой.       Дазай больше не может называть его чудовищем. Он глупо хлопает глазами, понимая, что даже не знает имени. Наверняка у него оно есть.       — Я просил не этого.       Осаму, не зная, куда себя деть, вытирает рот от остатков крови рукавом некогда белой рубашки.       — Технически ты мёртв. — На его талию ложатся тёплые ладони, уже без кожаных перчаток, и заставляют вжаться бёдрами в чужой пах, срывая с губ стон удивления. — В следующий раз формулируй запросы чётче.       — Я превращу твою жизнь в кошмар, — шипит Дазай, склоняясь почти вплотную к наглой, но невероятно красивой и притягательной ухмылке. — Ты пожалеешь, что не убил меня.       — Приятно, наконец, познакомиться, — вторит горячий шёпот в губы Осаму. — Я Чуя.       Проклятый Чуя манит, как на привязи, и Дазай подчиняется: впивается в губы, податливо вжимается в пах и даёт обвить свою поясницу ногами, растворяясь в его запахе из дождя, кожи и табака.       Вероятно, теперь у него впереди целая вечность, чтобы придумать самую изощрённую месть и вновь попытаться найти свою смерть уже во второй раз. Но это пока что подождёт.