the tale of reckless love

      Жить с Дазаем в одной квартире — это каждое утро быть готовым к чему, блядь, угодно. Будь то заляпанный кровью дорожный знак, вырванный из бетона с корнем и прислонённый к двери в ванную. Или испачканный в копоти белый кухонный гарнитур после попыток сварить краба. Ну, или, например, клетка с живыми цыплятами посреди гостиной…       Дазай ещё долго потом шутил, что они — единственные на свете существа, что могли посчитать Чую своей мамочкой.       В общем, да, бывало всякое.       Так что Накахара вовсе не обращает внимания на слегка странное поведение Осаму с утра. Всего лишь мысленно готовится к какой-нибудь раздражающей хуйне, вроде разделанного трупа на кухонном островке или спизженного откуда-то младенца. У него всегда есть план, как разрулить любую припиздь Осаму — годами научен.       — Чуя, неужели ты не хочешь с утра как следует умыться? Ну или зубы почистить — вдруг собачий корм между них застрял?       Дазай приваливается плечом к дверному косяку на входе в кухню и раздражающе топает пяткой по полу.       — Пока я не выпью кофе, не сдвинусь с места, — хрипит всё ещё шероховатым после сна голосом Чуя. — Ты либо съёбываешься с дороги, либо будешь свои зубы с кафеля в ванной собирать.       — Это абсолютно не гигиенично! — бормочет тот понуро, но всё же отступает в сторону и пропускает Накахару на кухню.       — Да мне похуй, — отрезает Чуя.       Пока шумит кофемашина, а чашка наполняется ароматным капучино, Накахара проверяет уведомления на телефоне. Дазай наворачивает круги вокруг него и бросает нетерпеливые взгляды, пока он пробегается по рабочей почте в поисках особо срочных вестей. Кажется, сегодня утром он никому вот прям сейчас не нужен, и это радует.       Сделав первый глоток долгожданного капучино, Чуя слышит раздражающее над ухом:       — Ты закончил?       — Ты чё доебался до меня? — огрызается он.       Чашка со звоном приземляется на стол.       — Переживаю за твоё здоровье, только и всего… — Дазай чешет затылок и отходит к островку, опираясь поясницей на столешницу. — А ещё есть деловая репутация в мафии. Вот представь: позвонит тебе Мори со словами: «Чуя-кун, ты срочно нужен мне в штабе», а ты понесёшься к нему на ковёр не умытый и с вонью изо рта. Представляешь, что о тебе подчинённые скажут?       Чуя выгибает бровь, так и не донеся чашку до рта.       — Ты что, башкой ударился, блядь?       — Просто озвучиваю варианты!       Осаму жмёт плечами и отворачивается к окну.       — То есть в ванной меня не ждёт гниющий труп, рожающая кошка или ещё какая-нибудь хуйня?       Накахара складывает руки на груди и сверлит Дазая взглядом.       — Не-е-ет, — мотает головой Осаму, поджав губы, чтобы выглядеть более убедительно.       — Ладно.       Чуя опрокидывает остатки кофе и лениво идёт в спальню, упорно игнорируя ванну, чтобы досадить Дазаю. Тот семенит следом и недовольно пыхтит, пока Накахара неспешно перебирает кончиками пальцев края висящих в гардеробной рубашек, думает, какой костюм хочет надеть сегодня и рассматривает свою коллекцию чокеров, выбирая между классической пряжкой и чем-то более дерзким с блестящими заклёпками.       — В твоём рту с отвратительной скоростью размножаются бактерии, чиби. Я бы ни в коем случае не стал тебя целовать.       — Вот и славно, — отвечает Чуя, прикладывая рубашку к костюму-тройке. Идеально.       — Что это зна… — обиженно-возмущённый тон Дазая тонет за захлопнутой перед его носом дверью гардеробной, когда Накахара направляется на балкон, чтобы выкурить первую за день сигарету.       Пока лёгкие наполняются дымом, а голова — приятным кружением, Осаму бубнит что-то про «отвратительного чиби, который всё портит», и Чуя ехидно посмеивается про себя от осознания, что если не сорвал, так хотя бы отсрочил очередную дазайскую пакость.       В кармане пижамных штанов раздаётся звонок, и он тут же берёт трубку, ведь на том конце провода босс. Накахара наскоро тушит сигарету в пепельнице и расхаживает по балкону, «угукая» и кивая так сосредоточенно, будто Мори и впрямь может его видеть.       Дазай громко топает ногой, стоя в проходе и не спуская с Чуи глаз. Терпение — вовсе не его конёк.       Когда разговор заканчивается, а срочное поручение, данное Огаем, занимает все мысли, Накахара проходит мимо задыхающегося от возмущения Дазая в спальню.       — Чиби вовсе…       — Дазай, мне некогда, — бескомпромиссно обрывает его начавшуюся тираду хмурый и уже с утра разозлённый работой Чуя. — Сейчас не до всякой херни.       Накахара ожидает, что придётся снова отбиваться, слушать нытьё и жалобы, но… этого не происходит. Дазай тихо и молча покидает спальню, будто это не он всё утро ебал Чуе мозги.       Чуя же жмёт плечами и отмахивается от непрошеных мыслей.       Он начинает заниматься сборами: быстро приглаживает волосы, путается в штанинах заранее подготовленного костюма, воюет с рубашкой, но позже вспоминает: и правда ведь, стоило бы умыться и почистить, наконец, зубы.       Проходя через кухню в ванную, краем глаза замечает, как Осаму за островком отрешённо и шумно помешивает ложечкой кофе в своей кружке. Этот звук всегда раздражал, и сегодняшнее утро не становится исключением. Чуя сжимает зубы, жутко раздражённый утренней спешкой и плохими новостями с работы, залетает в ванную и замирает перед зеркалом над раковиной.       На нём выведенная чёрт знает откуда взявшейся красной помадой красуется надпись:

«С годовщиной, самый крошечный партнёр в мире!!!

P. S. Включи мозги, чиби! Сурибачи (´ ꒳ `)»

      Чуя хмурится, хватается за телефон, смотрит на дату. Жмурится и несильно впечатывает кулак в блядскую раковину — скорее, от досады и стыда, нежели от злости. Он чистит зубы, умывается и снова и снова перечитывает написанное на зеркале, вспоминая тот день, от которого Дазай зачем-то вёл отсчёт.       Они тогда поспорили, в какой из мусорных контейнеров влетел Осаму, когда Чуя в день их первой встречи от души намял ему бока. Бродили по старому, едва живому и кишащему бездомными району и зачем-то искали то самое место. Потом Дазай спизданул какую-то херню, что, конечно же, разозлило Чую до чёртиков. А затем сказал фразу, что надолго отпечаталась в сознании заходящимся сердцебиением и горящими щеками:       «Я скучал по тому, как твоя человечность заставляла меня чувствовать себя живым».       Вкус того, самого первого и самого волнительного поцелуя после, он помнит до сих пор. Накахара сплёвывает горчащую зубную пасту в раковину.       «Сейчас не до всякой херни».       Выходит из ванной и понуро плетётся к Осаму, что, кажется, ссутулился при его появлении ещё сильнее. Чуя чувствует себя самым отвратительным чмом и уродом, когда подходит к Дазаю со спины и слабо прикасается ладонями, будто не имеет на это права.       Осаму вздрагивает, но не уходит. Только ложка в чашке перестаёт раздражающе шкрябать по стенке.       — Я идиот, — шепчет Чуя во вздымающуюся от дыхания спину. — Это никакая не херня.       — Чуя прав, — тихо отзывается Осаму. — Он и правда идиот.       Накахара крутит барный стул, на котором сидит Дазай, и поворачивает его к себе лицом. Осаму недовольно поджимает губы и косит взгляд, лишь бы не смотреть в глаза. Бесит.       Чуя берёт его руки в ладони и сжимает вечно холодные пальцы, обдавая те тёплым дыханием. Глаза Дазая слегка расширяются, но он всё продолжает упрямо смотреть в сторону. Накахара устало вздыхает и упирается лбом в его костлявое плечо, шепча:       — Я тоже скучал. И до сих пор скучаю — каждый сраный день, стоит мне выйти за дверь.       С губ срывается облегчённый вздох, когда Осаму тянется к макушке, легко проводит ладонью по волосам и наматывает рыжий локон на палец. Что ж, наверное, это можно считать чем-то вроде прощения?       — Чуи опять не будет допоздна? — ворчливо спрашивает Дазай, притягивая его за плечи к себе.       Чуя утыкается носом в ямку между шеей и плечом, делает вдох и чувствует, как щекочется горький, едва ощутимый запах бинтов, что снял Осаму.       — Наверное, кое-что я всё-таки смогу делегировать, — неуверенно отвечает Накахара, мысленно раскидывая задачи по подчинённым. — Не всем выдают зарплату за просиживание штанов в офисе, знаешь ли.       Он почти видит, как Дазай слабо, но довольно улыбается, уткнувшись кончиком носа в макушку. Чуе даже не нужно разрывать объятия, чтобы знать наверняка.       — Мне должны платить уже за то, что эта милая мордашка появляется в Агентстве, — расслабленно бормочет Осаму. — Нужно попросить прибавку у директора, а то мой скромный вклад в общий бюджет здорово бьёт по самолюбию.       — Твой скромный вклад в виде крабовых консервов, мотков бинтов и мерзкого растворимого кофе никогда не станет равнозначен моему, болван, — с улыбкой отвечает Чуя и отрывается от шеи Дазая, только чтобы поцеловать в губы и затем в них же и прошептать: — Тебе всё равно на это плевать. Как и мне.       Осаму комично открывает рот, чтобы возразить, но Накахара не даёт ему сказать и слова, вовлекая в мягкий ленивый поцелуй, за которым никто из них не слышит, как отчаянно разрывается вибрацией телефон Чуи, оставленный на раковине в ванной.