the tale of reckless love

      — …и можно, пожалуйста, убрать орехи из салата? — Чуя протягивает официанту меню и очаровательно улыбается. Дазай чувствует, как внутри ворочается что-то неповоротливое и крайне уродливое. Эта тварь всегда скалится и высовывает морду, когда Накахара демонстрирует такую улыбку кому-то ещё, кто не Осаму. — Аллергия, — добавляет он и тянется к ножке бокала.       — Конечно, — кланяется безымянный официант и элегантным движением кисти убирает меню подмышку, так же элегантно и бесшумно исчезая в полумраке ресторана.       — Аллергия? — вскидывает бровь Дазай.       — Что, впервые слышишь это слово, придурок?       Перемена в тембре и подборе лексики одновременно смешит и заставляет собственническую сволочь внутри пятиться обратно в небытие. По крайней мере, с ним Чуя может быть самим собой. Это гораздо ценнее.       — Как-то не вяжется в голове образ бомбы замедленного действия, способной уничтожить всю Йокогаму по щелчку пальца, с обыкновенной, я бы даже сказал крайне банальной особенностью организма.       — Ты только что сказал, что у меня скучная аллергия?       Чуя фыркает в бокал и делает глоток. Дазай продолжает лениво копаться в остатках краба на тарелке и наблюдает за своим… напарником? Уже давно нет. Уже давно чем-то большим по сравнению с заурядным набором слогов и звуков. Что же такое это нечто, Осаму не знает. Хотя нет, снова ложь. Знает, однако давать названия не хочет.       — Интересно, сколько денег можно выручить, если продать конкурентам Портовой мафии информацию, что правая рука босса может помереть от отёка Квинке? — Дазай привычно игнорирует вопрос, а Чуя привычно скалится. — Почему ты не говорил об этом раньше?       — Как раз поэтому, идиот.       Осаму обидчиво поджимает губы и запускает руку во внутренний карман тренча, чтобы на ощупь найти маленькую записную книжку, что всегда таскает с собой. Увидев блокнот, Накахара моментально теряет интерес к вину в бокале и даже подаётся вперёд, чтобы разглядеть, что в этот раз туда запишет Дазай.       Осаму усмехается и нарочно откидывается на спинку уютного кресла, закидывает ногу на ногу и размещает записную книжку на колене — так, чтобы Чуя со своего места ничего не разглядел.       Это неимоверно веселит. Чуя до скрежета зубов ненавидит чего-то не знать, но слишком горд, чтобы просто попросить посмотреть. Губы Дазая расплываются в ехидной улыбке, когда он слышит недовольное сопение.       В такие моменты Накахара выглядит точно обиженный и крайне растерянный мопс, у которого из-под носа утащили ну очень соблазнительную косточку. А ещё напоминает неуёмного клиента, которого до смерти интересует, что же там пишет в своём блокноте психотерапевт после тирады, обычно начинающейся с: «Когда мне было десять…»       В общем, зрелище неимоверно развлекательное.       — Какого хрена ты там строчишь опять? — не выдерживает Чуя.       — Не твоё дело, Чиби, — отрезает Осаму.       Он лукаво покусывает кончик шариковой ручки, что стащил со стола Куникиды. Доппо как раз прикупил новую пачку — теперь Дазай просто обязан обкусать и обслюнявить все кончики ручек и так до бесконечности, пока у детектива не появится дыра в бюджете размером с Марианскую впадину.       Ах, да. Чуя. Орехи.       — Ты что, продолжаешь написывать эти дурацкие тома со способами моего убийства? Сколько их там уже, двадцать…       — …уже двадцать девять, — поправляет Осаму, — и нет. У тебя мания величия, если ты считаешь, что меня так сильно интересует твоя крохотная персона. Может, я записываю какие-нибудь умные мысли, чтобы перед самоубийством издать мемуары о своей жизни, в твою глупую голову не приходило?       Сделав запись, Дазай помпезно захлопывает записную книжку и очень медленно, показательно и лениво запихивает её обратно во внутренний карман тренча. Чуя глазами хищника следит за этой вещицей, а затем хмыкает с напускным и очень неумело сыгранным безразличием.       — Плевать.       — Врёшь, — усмехается Осаму. Он делает глоток виски и морщится: лёд в роксе почти растаял, пока Дазай увлечённо ловил каждое слово и жест Накахары, по которым — стыдно признаться, но самому себе, так уж и быть, можно — соскучился за две недели, что они не виделись. — Ты каждый раз задаёшь один и тот же вопрос, стоит мне достать мою замечательную записную книжку. «Что, блядь, ты там пишешь?» — передразнивает он писклявым голосом, — «Покажи, иначе я тебе все кости переломаю»… Тяв-тяв-тяв! — Осаму машет ладонью у уха и изображает такое страдальческое выражение лица, словно у него непрекращающаяся мигрень. — Придумай что-нибудь новое, повторяешься.       — Знаешь что? Пошёл ты на…       — Ваш заказ, — прерывает поток вот-вот сорвавшихся с губ Чуи ругательств официант. Он ставит перед ним тарелку с салатом, кланяется и вновь молча исчезает.       Дазаю почти хочется догнать бедолагу и придушить за то, что посмел прервать это извращённое подобие флирта, что вот уже который год частично рушит планы наконец-то натянуть петлю на шею.       — Какое бескультурье, приличное заведение всё-таки, — цокает языком Осаму и качает головой, чувствуя эйфорию от расползающегося по телу тепла.       Щёки Чуи покрываются чудесными алыми пятнами, которые до зуда хочется обвести кончиками пальцев. Чтобы хоть чем-то занять руки, Дазай продолжает цедить уже ставший мерзким виски и складывает из салфеток оригами в виде собачек, пока Накахара хмуро, но торопливо расправляется со своим салатом.       Впереди их ждёт долгожданный вечер вдвоём.

***

      Чуя замирает перед мятым тренчем, висящим на вешалке в коридоре. Он, словно вор, прислушивается к шуму воды в ванной и переминается с ноги на ногу, будто решается нажать красную кнопку запуска ядерной боеголовки, а не вытащить блядскую записную книжку из кармана Осаму. Дазай любит плескаться в ванной Чуи, потому что в общежитии агентства у него такой роскоши нет, так что ожидать этого олуха как минимум в ближайшие полчаса не стоит.       Накахара ощущает себя героиней сопливой женской драмы из тех, что по какой-то причине любит смотреть Анэ-сан, — той самой, что находит в кармане мужа чек на роскошный ужин в ресторане и рекламный буклет из магазина ювелирных украшений. Только вот в кармане придурка можно разве что найти пожёванную ручку, мятый билет на поезд двухлетней давности, пару монет и купоны на бесплатный рамен в забегаловке, что Чуя обычно называет не иначе как «рыгаловки».       Однако сегодня его интересует одна конкретная вещь, что вот уже какое время не даёт покоя. И что-то — чуйка, наверное, так это зовётся? — скребётся когтями и подталкивает, шепча: «Ну посмотри, делов-то. Утоли своё любопытство».       Нарушать личное пространство — плохо. Очень плохо. Но Накахара никогда себя хорошим человеком не считал. Грохот от упавшего с полки шампуня и кряхтение Дазая в ванной подталкивают к решению, так что Чуя рывком суёт руку в карман и вытаскивает на свет эту чудо-книжку. Та не светится в ладони, а тишину коридора вовсе не нарушает хоровое пение ангелов или что там, блядь, в этих комедиях за звук пускают на фон, когда герой наконец получает желаемое.       Он открывает пухлый исписанный блокнот и быстро перелистывает странички, цепляясь глазами за бесчисленные номера телефонов (будто Осаму какой-то дед с деменцией, для кого вообще придумали мобильники и список контактов, мать вашу?); какие-то странные бессвязные записи в виде отдельных слов, вроде «алекситимия» (что это вообще?) или целых фраз, типа «коалы едят какашки» (какого хрена?) и прочего.       Похоже, Дазай действительно использует эту записную книжку по назначению, только вот и умных мыслей тут на первый взгляд никаких нет. Хотя, может, в этом царстве хаоса есть своя, одному Осаму известная, система.       Чуя продолжает листать и потихоньку чувствует себя полным придурком. Накрутил себе невесть чего, поверил в это, пересёк самим собой выстроенные границы, чтобы найти… ах да, просроченный купон на скидку в секс-шопе между страничек.       Блеск. Полный пиздец.       Он с почти физически ощутимым чувством стыда и уже без любопытства доходит до середины записной книжки, внезапно цепляясь за своё имя. Сглатывает, скользя взглядом по выведенным знакомым почерком строчкам.       И тут… так много всего?       Накахара потерянно вздыхает, прислоняясь спиной к стене из-за так не вовремя ослабевших коленей.       Какой же он всё-таки идиот.       …«любит спать на твёрдых подушках»… …«никогда не покупать латте»… …«предпочитает красное полусухое»… …«ненавидит крабов (ужасно)»… …«любимый цвет явно чёрный, хотя очень идёт изумрудный»… …«в детстве мечтал о лабрадоре»… …«американо с лимоном»… …«не выключать лампу перед сном»… …«не любит помидоры в салате нормально»… …«ванильный пломбир»… …«продаст душу за химозный кислый мармелад»… …«пеперо с клубникой (кошмар)»… …«предлагать расчёсывать волосы (сам не попросит, но балдеет, как кот)»…       Самая последняя запись: «никогда!!! не кормить орехами (аллергия)».       Чуя сжимает в руках несчастный блокнот и чувствует так много и так сильно, что ещё чуть-чуть — и впору разлететься на атомы. Глупая улыбка против воли растягивается на дрожащих губах.       — Долго же ты держался, — раздаётся насмешливый голос Осаму, отчего Накахара вздрагивает, едва не выронив чёртову записную книжку из рук.       Ну, конечно, блядь.       Шум воды предательски прекратился гораздо раньше, чем он рассчитывал.