the tale of reckless love

      Мир замедляется. Это такое блядское клише, если подумать, но Чуе кажется: планета и правда перестаёт крутиться. Облака больше не плывут, чайки в порту перестают кричать, где-то в Ооке затихает гудение лайнера, а свист и ругань разнорабочих в доках исчезает, будто кто-то выкрутил кнопку громкости на минимум.       Единственное, что подаёт признаки жизни, — это он сам. Сердце по ощущениям гулко бьётся в глотке, ладони потряхивает, они наверняка мерзко потеют от волнения — хорошо, что Дазай не держит его за руки. А он рядом, совсем-совсем близко, вроде бы дышит тепло в губы, ласкает поалевшие щёки своими долбанными мягкими торчащими в разные стороны кудряшками, но почему-то тоже чувствуется не живым. Хочется дотянуться до бинтованного запястья и проверить: может, Осаму тоже замер, как и всё вокруг?       Его губы такие же тёплые, как и дыхание. Слегка шершавые — Накахара чувствует сухую корочку на нижней губе и проводит по ней языком, чтобы не кололась, — на удивление мягкие и — чёрт, он только сейчас, идиот, осознал — очень желанные.       Касание языков дарит мурашки по коже и разливающуюся в низу живота раскалённую сталь. Чуя не сдерживается. Плюёт на миссию, заебавшее уже до посинения наблюдение и скучное сидение в укрытии. Пусть хоть небо упадёт — он поймает его гравитацией, но не позволит ничему прервать этот поцелуй.       Однако его прерывает тот, кому Накахара никогда не умел (или не хотел?) должным образом сопротивляться.       Они всё ещё слишком близко. Дазай смотрит своим пустым глупым взглядом в глаза. Между ними дыхание (одно сбитое и частое, второе — ровное, выверенное), спутавшиеся друг с другом, будто ветви плюща, локоны волос и ниточка слюны, что вот-вот порвётся.       Чуя отшатывается первым: неуклюже падает на задницу на пол и вляпывается ладонями в какой-то строительный мусор. До него не сразу доходит, что именно они сейчас сделали.       — Ты что, совсем ёбнулся? — ошалело шипит Накахара, отряхивая пыльные ладони. — Зачем ты это сделал?       Осаму молчит. Молчит так долго, что Чуя успевает прийти в себя и прожить крохотный ужас, проступающий внезапными бисеринами пота на спине. Ему всего пятнадцать, чёрт возьми. Он сам не понимает, что чувствует, не понимает, как это называется, не понимает, не понимает, не понимает.       Для человека, который столько времени был лабораторной крысой, чувства такого масштаба — фатальная катастрофа.       Следующие слова Осаму режут плоть по-живому. Потому что Чуе, блядь, всего пятнадцать лет, а первая любовь редко с кем обходится бережно.       — Мне просто было любопытно.       Чуе всего пятнадцать, и его сердце покрывается первой корочкой, пока совсем мягкой и сухой, не жёсткой — как та, что на вкус словно губы Осаму. Однако ровно в этот миг кажется, будто небо он всё же не удержал — апокалипсис случился.       На Дазая смотреть невыносимо тошно. Чуя отворачивается, вскакивает на ноги и выплёвывает:       — Кусок дерьма.

***

      Должно быть, Осаму окончательно пропил свои гениальные мозги, потому что они отказываются работать ровно в тот миг, когда он ощущает терпкий вкус вина на чужих губах. Они нежные, вовсе не шершавые и в трещинах, как у него самого. Наверное, Чуя мажет их бальзамом, но Дазай не хочет отрываться, чтобы задать столь глупый вопрос.       Он вовсе не боится получить кулаком в перчатке по роже — пройденный тысячи раз этап. Он боится прервать момент, рассыпающийся мягким покалыванием от кончиков пальцев, в которых зажата уже початая бутылка виски, до растрёпанной макушки, где крепко сжимает пряди эта самая рука в перчатке.       Дофамин, эндорфины, окситоцин и прочая лабуда. Да, Осаму прекрасно знает в теории, как это работает; знает, что снижается вечно отравляющий организм кортизол; знает, от чего сердце заходится в барабанной трели под рёбрами. Он читал в потрёпанном медицинском справочнике Мори, где страницы слегка слипались от засохших капель крови, и нужно было аккуратно их разлеплять — он помнит.       Однако мозг всё равно отказывается обрабатывать это, и Дазай расслабляется, пожалуй, впервые за столько лет.       Его плечи опускаются, он потерянно выдыхает в губы Чуи, закрывает глаза и позволяет своим ресницам трепетать. Лишь побелевшие кончики пальцев продолжают сжимать чёртову бутылку, ведь урони он её на дорогущий пол в квартире Накахары — и всё будет потеряно. Дазай жалеет, что его способность такая отвратительно бесполезная. Будь он владельцем гравитации, отправил бы грёбаный виски на барную стойку и позволил себе как следует ощупать притягательную талию, обтянутую сидящим невозможно подходяще по фигуре строгим жилетом.       А ещё можно было бы коснуться шёлковой чёрной полоски на шее. И почему Чуя сегодня отдал предпочтение именно ей, отложив излюбленный кожаный ремешок? Должно быть, он в курсе, как соблазнительно дёргается под шёлком кадык, когда делает глоток вина из бокала. Осаму пялился на это весь чёртов вечер, будучи абсолютно уверенным в своих навыках скрытности.       Касание языков по ощущениям вызывает взрыв в затылке. Дазай уверен: если обернётся, увидит на идеально бежевой стене гостиной Чуи занимательную абстракцию в виде раскуроченных кусочков мозгов. Хоть сейчас выставляй в галерее современных искусств под названием «поцелуй». Проходящие мимо зеваки будут морщиться от отвращения, но какой-нибудь умник обязательно остановится и, потирая подбородок, будет разглагольствовать, что хотел сказать художник.       Художник ничего не хотел сказать. Он умер — внезапно для Осаму, но ожидаемо для всех остальных — от чувств.       Дазаю двадцать два года, и он впервые за всю жизнь ощущает… что-то. По-настоящему, ярко, режуще, как ослепительный первый снег поутру.       Осаму двадцать два года, за его плечами десятки брошенных и раздавленных безразличием безликих людей, много беспорядочного и бесцветного секса, зачастую выступающего лишь достижением цели, и абсолютное ничего по сравнению с тем, что у него может быть.       Дазаю двадцать два, и он, к сожалению, всего лишь человек, подверженный порокам и слабостям, быть может, чуть меньше остальных, но всё же… он не может удержаться от мыслей о том, что теперь у него будет. Как наркоман, вкусивший дозу, он шагает, будучи на привязи, за Чуей, но потерянно вздыхает, когда чувствует упирающуюся в грудь руку.       Осаму опускает взгляд, ловит хищный блеск в голубых глазах, замечает прищур, не сулящий ничего хорошего. На скулах чуи пылкий румянец, но вот незадача — сам он выглядит холодным. А может, это собственный холод Дазая, струящийся по спине. Как предчувствие бури, заставляющее волоски встать дыбом на коже.       — Почему…       Хриплый голос Осаму нарушает тишину, во рту слишком много слюны, что мешает продолжить вопрос, а ещё слишком мало смелости, чтобы вообще его задать. Так что он сглатывает на полпути и ждёт.       Чуя жмёт плечами. По до отвращения идеальному полу раздаются удаляющиеся к барной стойке шаги. Дазай утыкается взглядом в безупречно закатанные рукава рубашки на предплечьях Накахары, слышит плеск вина и тихий, безразлично-жестокий хмык.       — Не бери в голову, — отвечает Чуя, делая очередной глоток. — Мне просто было любопытно.       Кончики пальцев вздрагивают, и Осаму усилием воли удерживает бутылку за горлышко в руке. Но ему кажется — нет, не кажется, он ведь точно слышал? — звон разбитого стекла.       Дазай отворачивается к окну и устремляет взгляд в темнеющий вечерний закат. Оока, скорее всего, шумит гудками лайнеров где-то вдалеке, как тогда, когда он впервые поцеловал угловатое веснушчатое чудовище Чую Накахару в захламлённом пыльном складе доков.