the tale of reckless love

      Чуя никогда не думала, что сможет посмотреть на лохматое угловатое чучело, что лишь изредка зовёт напарницей, как-то по-другому.       Она слишком ненадёжна, слишком свободолюбива, непостоянна и… непонятна. Это непонятно, подобно желудочному соку, разъедало объедки из всегда не вовремя вспыхивающих чувств. Эти чувства ощущались ярко, но скоротечно — если бы кто-то попросил их описать, Чуя бы, наверное, не смогла. Самое близкое по ощущениям: чувство падения сердца за секунду до того, как оборвётся канат над бездной.       Если продолжать ассоциативный ряд из телесных метафор, порой присутствие Осаму ощущалось, как открытая язва в желудке. Иногда она не беспокоит, и ты почти чувствуешь себя нормальным, счастливым человеком, но периодически из-за почерневшего взгляда мертвецки пустых глаз или разрезающего артерию острого слова хотелось выблевать внутренности от боли.       Однако если бы всё было так однозначно, Чуя Накахара не нашла бы себя в столь унизительном положении: сидя в баре, глотая вяжущее на языке вино и пьяно покручивая в руке зажигалку, что из раза в раз с грохотом падала на дубовую столешницу прямо перед барменом.       Попивающие рядом свои ебучие виски и джины посетители хмурились и периодически вздрагивали от надоедающего звука, поглядывая на эту странную девушку, но что-то в её взгляде — кое-что режущее, едкое — не позволяло подойти и сделать замечание вслух. Ощутимое чувство опасности, инстинкт самосохранения? Чёрт его разберёт.       А Чуя продолжала пьяно воспроизводить в еле соображающей башке вихрящиеся воспоминания о ней. Потому что, сука, всё, о чём она могла в последние — дни? Месяцы? — думать, было лишь о ней. От этого волнительная тошнота подкатывала к горлу, а ладони под скользкими перчатками, из-за которых не удавалось удержать в руке сраную зажигалку, покрывались липкой плёнкой.       Говорят, будто любовь опьяняет. Ещё говорят, что благодаря ей люди чувствуют себя лучше, а Чуя так ни хуя не думает. На миссиях она отвлекается и следит за обманчиво-хрупкими плечами, что впечатываются со всего размаха от взрыва в стену. И хочется стереть эту ёбаную стену в бетонную крошку, потому что из-за неё ей больно. Из-за неё Осаму морщится, а позже скрывает разодранную в кровь спину — бинты вовсе не помогают её впитывать, на белой рубашке проступает ярко-красное пятно.       Чуя должна взять Дазай за шкирку и притащить к боссу, несмотря на раны и неровно-прерывающееся дыхание от каждого хромающего шага этой идиотки без чувства самосохранения. Но она медлит. В кабинете рваными движениями стягивает с вяло сопротивляющейся Осаму подкопчённый огнём пиджак, следом летит грязная и испачканная в крови рубашка. Дазай остаётся закутанной в своих чёртовых бинтах по пояс, но Чуя прекрасно видит не только пятна крови на спине, но и силуэт, что напарница часто прячет под мешковатой одеждой.       Накахара уводит взгляд, зачем-то зло пинает кучу грязных вещей на полу, а Осаму от резкого шороха устало вздрагивает. Она потеряла много крови. Нужно взять себя в руки.       — Не дёргайся, — шипит Чуя сквозь зубы. — Я обработаю. А потом ты поднимешь свою тощую задницу и пойдёшь со мной к боссу.       Осаму морщится от прикосновения холодных пальцев без перчаток к узелку бинтов на шее. Видимо, сил спорить у неё нет — тем лучше, меньше станет выёбываться. Слой за слоем марля становится тоньше, и Накахара ощущает, как пересыхает во рту. С каждой отмотанной полоской на пол в маленькую кучку грязных бинтов по кусочку сыпется и её уверенность, точно старая штукатурка с потрёпанной стены.       — Тощая? — спрашивает Осаму, хрипло усмехаясь. Ранена, а всё равно продолжает исполнять. — Любишь посочнее?       — Завали ебало, — чеканит Чуя.       Хочется звучать уверенней, однако голос предательски срывается на полувздох-полушёпот, когда она стаскивает последнюю полоску бинта с живота и бросает взгляд на светлую, совсем не тронутую солнечными лучами кожу. То тут, то там бугорками на ней проступают старые затянувшиеся шрамы, и Накахара давит в себе порыв дотронуться.       Дазай слегка поворачивается, чуя опускает глаза, но успевает заметить очертания небольшой аккуратной груди с затвердевшими — конечно, от холода кабинета — сосками.       Она сжимает кулаки и шагает к аптечке. Осаму, словно вовсе не стесняется своей наготы, внимательно следит за подрагивающими руками, из которых неуклюже выпадают какие-то баночки с таблетками, не теми мазями, жгутами и прочей ненужной хренью.       — Помочь? — скучающе спрашивает Дазай.       — Нет, — слишком резко отвечает Чуя. Она хватает свежие бинты, антисептик, пинцет и всё, что может пригодиться, в охапку.       Собирается с мыслями, разглядывая инструменты на столе. Пауза нужна не для того, чтобы вспомнить, как обрабатывать раны — это Чуя способна сделать и с закрытыми глазами. Она нужна, чтобы набраться смелости и поднять взгляд.       Осаму отворачивается, будто чувствует, что так сейчас правильно. Чуя берёт пинцет, чтобы вытащить частички камней, стекла и чёрт знает чего ещё из ран на спине. Голые молочные плечи в свете луны сильно отвлекают от задачи, как и тонкие каштановые завитки у основания шеи. Как и прядь, что выбилась из того ужаса, который Осаму называет своей причёской. Чуя хочет прикоснуться и смахнуть эту прядь за плечо, но почему-то дует на неё и заворожённо следит, как кожа моментально покрывается мурашками.       Они синхронно выдыхают, и Накахара со звоном, отдающимся эхом в пустом кабинете, бросает в железный лоток пинцет.       — Ты так и не ответила, — спустя время тихо говорит Дазай, пока Чуя старается поскорее обработать рану и замотать эту идиотку обратно в бинты.       — Что? — переспрашивает Накахара.       — Не любишь тощие задницы?       Чуя матерится под нос, ведь этот тупой вопрос застаёт врасплох, пока она, максимально пытаясь не касаться кожи, закутывает в бинты область груди. Осаму, закинув руки за голову, не мешает и даже не ёрзает на месте, как это обычно бывает.       — Тебя ебёт, какие задницы мне нравятся? — отмахивается Чуя.       Она обматывает бинт вокруг шеи и завязывает сзади узелок — вышло не так ловко, как у Дазай, но она и правда зачем-то постаралась сделать это так, как привычно Осаму. Надо было просто бросить её тут истекать кровью, думает Чуя, вытирая руки влажными салфетками.       — Какая же Чуя всё-таки хабалка, — морщит нос Осаму и тянется к куче грязной одежды, валяющейся на полу.       Накахара шлёпает её по плечу, и та издаёт ужасно жалкий писк. Это почти смешно, однако Чуя отчего-то жутко злится и не может оценить по достоинству этот странный звук.       — Возьми чистую рубашку, дубина! — Чуя раздражённо тычет на шкаф в углу кабинета.       — Там только вещи Чуи, — поджимает губы Осаму. — Её крошечная рубашка едва прикроет мой пупок.       — Для отчёта боссу достаточно, — машет рукой на неё Накахара, собираясь покинуть кабинет и оставить Дазай в одиночестве. Но задерживается в приоткрытой двери и бросает через плечо: — И да, твои сиськи настолько малы, что моя рубашка будет в самый раз.       Она захлопывает за спиной дверь, слыша недовольный пыхтёж поражённой такой наглостью Осаму. И прислоняется к ней затылком, прислушиваясь к тихому скрипу дверцы шкафа и шороху одежды.       — Чуя не только хабалка, но ещё и пьяница, — слышится ленивое сбоку.       Накахара поворачивает затуманенный алкоголем взгляд и замечает Дазай за соседним стулом у бара. И когда она успела туда сесть? Чуя так задумалась о дерьме, в котором погрязла по уши, что даже не заметила. Хороша исполнительница, блядь, ничего не скажешь.       — Чё ты приперлась? — лепечет она и машет бармену, чтобы повторил.       — Виски со льдом, пожалуйста, — очаровательно улыбается ему же Осаму. — За счёт вот этой хмурой рыжей барышни.       — Идиотка, — выплёвывает Накахара лениво, даже не в силах придумать оскорбление позаковыристее.       Она сдувает мешающую чёлку перед глазами, но непослушная кудряшка то и дело возвращается на место. Чуя хмурится, сжимает зубы. Ладони под перчатками вновь липкие, а зажигалка снова неуклюже падает на столешницу и предательски соскальзывает на пол.       Совсем близко раздаётся полуласковый смешок, и Накахара вздрагивает, а потом и вовсе замирает, когда холодные пальцы аккуратно заправляют мешающую рыжую кудряшку за ухо.       — Спасибо, — шепчет еле слышно в тихом гуле бара Дазай.       Чуя с трудом поворачивается в её сторону и натыкается взглядом на знакомый изумрудный камень на пуговице рукава рубашки, выглядывающей из-под чёрного пальто. Её рубашки. Дазай всё ещё носит её рубашку?       Осаму замечает взгляд и невинно хмыкает в принесённый барменом рокс с виски.       — У тебя что, совсем одежды нет? — произносит первое, что приходит в голову, Накахара.       — Глупость какая. — Дазай с нежной улыбкой тычет кончиком пальца в плавающий в окружении виски кусок льда. — Мне просто нравится красть то, что принадлежит Чуе.