16 июля 2024 г., 22:15
Существует легенда о том, почему символом дома Веларион является морской конёк. Эта легенда уходит корнями глубоко в историю — её знают лишь выходцы из главной ветви дома, а остальные думают о ней, как о детских сказке или мифе, но не более.
Мужчина, в чьих жилах течёт кровь Веларионов, может понести ребёнка.
Веймонд привёл это как аргумент, поднимая вопрос легитимности Люцериса и его братьев. Он притязал на то, что если они в действительности сыновья Лейнора, то смогут понести потомство.
Чёрные контраргументировали тем, что если Люцерис понесёт ребёнка, он потеряет право наследования и перестанет быть лордом. К тому же, он уже был помолвлен.
— Первый лорд Веларионов был тем, кто понёс, — усмехнулся Веймонд. — Люцерису не понадобится выходить за того, от кого он забеременеет. Ребёнок может быть бастардом. И он сможет жениться на Рейне после этого.
Придворные не увидели в этом никаких противоречий, и королю Визерису не оставалось ничего, кроме как согласиться.
Хранивший молчание Эймонд заговорил, предлагая себя на роль того, от кого забеременеет будущий лорд Дрифтмарка. Алисента пыталась остановить сына, но Эймонд сказал не столько ей, сколько остальным слышавшим, что делает для того, чтобы связать их дома вместе и укрепить взаимоотношения.
В ночь их соития все собрались за пределами покоев — одни для того, чтобы убедиться, что они действительно разделили ложе, другие для того, чтобы убедиться, что не произошло ничего ужасного, в особенности из-за прошлого двух принцев.
Прошла неделя. Алисента была уверена, что она победила и мальчиков признают бастардами, но у Люцериса начали проявляться признаки беременности. Это началось за совместным завтраком — ему начало становиться хуже от запаха жареного кабана, он добежал до ближайшего окна, и его вырвало. Никто не понимал, что происходит, пока Эймонд не поднялся и не подбежал к Люцерису, чтобы помочь.
Мейстеры подтвердили беременность, после чего Люцерис начал расцветать — он становился красивее, чем женщины их домов, мог бы считаться самым красивым во всём Вестеросе и даже соперничать с красотой своей матери. Эймонд волшебным образом начал его защищать, что бесконечно раздражало Алисенту.
— Ты не знаешь, вдруг они лишь притворяются! — кричала она на своего сына, но Эймонд стоял на своём.
— Я знаю, что он носит моё семя. Я чувствую это. Ты не причинишь вреда ему и моему ребёнку.
И именно так они избежали Танца Драконов.
***
Но назревала другая война. Эймонд помнит неисчерпаемый урок, который мать преподавала ему, — семья, в особенности их семья, всегда должна быть единой и сражаться друг за друга. Вот почему его смущало, что он не может взять Люцериса в мужья. Они и правда думали, что он позволит своим нерождённым сыну или дочери быть бастардами? И почему мать не хочет помочь ему? Разве она не желает больше силы и власти? Если он возьмёт Люцериса в мужья, они будут контролировать и море тоже. И… разве это не знак, что они были предназначены друг другу? Глаз за руку. Это прекрасная сделка.— — Затишье перед бурей — —
Эймонд вызвался не потому, что заботился или хотел упрочнить отношения в семье. Он вызвался потому, что хотел ознаменовать бастардство своих племянников и свою месть Люцерису за потерю глаза. Он хотел быть тем, кого ни его племянники, ни его сестра никогда не забудут — за то, что он стал причиной их падения. Он помнит обеспокоенный вид своей сестры, с которым она привела своего сына в его покои, и нежную улыбку, которую пыталась подарить Люцерису, когда они закрывали двери. Он помнит, как улыбнулся, увидев страх в глазах племянника, когда тот посмотрел на него. Он пообещал Люцерису, что не навредит ему, потому что и правда не сделал бы этого. Он доставит парню удовольствие — он не бессердечный и он не его брат. Ему нравится заниматься сексом, когда его партнёр наслаждается тоже. Но есть и эгоистичная причина — он хочет, чтобы Люцерис никогда не забывал об этой ночи, жаждал его прикосновений и помнил, как наслаждался ночью своего падения. Но тут Эймонд просчитался: Люцерис — сын Рейниры, известной тем, что она одна из самых красивых женщин всего Вестероса. Конечно же, Люцерис унаследует её красоту. Так и случилось — Люцерис прекрасен. Эймонд никогда не был настолько взволнован. В отличие от брата, у которого в покоях всегда были женщины, он занимался сексом только когда был расстроен и срывался — сир Кристон подсказал ему, что это может помочь. Эймонд знает, как доставлять другим удовольствие, и, по словам многих, хороший партнёр. Но с Люцерисом было иначе. Хотя он знает, что мальчик напуган, но всё равно видит в его глазах решимость — и это будоражит его. И когда племянник говорит ему, что это его первый раз, в его груди разгорается пламя, его охватывает внезапная, сильная жажда, и он знает, что только Люцерис может утолить её. Эймонд подготавливает Люцериса так, как только может, убеждаясь, что не навредит ему ни единым своим движением. Как только ему дают знак, что он может входить, он делает это особенно медленно, останавливаясь, когда чувствует, что Люцерису некомфортно. В свете луны Люцерис сияет так, будто он сам луна, его волосы похожи на ночное небо, а вкус кожи и губ напоминает Эймонду вкус его любимого в жаркие летние дни холодного молока с мёдом. Он пробует каждый дюйм того, что Люцерис может ему дать, мысленно рисует карту и запоминает, убеждаясь, что поставил свои метки везде и завтра все увидят, что Люцерис его. Когда Люцерис стонет, Эймонд отдаёт всего себя в погоне за звуками, что племянник даёт ему, стараясь, чтобы каждый в замке слышал, как его мычание и стоны Люцериса сливаются в песню. Эймонд уверен, что кто-нибудь сложит балладу об этой ночи. Эймонд не забывал, почему он делает это, но что-то было в Люцерисе — лежащем под ним, кричащем, обнимая его за шею и держась за него, называющем его имя как молитву, смотрящем на него, как на Бога. Что-то, что заставило его подумать о большем. Если Люцериса через неделю признают бастардом, он попросит у отца, чтобы Люцериса сделали его наложником. И он уверен, что отец будет согласен. Потому что сейчас, вкусив рая, он не отпустит его. Люцерис — его. Прошла неделя, и по мрачным лицам сестры и её семьи он узнал, что скоро будет сделано объявление. Эймонд уже планировал свой следующий ход. Они завтракали, и его мать улыбалась, пока большинство чёрных уже скорбели. Он уже думал о предложении, когда увидел Люцериса бледнеющим после того, как подали еду — мальчик немедленно подбежал к ближайшему окну, и его вырвало. Эймонд, как и все люди в комнате, замер. Он успел подумать о множестве вещей, но всё стихло, когда он услышал, как его племянник надрывается и кашляет. Он без промедления подбежал к Люцерису и крикнул прислуге, чтобы принесли воды и мокрое полотенце, помог племяннику привести себя в порядок и промыть рот. Попытался помочь ему встать, но мальчик продолжал падать на колени. Глянув на людей за столом, Эймонд увидел, что никто из них не шелохнулся — все они смотрели на него и на Люцериса. — Какого чёрта вы все смотрите?! Помогите ему! — он закричал, но никто не сдвинулся с места. Разозлённый, Эймонд, не теряя времени, подхватывает мальчика на руки. Люцерис болезненно стонет и говорит, что у него всё плывёт перед глазами. Эймонд смотрит на Рейниру — она очевидно в шоке, но от мрачности на её лице не остаётся ни следа, к щекам приливают краски. Она встаёт и начинает отдавать приказы. Следуя за ней, Эймонд добегает до ближайших покоев. Он знает, что его мать, обдумав всё, запланирует что-нибудь, что явно ему не понравится. Если Люцерис на самом деле забеременел, то это его ребёнок, и он не позволит своей матери навредить им.***
Когда мейстеры подтвердили, что Люцерис действительно носит ребёнка, возрадовалось всё королевство. Повод был смутным, но для них это значило мир. Празднования длились неделю, но праздновали не все. Эймонд должен был сидеть и выслушивать нескончаемые напыщенные речи матери о том, что чёрные, скорее всего, подделали это. Но он знал, что они ничего не подделывали — помнил растерянные лица, когда они вошли в комнату, беспокойство Рейниры, слушавшей ответы мейстеров, и защищающую ауру Деймона, когда он попытался приблизиться к Люцерису. Они не притворялись, но были удивлены. Этой ночью Эймонд пришёл к покоям Люцериса. Сестра разрешила ему этот визит, возможно, увидев его искреннюю заботу о партнёре, но он помнит, как она предостерегала не вредить Люцерису. — Люцерису ничего не угрожает, пока я жив, сестра. Я буду защищать его и моих нерождённых детей ценой своей жизни, — поклялся Эймонд сестре, в глазах которой стояли слёзы. — Помни о соглашении, Эймонд. Люцерис всё ещё должен жениться на Рейне после того, как родит. Эймонд не сказал ничего после того, как Рейнира напомнила ему, лишь поклонился и вошёл в его покои. Сейчас он не предпримет ничего, но и не позволит никому претендовать на того, кто принадлежит ему. На входе он встречается с уходящей оттуда Рейнис; они меняются несколькими фразами и расходятся. Люцерис в кровати, сидит, глядя в окно, и царапает руки. Племянник пытается не дать себе расплакаться, вызывая боль. Эймонд поймал его за руки и прижал их к себе, садясь рядом. Люцерис не смотрел на него, но сказал: — Бабушка никогда не смотрела на меня так. И Эймонд понимает, что он имеет в виду. Они видят, как Рейнис обращается со своими внуками от Рейниры; они знают, что у неё есть сомнения. Но сейчас Люцерис в положении, доказывая, что он сын Лейнора; возможно, она изменила свои взгляды и потому навестила внука. — Вот почему она была здесь? — спрашивает Эймонд. Люцерис кивает. — Я тоже сомневался, особенно когда каждый в моём окружении заставлял меня чувствовать себя бастардом. Но отец всегда говорил, что во мне есть кровь Баратеонов от матери моей бабушки — вот почему я выгляжу именно так. Но даже бабушка этого не видела. А сейчас, когда я понёс, все обращаются со мной, как с хрупким стеклом, и ненавижу это. Эймонд никогда не смотрел с этой стороны, а все, кажется, забыли, что матерью Рейнис была Джоселин Баратеон, на которую и похож сын Лейнора. Может быть, поэтому Баратеоны сейчас предпочитают чёрных. Но Эймонд не беспокоится об этом. О чём он беспокоится, так о своём партнёре и их нерождённом ребёнке. Ему нужно заверить союзников в том, что они поженились, до того, как ребёнок родится. Мысли Эймонда оборвались, когда он почувствовал, что Люцерис сжал его руку. Глянув на него, Эймонд увидел, что Люцерис улыбается. — Спасибо, дядя. Ты дал мне, кажется, даже слишком много, а я лишь забрал у тебя глаз. — Ты ошибаешься в этом. Ты тоже дал мне очень многое.***
В чём дело — в том, что предание было истолковано не точно, достоверный его смысл со временем был утрачен. Мужчины Веларионов могут носить дитя, но не было сказано о том, что нужно принадлежать к крови Веларионов. Говорилось лишь о том, что рожать детей может признанный домом Веларионов. И Люцерис был признан не единожды, а дважды — Лейнором и Корлисом, назвавшими его своей семьёй. И сделавшими его способным выносить.
