Будь мы мятежниками...

      ✺✺✺       (Елисей)              У меня был план.       Он и сейчас имеется.       Он в работе… наверно.       Пусть Ло упрямится в своём убеждении, что Кайл не погнушается уничтожить всё и всех ради власти, но я всё ещё верю в Кайла. В душе добряк он. Неисправимый. «Я его с малых лет знаю!»       Да, мой брат груб, не учтив и не ласков, и при встрече зыркает порой так угрюмо на всех, что людям, не знающим его мощный характер, кажется, будто он готов вместо рукопожатия твои кишки намотать на твою же шею. Однако нутро у Кайла отзывчивое. Он просто его тщательно прячет. На деле Кайл таким разбойным образом стремится защищать и оберегать — за что многие его и уважают, когда узнают поближе. Бесчисленное число раз старший брат заступался за меня, рискуя заработать переломы, выходя против школьных забияк и уличных хулиганов. Подонки так не делают.       Только… порой Кайл перегибает палку, согласен. Когда видит, как мир несправедлив. Он не церемонится, не деликатничает. Не тратит драгоценное время на самокопания в отличие от меня. Забота его совсем не нежна, даже жестока, но зато результативна — как у отца, чьё бремя Кайл давно уже несёт в нашей большой семье.       Посему, если я помню верно, мой план по спасению Лоретто от тягот плена изначально был банален, как в сказке про отцов, принцесс и драконов, каких я наслушался до тошноты в детстве (которые читал мне смешными голосами перед сном именно Кайл, добряк). В наших сказках принцы спасали принцесс от драконов. Спасали всегда. Отцы — на радостях, что их дитятки живы, — пускали слезу от счастья и благословляли молодых на любовь.       Следовательно, когда ситуация становится безвыходной, именно любовь становится отмычкой от всех замков — ну или по крайней мере двигает дела с мёртвой точки.       И я люблю Ло.       Разве нужно тогда ещё что-то?       — …знать бы ещё, кто теперь я? Принц или принцесса?.. И почему у нас не было ни одной сказки о двух принцах? Двух принцессах? А лучше о двух шаманах. Было бы легче разобраться сейчас. — Этим псевдо-философским вопросом занимал себя я, вслух бормоча под нос и тем самым отгоняя прочь все другие, неугодные мысли, когда возвращался домой со склада, ещё до встречи с Джаей: тем злополучным утром после Лореттовых исповеди о своей мести роду Монтехо, моря слёз и обессиленной просьбы встречать каждый новый рассвет со мной, когда в знак клятвы я отдал Ло часы и куртку.       Времени, выходит, у меня было до следующего рассвета.       — Успею. — Ведь от одной мысли о печали в глазах куратора, которому я нужен как никогда, задача казалась плёвой. Вера в свою незаменимость окрыляла меня. Несмотря на ломящую тело усталость и раскалывающуюся голову, ноги неслись по дороге легко и даже руки дрожали от нетерпения, по привычке то и дело ища в кармане часы, которые остались с Лоретто.       Итак, я вернусь домой и подловлю Кайла для разговора. Плёво? Плёво. Как раз утром, за завтраком, когда вся семья за столом. Все будут сонные, немногословные и ленивые; мышцы расслаблены, разум чист и незамутнён гневом, но зато полон надежд на грядущий день.       И тут я.       Я поведаю семье красивую сказку о том, как деспотичный дракон по имени императрица Марисела Иш-Чель держал меня в своей башне, в Великом Храме, на протяжении трёх последних месяцев, откармливая, чтобы сожрать, а потом — откуда ни возьмись, бах! — появился прекрасный наставник Лоретто Тэйен, который своей мудростью и благородным могуществом меня защитил. Мы подружились. Влюбились… Влюблённые должны быть вместе всегда, иначе мир рухнет — это каждому ребёнку известно.       После моих слов мама Рета, глядя с присущей ей внимательной улыбкой, обязательно расплачется от умиления. Ма вздохнёт, так как верит в страстность, но не в долговечность юношеской любви. Сёстры будут слушать с затаённым дыханием, братья… ну Кофи, поджав губы, похабно хмыкнет. А Кайл, как подобает отцу, будет в ужасе.       В ярости.       Позеленеет от негодования!       И ударит кулаком по столу, когда узнает, что я отдал своё сердце шаману.       Но что потом? Порежет меня на бутерброд, как чоризо, прям на столе и у матерей на глазах? Нет. Потому что Кайл в душе добряк.        В прошлый раз мне не удалось переубедить братьев, потому что момент был нерасполагающий. Я не верил в себя, а родня не желала слушать. Однако нынче Кайлу, во-первых, нужен союзник в борьбе с Мариселой, которая обязательно попытается отыграться — и кто подходит на роль союзника лучше Первокровной богини? А во-вторых, после шаманской крови, пролитой в Тик’але, после всех убитых и взятых в плен, их криков и боли, — глупо уже отрицать, что колдуны такие же смертные люди, как мы. Сейчас все видели всё своими глазами: нам нет смысл быть врагами, ибо мы в конечном итоге равны. А значит, одна семья. Кайл сделает всё ради семьи, верно?        «Нет, мы не повторим ошибок предков. Мы помиримся». — С этой воодушевляющей мыслью я быстро прошёл почти весь путь до дома, ни разу не оторвав глаз от старой дорожной брусчатки, в сколах которой торчала лохматая трава. Нельзя было отвлекаться. Я обязан был уверовать в свою сказочную затею хотя бы потому, что от этого зависела участь Лоретто.        — Всё зашло слишком далеко, Кайл, — повторял я, что скажу, как ступлю на порог дома. — А когда в сказках всё становится из рук вон плохо, герои забывают былые разногласия, чтобы спасти мир, помнишь? Ты готов?       Да! На своё начинание я всё больше уповал. Крутил и крутил в голове так упоённо, что, когда дошёл до своего квартала, вдохновение меня уже распирало, свежий воздух щекотал не только лёгкие, но аж и желудок, а значит, силы воли мне хватит. Чудесное будет утро! Судьбоносное, историческое!       Если же мне не достанет красноречия или моя логика не заставит родных по какой-то причине проникнуться… что ж. Запасной план: можно вернуться в свою взбалмошную ипостась и заявить, что я сбегу из дома на веки вечные. «Или кое-что похуже с собой сделаю, кровь потом мою с половиц не ототрёте». Подлый способ, конечно. Спесивый, по-детски упрямый. Но если на войне все средства хороши, то в любви уж подавно.       В таком случае Кайл точно сквозь зубы, но согласится выпустить Лоретто из заключения и привести в дом — пусть даже на часик, для дальнейших расспросов. А там Тэйеновы харизма, искренность и обаяние дадут плоды, Ло примут как друга. Как того, кто уберёг их сына от истинного зла в лице Мариселы! Мы станем одной семьёй, а значит, Кайл будет обязан защищать, как родного, и моего куратора.       «Видимо, я всё-таки принцесса». — Улыбаясь, я шагал припеваючи под лучами тёплого, обнадёживающего, высоко взошедшего и ласкающего мои грязные щёки сквозь редкие облака солнца.       Пока наконец, уже походя к дому, я как следует не огляделся. И тут холодок обдал мне спину, остудив прелестные мысли.       Я понял вдруг, что не учёл одну маленькую деталь.       На каждой дороге, что я миновал, в каждом переулке, у каждого дома — Кабракан был погружён в тишину, которая очень кстати не мешала мне всё это время наяву грезить. Однако тишина эта была не утренняя, не ленивая, как я воображал, а какая-то угнетённо-полумёртвая. Безжизненная, как старушечья ссохшаяся, костяная рука, что внезапно дёргает тебя за плечо на базаре, заставляя подпрыгнуть, когда скрипучий голос просит пройти.       Ни продуктовый ларёк, ни свечная лавка, ни пирожковая, — ни один магазин не открылся сегодня, все их двери и окна заперты. Ни один человек не спешил на работу. Никто не сплетничал за углом. Город будто опустел и посерел… Только пыль, которую поднимал сухой, скупой ветер, скрежетала под ногами, вилась и шуршала между стенами тесно настроенных, выцветших зданий, точно выжженный солнцем, оставшийся от живых прах.       Все мои восторженные идеи вмиг поблёкли.       А ещё в переулке, прямо перед нашей верандой, мои глаза зацепились за пятна, подозрительно напоминающие засохшую на камнях кровь…       Я сглотнул. Тревога, которую я по пути так тщательно отгонял мечтами, пробудилась и сжала мне душу, отчего в мыслях поселилось первое зерно сомнений. В ответ на тревогу аура засвербела в груди, словно подгоняя, предостерегая меня, шевелясь знакомым мятным жаром под сердцем, хотя я ауру вроде бы не призывал.       «Никогда прежде моя магия так не капризничала», — эта мысль меня окончательно отрезвила. И чуть-чуть напугала. Когда собственные силы выходят из-под контроля, это опасно, это верный знак, что-то не так.       Огромная маленькая деталь.       Страх.       Не слабость и не гнев толкают людей на губительные поступки, а страх, не так ли? Сначала рождается он. И тлетворное влияние страха на разум непредсказуемо; страх не подчиняется логике. Он не ведёт любезные беседы за завтраком, не спасает возлюбленных от драконов, а членов семьи от ссор. Он вонзает нож со спины и — бежит без оглядки.       Когда же мы с моими подозрениями вошли в родную кухню… завтрака не было. В кухне тоже царило замогильное безмолвие, за столом никого. От братьев в доме ни духу. Сестры даже разговаривать со мной не стали: Арьана демонстративно меня проигнорировала, промаршировав в свою комнату, а Ола — и без того зашуганная ночной суматохой — лишь испуганно вытаращилась круглыми глазами, крепче сжав свою любимую плюшевую кошку и убежав за Арьаной.       К маме Рете же меня не пустила ма.       — Просто не лезь! — рыкнула ма, таща в спальню миску с водой и ткань для примочек. — Никаких шаманов в этом доме не будет. Совсем спятил, Еля? Твой паскудный друг, этот шаман Том, или богиня Иш-Чель, или как их там… Все аурокровки останутся там, куда бросили их твои братья! Вы с Кайлом и так уже дел наворотили в два храма, хоть гроб себе из половиц собирай.       — Но мы же можем всё исправить, ма! Я знаю, как всех примирить. Кайл ценит твой авторитет, как никого другого, и если только ты заставишь его меня выслушать, он ещё сам будет рад видеть всех шаманов в нашем доме.       Ма зыркнула на меня через плечо. Обернулась так сердито и резко, что её длинная, русая коса взметнулась плетью. На её измотанном лице в потёмках коридора выделялись только блестящие, раскрасневшиеся глаза.       После того, как мы с братьями вернулись с Тик’альской битвы в крови — я был в крови из-за разбитой губы и потрохов куриц, которых советник Супай накормил аурой и использовал вместо бомб, — и мама Рета грохнулась в обморок при виде нас, ей нездоровилось. Ещё с тех самых пор, как её муж, папа Умар, зачах от рака у всех нас на глазах, мама Рета в принципе стала очень чувствительной, часто хворала. Принимала близко к сердцу абсолютно всё. И я, явившийся в наряде живого мертвеца вкупе с новостью Кайла о начатой революции, подействовали на неё как удар молнии. Маму Рету лихорадило. Её давление скакало, головокружение не позволяло встать. За ночь, что я провёл на складе с Ло, видимо, ей не стало лучше, и ма не спала и не отходила от неё.       И кто во всём этом виноват? Конечно же, я. На шаманах не отыграешься, Кайла с Кофи в доме нет, — срываться больше не на кого сейчас.       — Вместе мы можем всё исправить, — повторил я, мягче, по примеру куратора, которому всегда удавалось кротким нравом потушить пламя разногласий.       Для пущей убедительности, в знак примирения слегка улыбнувшись, решил всё рассказать без утайки для начала ей:       — Шамана Тома зовут Лоретто, ма. И Лоретто не желает нам зла. Поэтому я не побоялся в прошлый раз прийти с Ло домой. И не зря, ничего плохого ведь тогда не случилось, а? Мы с Ло не рассказали вам всей правды сразу в тот вечер потому, что Кайл…       — Вот с Кайлом и разбирайся теперь. — Оборвала меня ма.       Потушить пламя разногласий не вышло, оно уже слишком ярко горело. Ма злилась, хотя и как-то неправильно, отстранённо, не пуская в ход свой обычно грозный, не терпящий пререканий нрав. Может, как чуткая мать, не хотела произносить обвинения вслух и делать мне больно, а оттого только крепче сжимала миску, намекая, что вообще-то не прочь швырнуть ту в меня.       — Из-за вашей выходки во всём городе паника, ты это понимаешь, Еля? — добавила ма, укоризненно разглядывая меня сквозь сумрак. — Люди боятся высунуть нос на улицу и нарваться на остервенелых шаманов или ждавших подобной сумятицы всю жизнь мародёров. Даже аптека закрыта, я не могу таблетки от давления Рете найти. А аурные кольца и аурки шаманы нам всем каким-то образом разрядили, так что невозможно свет в доме зажечь или и чаю согреть. Мы тут сидим как в дикари пещере! Что уж говорить о том, что наши с Ретой мантии не дошиты в срок и никому теперь не нужны? Потому что даже если аурокровки не убьют нас всех после посягательств на их Храм, наша жизнь прежней не будет.       — Не нагнетай.       — Я? Нагнетаю? Уверен? Вы с Кайлом устроили государственный переворот, Елисей. Люди на площади вчера умирали. За вас! Молись, чтобы Кайл знал, что делает, и лучше уж ему помоги, пока не поздно, а не бегай по дому со своими бредовыми идеями, как дитя.       — Мои идеи не бредовые! — не сдержался я, рассердившись и топнув, отчего половицы жалобно скрипнули, вспомнив, что из них собирались собирать гроб.       Ма осудила меня очередным родительским взглядом.       Я уставился на неё исподлобья в немой схватке в ответ. Нет уж, на этот раз я не буду стыдиться своих идей, кто бы что ни сказал, даже родная мать. Кайл молодец, потому что он творит, что желает, а мои предложения каждый раз нарекают провалами неудачника попросту потому, что я сам их бракую и не довожу до конца — сдаюсь на полпути как раз-таки по чужим советам. Да, следовать чужим советам легче, чем доверять самому себе. Но чувствовать себя никчёмным после, жить по навязанным законам, угнетающим сердце… в конце концов паршивее вдвойне. «Надоело».       — И ты даже не выслушала меня, — напёр я. — Хочешь, чтобы я пошёл помогать Кайлу убивать? Это твой материнский совет? Убивать?       Обомлев, ма вытаращилась на меня. Уже вовсе не гневно. С запозданием я понял, что она смотрит на мою рассечённую губу, на пятно запёкшейся крови на подбородке. И на мамином лице застыло несвойственное ей выражение: что-то противоречивое, каменное, пустое, но в то же самое время неуверенное, горячее и безвыходно-ранимое.       Страх.       За гневом мама Далила прятала страх. Точно как делал обычно я, чему у неё научился. «Жизнь прежней не будет», — помогать мне ма была элементарно не готова. Она видела мою кровь, лихорадку мамы Реты, одержимые попытки Кайла и Кофи захватить трон ценой жизней других… и ни одного лучика надежды на то, что шаманов можно одолеть, а тем более найти с ними общий язык. Родители смиренно трудились всю жизнь, чтобы добиться стабильности, прокормить нас, и их работа пошла насмарку в один день, в час мятежа. Теперь ма считала, что любая непредсказуемая выдумка, любое новшество приведут к ещё худшему результату, — этому в большинстве своём учит людей их опыт. Оттого ма не хотела смотреть в будущее, отказывалась от попыток заранее. Боялась потерять в таком случае не только покой, но и семью. Нас. Меня.       — Умойся, — бросила мне ма в конце концов. Её взор потускнел. — И не уходи далеко от дома без надобности, Еля. — Она развернулась и пошла прочь.       Я глядел на мамины усталые, безрадостные шаги, пока она не скрылась за дверью спальни. Второе зерно сомнений зародилось в моей душе, орошаемое кровью, которой обливалось сердце. Нещадно захотелось проораться, а потом подбежать и маму обнять. Но ни того, ни другого она от меня не желала. Ма хотела, чтобы я разбирался с Кайлом.       Что ж. План усложнялся на ходу, но всё ещё был выполним… правда?              ✺✺✺       После провальных потуг поговорить с родителями, мои мысли поглотила фрустрация, от которой ноги сводило и они шаркали по полу, это я помню чётко. А может, виной непослушания ног был недостаток сна… Я не смыкал глаз вторые сутки.       В любом случае вера в то, что всё в этом мире поправимо, становилась слабее с каждым вдохом. Почему убедить людей просто тебя выслушать так сложно?       Почему вида смерти недостаточно, чтобы заставить других остановиться и задуматься?       С досадой опустившись в то утро на диван в гостиной, я потёр переносицу, соображая, как быть. Впервые за день позволил себе почувствовать, как во всём теле трясутся от перенапряжения мышцы, как ноют и зудят до сих пор забинтованные ладони и горит наверняка воспалившаяся губа. Из-за неё голова гудела, как при температуре, будто зажатая в тиски. Может, поэтому ничего и не получалось, я туго соображал.       В тот момент у меня появилось почти непреодолимое, болезненное желание плюнуть на всё и вернуться обратно на склад, к Ло… Рядом с куратором мне всегда невероятным образом становилось легче.       «Нет, нельзя, — пресёк свою прихоть я. — Если буду слишком часто маячить рядом с пленными, охрана на складе что-то заподозрит». А тогда повстанцы мне перестанут доверять, и решить проблему станет ещё сложнее. Да и как я буду вообще решать проблему, если буду сидеть сложа руки рядом с Ло?       В какой-то момент от этих мыслей мне, видимо, стало совсем нехорошо. И — я не заметил, как задремал.       Когда, вздрогнув, я открыл глаза, в гостиной уже сгущались душные, густые сумерки, своим мраком прилипшие, кажется, ко всем стенам в доме и забравшийся ко мне под одежду. Лишь из кухни брезжил тусклый, колеблющийся, как приведение, свет. И в отбрасываемых тенях царапины на старом паркете вокруг дивана чудились больше и глубже, и каким-то потусторонними. В первый миг после пробуждения мне даже подумалось, что если бы крики боли имели телесную оболочку, то выглядели именно так: как полосы от когтей, вогнанных в дерево, в плоть. С занозами, с чернеющими за ними ранами… Желудок сдавило.       Ни от заноз, ни из кухни меж тем не доносилась ни звука.       В этой тишине, зато, прильнув плечом к дверному косяку, на пороге гостиной кто-то стоял. Приземистая мужская фигура с горбатым носом, не похожая ни на чью в нашей семье: неподвижная, напряжённая, словно затаившаяся в самом тёмном углу специально. Она рассматривала мои забинтованные ладони. «Зачем?»       Спросонья мне стало не по себе, вдобавок к желудку вдруг засаднило горло. Я закашлялся, дважды моргнул, стряхивая пелену дрёмы с глаз, невольно тоже напрягся. За поясом при себе у меня по-прежнему был Лореттов серебрённый кинжал, но я не успел за ним потянуться. Тут же почувствовал, как аура опять пробуждается мятным приливом к телу, готовясь сражаться лучше любого клинка…       — Чаю хочешь? — спросила вдруг загадочная фигура. Прокуренным, но вполне подобострастным тоном.       Запретив себе опрометчиво спешить, я замер. Магия стихла. В то же время осознал, что горло саднит, потому что в нём сухо; пить и правда хочется жутко. И есть. И ещё спать… «И спрятаться от людей».       — С пряниками, — добавил голос, словно специально желая угодить.       В моём пустом желудке заурчало.       «Лишь один человек, имеющий право беззазорно разгуливать по нашему дому, бывает так льстив». — Я растёр глаза. И правда, таинственная фигура передо собой оказалась улыбающимся Пабло, лучшим другом моих братьев, который за спиной у Кайла, как я выяснил недавно, ухитрился заключить сделку с советником императрицы, выдать всем тайны всех, заработать благосклонность обеих враждующих сторон, притом сам оставшись в засаде, и которому я, поспешив, написал анонимное письмо с требованием, чтобы отныне Пабло выкладывал планы Кайла мне. Я думал, это поможет Ло победить… Но теперь бы хоть найти способ из рабства куратора вызволить.       «Интересно, Пабло догадался, что письмо было от меня? Что я тоже давно играю в этой войне не за родного брата?» — Сев на диване ровно, я молча кивнул. Не то соглашаясь на чай, не то здороваясь с коллегой-отступником.       Пабло никак не отреагировал на мой настороженный взгляд. Он только пригладил свои жёсткие каштановые волосы, которые лезли в глаза, мешая мне разглядеть в них мысли. Улыбнулся шире. И, продемонстрировав жёлтые зубы, кивнул в сторону кухни, а сам побрёл в другой конец комнаты, к стеллажу с книгами и настольными играми, и принялся их перебирать. Делал он это так по-дружески незамудрённо, что я сам того не заметив выдохнул.       Было всё-таки в этом Пабло что-то, что всегда могло усыпить бдительность. Обходительность в поведении и безликость в глазах. Несуразные, как пушащаяся мочалка, волосы, поношенный пиджак, точно стыренный из шкафа отца… внешность у него непримечательная, неухоженная, почти отталкивающая — отвернёшься от такого и не захочешь вспоминать. Однако, когда слышишь, что он успел и тут, и там? Я всегда был уверен, что это признак его щедрости, что Вселенная сполна наградила его галантностью, когда решила лишить красоты.       «Но почему тогда эта галантность лжёт своим лучшим друзьям?»       И почему даже извечно параноидальной Кайл ему доверяет?       Мысли окончательно пробудились. Краткий, но сон, немного усмирил гул в голове, прояснив рассудок. И тут мне отчего-то вспомнилось, как однажды в детстве мы с братьями, Пабло и другими ребятами со двора собрались поиграть. Погода тогда испортилась, начала накрапывать холодная морось, в какую не замечаешь, как промокаешь, а потом — простываешь.       Пабло первым пожаловался на дождь. И все дружно рассудили, что ему нужна куртка. А так как братья мои крупнее, а мы с Пабло были примерно одинаковы по росту, куртку уговорили отдать меня. Пабло скромничал, отнекивался, затем вкрадчиво кашлянул… «Глянь, он уже продрог. Как не помочь? Пабло ведь карамельками с тобой делился, Еля, всего час назад! А ты, чего, жмот?»       Я пристыженно стушевался. Отдал куртку. Пабло ушёл в ней домой. Я вернулся в свой дом промокший и стучащий зубами, в обнимку с Кайлом, который пытался натянуть на нас обоих свой плащ, сгребая меня подмышкой в охапку. Естественно, я простыл, неделю болел, Пабло сердобольно охал все эти дни и приносил новые карамельки в знак поддержки и сострадания. Он не упускал шанс сказать, как ему жаль… и это казалось мне искренним. Я даже в какой-то момент загордился собой! Думал, что, болея сам, я спас его от чего-то для него очень опасного. Однако, если задуматься, Пабло ни разу на моей памяти не простывал. Даже когда приходил в школу зимой в одной дырявой футболке. Как так?       В детстве мне это казалось волшебством.       Да и даже во вполне осознанном возрасте я прежде всегда был рад Пабло. Кайл с Кофи с ним вечно смеялись и были в хорошем расположении духа, что, конечно, было на руку и мне, ведь тогда они обязательно разрешали мне пойти с ними играть. Мне нравилось и то, как Пабло по-домашнему ведёт себя в нашем доме: в отличие от многих других гостей он не сидел, развалившись, как царь, а обязательно помогает и чаю налить, и посуду помыть. Он не гнушался болтать о ерунде со мной, мелким, хвалил мои каракули, какие я называл картинами. Задавал кучу как будто глупых вопросов, — по типу «помню ли, сколько у меня цветных карандашей?», — из-за чего он, если честно, казался мне туповат. Карандашами же надо рисовать, а не считать их! Но в то же время Пабло мог и сострить. Собирал на улицах сплетни, а потом пересказывал, как аурокровки проводят каждое новолуние балы, где танцуют со скелетами выкопанных на Старом кладбище горожан… И вот было бы весело, наоборот, повесить дома аурокровный скелет и в гости их пригласить, чтобы на выражение их рож посмотреть, а?       Тем не менее, я никогда не считал, что знаю Пабло по-настоящему. Даже не припомнил бы его имя, если б не слышал в последнее время всё чаще. Детали его поведения не собирались у меня в голове воедино, он был и сентиментален, и циничен, и скромен, и болтлив, — слишком многолик. Поэтому Пабло для маленького меня выглядел просто очень удачливым, эдаким незатейливым жизнелюбом, который плывёт по течению и поддерживает всех, кого видит и когда видит. И он не был лидером или крикуном, не участвовал в драках, не привлекал внимания вообще… так что я никогда и не пытался его разгадать.       Сейчас же, — наблюдая, как Пабло роется на полке, чиркает на своей же ладони и проверяет, какая из имеющихся там ручек пишет, — те его шутки про шаманов и их танцы со скелетами вызывают у меня мерзость.       Да и «удачу», благодаря Ло, я начал воспринимать по-другому. Наши с куратором отношения — вот, где удача. Удача, выстроенная Лореттовой мудрой рукой и моей верой в нас через множество чувств и с большим трудом.       Выходит, Пабло давно выстраивал какую-то свою собственную стратегию, как и все, просто делал это каверзно и подспудно.       Если я правильно помню, Пабло как-то говорил, что начал курить потому, что сигареты ему в детстве доставались даром — их ему приносили хорошие знакомые матери (знакомых, судя по всему, у неё много), чтобы он на радостях пошёл хвастать ими во двор и не мешал им с его матерью развлекаться. И карамельки Пабло тоже добывал бесплатно: тырил в простокровном госпитале, где вазочка со сладким стояла на проходной.       «Получается, я простывал за карамельки. — Обидно. — За бесплатные, паршивые, безвкусные карамельки, которые даже никогда не любил!» Парочку же кофт, которые тоже выклянчил невзначай, Пабло мне так и не вернул, как и куртку, хотя мы давно из них выросли, их не поносишь даже. Я не спрашивал, стеснялся, тем более всегда любил дарить подарки, да и как-то неправильно это требовать вернуть старую, не особо нужную вещь у того, кто, как ты знаешь, живёт беднее тебя. Пабло ни единой гадости мне в лицо не сказал, а я что, его к стенке прижму? Скорее всего, он просто забыл. Но…       Пабло не забыл о ленточке. Продолжая изучать ручки на полке, он то и дело косился именно на мои забинтованные ладони — наверняка искал чёрную ленту на моём запястье, опознавательный знак, с помощью которого должен был при встрече узнать того, кто прислал ему анонимное письмо.       Однако ленту я снял ещё вчера, когда пытался отстирать от зловония куриных потрохов, и спрятал в карман. Пабло же видел лишь бинты и ворованный аурный перстень на моей левой руке. Это сбивало его с толку, так как шаманам не нужны перстни, да и колдуном по общеизвестным правилам я, как прирождённая простокровка, стать не мог. Так что Пабло, ломая голову, выжидая, что я себя выдам, всё молчал.       И я промолчал.       Вместо этого, проглотив все свои чувства, я с наигранной небрежностью потянулся на диване:       — А где братья мои?       Пабло снова кивнул в сторону кухни и снова улыбнулся незатейливо, как и всегда.              ✺✺✺       Как оказалось, Кайл этим вечером сидел посреди кухни за нашим круглым семейным столом, склонившись над какими-то подозрительно дряхлыми свитками, каких явно достал не с нашего чердака. Рядом стояла грязная газовая лампа (которую я никогда в жизни не видел и которая-то и отбрасывала колеблющийся свет), а ещё блюдо с ароматными, свежими пряниками, какие казались совсем не к месту в безнадёжной атмосфере сегодняшнего дня.       Увидев меня, Кайл тоже расплылся в улыбке, пусть и более вымученной, чем была у Пабло.       — А-а, наш герой, укротитель аурокровок, проснулся, — сказал брат до отвращения жизнелюбиво. — Проголодался, мелюзга?       Выглядел Кайл вымотанным и дёрганным, как все в нашей семье. Щёки небриты, кудри потные и прилипли к вискам, а голубая рубаха, вчера подчёркивающая его блеск в глазах, приобрела нездорово-сизый цвет гематом там, была вымазана чужой кровью и грязью на его широких плечах. Да и сам взор Кайла будто бы замутился.       Но всё это, видимо, не гложило его, как меня.       — Садись, Еля. Горячий чаёк в термосе.       Игнорируя маячащего за спиной Пабло, притащившегося следом за мной и вручившего Кайлу ручку, я прошёл мимо термоса к раковине. Размотал бинты на ладонях, вымыл руки. Умылся, как наставляла ма. Разбитую губу ужалило ледяной водой, потом приятно охладило.       — Ты испёк пряники, Кайл? — уточнил я, наливая себе чашку чая. — Зачем?       — Как это зачем? Он ещё спрашивает. Тебе, дурачок. — Кайл зашелестел бумагами у меня за спиной. — Готовка помогает мне думать, а ты заслужил. Намучался, пока жил среди колдовских блядей, а? Ха, да, я никогда не видел, чтоб ты так крепко дрых да ещё и прямо в гостиной. В Тик’але, поди, приходилось прятаться, чтобы спокойно поесть и поспать? Ну ничего, это в прошлом. Кушай. Пряники твои любимые, морковные с сахарной крошкой. Я даже грецких орехов добавил, как ты в детстве любил.       Когда я ничего не ответил, Кайл, видимо, решил, что я такой непривычно для себя молчаливый, потому что всё ещё боюсь есть не прячась, и нужно как следует мне всё разъяснить, успокоить и ободрить. Он продолжил, хотя жизнерадостность и чуть поутихла в его голосе:       — К спрятавшимся во дворце аурокровкам мы пока не подступились, но обещаю, мы на них отыграемся, Еля. Завтра. Или послезавтра. Сегодня, ну, день был плохой. Представь, кто-то из альгвасилов, из храмовой стражи, с утра ляпнул, что до шаманов не добраться, пока жива императрица и держит на храмах чары. Как будто она тут, а не в мире аурных духов, блядь. Но эти недоумки послушали и…       — Недоумки, — согласно усмехнулся Пабло.       — …и предъявили мне — мне! — что я не продумал план революции. Они чуть друг друга не перерезали сегодня у нас перед домом, пока грызлись, вместо того, чтобы делать дела. Пришлось с ними весь день беседы вести, чтоб образумить. Измотали. — Последнее слово сорвалось с губ Кайла как плевок.       Сохраняя молчание, не зная, как верно начать ныне самый важный в своей жизни разговор, я смочил горло горьким, чересчур крепким чаем. Подошёл, чтобы сесть за стол рядом с Кайлом. Тот глянул на меня, всё ожидая реакции, но я сделал вид, что не замечаю его взгляд. Уютнее рядом с братом, добряком, мне почему-то не стало. Уверенности тоже не прибавилось, когда чай ещё больше взбодрил.       Мои глаза пробежали по мятым свиткам. На них были какие-то полустёртые, замызганные чертежи.       — Нашёл в штаб-квартире альгвасилов, — пояснил Кайл. — Тут должна быть карта дворца, разгадка, как туда попасть в обход всех чар… — Он покосился на меня снова, и в его зрачках вдруг сверкнула новая мысль. — О, а тебе, кстати, аурокровки ничего не говорили про свои тайные лазы? Ты ж с ними долго сидел. Наверняка, видел что. Слышал? Шаманские пальцы помогают?       — Какие пальцы? — не понял я.       Кайл почесал щетину. Втянул щёки, будто не зная, как донести мысль, а потом быстро перебрал ворох бумаг на столе и вытащил из-под них что-то в сшитом из полупрозрачной тюлевой ткани, мешочке. Молча подвинул ближе ко мне.       — Кайл, вообще я хотел сказать… — Я чуть не выплюнул чай, который как раз захлебнул. — Боги! Фу! — Желчь подкатила к языку, и я невольно отъехал на стуле, шкрябнув ножками пол, отчего стол тоже задрожал и бледный свет лампы заплясал вокруг нас.       Но даже в пляшущей полумгле я прекрасно видел, что в мешочке передо нами лежал отрубленный человеческий палец.       Как ни в чём не бывало, Кайл пожал плечами:       — Одного из пленных. Мы прикинули… если чары не пропускают во дворец нас, людей, то может, обманка в виде шаманского пальца сработает. Ну вроде как открыть шаманскую дверь шаманской рукой. Понимаешь? Только никто из пленных помогать добровольно не согласился, и тогда Пабло подкинул идею отрезать от них кусочек.       — Я в шутку, — с улыбкой тут же на всякий случай отрёкся от славы тот, поймав на себе мой нерадостный взор.       Кайл пропустил его слова мимо ушей.       — Жаль, по локоть руку рубить аурокровкам все побоялись, — продолжил брат. — Видите ли, так можно нарваться на сглаз. А мне что, самому пачкаться и этих тварей по косточкам разбирать? Я и так ни черта не успеваю. В общем, уговорил ребят для начала отрубить палец… Не сработало, жаль.       Погрустнев, Кайл вздохнул и вновь склонился над свитками, пожухлыми и превратившимися по краям в бахрому. Он сощурился, вчитываясь, что-то чиркнул ручкой.       На лбу у брата собрались несимметричные, как заломы на свитках, морщинки, которые старили и его в тусклом свете. И, глядя на них, всё подбирая слова, я задумался, а не схитрить ли? Не предложить ли Кайлу посотрудничать с Ло, чтобы как раз-таки пробраться в Великий Храм? Уж кто-то, а Первокровная ведь все тайные лазы знает. А там уже, когда разговор на троих завяжется, Ло сумеет подобрать аргументы, чтобы переубедить Кайла не брать штурмом этот «дворец»…        Однако я не успел раскрутить мысль. Кайл вдруг заговорил посерьёзневшим, уже не сдобренным братским добродушием тоном:       — Знаю я, чего ты молчишь. Если хочешь, так и быть, скажу тебе честно, Еля. Люди в городе начинают возмущаться. Серебряных пуль и ошейников у нас почти нет, мы потратили больше, чем планировали во время сражения, а новые ещё надо сделать. Императрица же может объявиться в любой момент, и, если она окажется сильнее, чем эта никчёмная Первокровная, сидящая у нас на складе, будет туго. Ты хоть беззаботно поспать можешь, а у меня уже голова пухнет. Осточертело каждому объяснять, что война — это нелегко, блядь! Народ слишком быстро, как оказалось, боевой дух теряет. Я ещё с дуру пообещал им пир в Шаманском кафетерии…       Он покосился на Пабло, который возился, переставляя блюдо с пряниками подальше от пальца в мешке.       — …А мы вломились в кафетерий, и там ничего. Ни одной кастрюли! Представь? Даже нашей отравы, которую мы аурокровкам подсыпали. Даже жгучего перца, с коим я хотел жечь у дворца костры, чтоб едким запахом всех выкурить поскорее. Как эти ведьмы сумели всё уничтожить, а? Телепортировали? Во дворец, где засели?.. Тогда эти крысы там долго протянут, а у меня люди успеют друг друга сожрать.       Опустив брови, отчего морщины у него на лбу тоже сдвинулись, Кайл покачал головой.       — Мне не нравится, как всё складывается, — добавил он. — Вокруг тюфяки, которые ничего не могут сделать, как им говорят, и ещё требуют за это награды. Ещё ма весь день орала, нервы мотала… Что думаешь, Еля?       Наверное, мне должно было польстить, что Кайл спрашивает у меня совета: прежде он не делал так никогда. Или я должен был посмеяться ему в лицо: «Что, всё так плохо, братец, что ты просишь помощи у мелюзги, которую обзываешь ходячей катастрофой и чьи идеи для всех вас вечно бредовые?»       Однако, когда волна желчи от горла отхлынула, мне стало жутко, несмотря на безопасность родного дома вокруг. Будто лёд в животе застыл. Глядеть на заляпанный кровью, уже синеющий мёртвый палец на столе перед нами было противно, не глядеть — страшно. «А вдруг это палец Ло?» — назойливо въедалась в подкорку сознания мысль.       Поэтому, затягивая с ответом, я заставлял себя смотреть и смотреть всё это время на палец. С маломальским облегчением лишь спустя несколько минут, когда уже опять хотелось выплюнуть содержимое желудка в чашку, я пришёл к выводу, что бывший владелец отрубленной конечности внешне должен быть старше. Палец был крючковат, с бледной, мозолистой кожей. «Не Ло», — я выдохнул.       — Ну ты же понимаешь, что держать шаманов в заложниках и резать им пальцы, не выход? — начал я, сделав ещё глоток чая для успокоения.       Кайл кивнул. То ли мне, то ли Пабло, который тут же услужливо подошёл и, взяв мешочек с пальцем за самый краешек, с брезгливостью потащил к мусорному ведру.       — На складе никаких условий для жизни, — вертя в руках кружку, продолжил я. Сердце забилось чаще. Неужели у меня получится его сейчас уговорить? «Он меня слушает… Да, должно выгореть. Всё будет кончено, я спасу Ло». — Пленники, Кайл, перемрут до того, как успеешь извлечь из их плена выгоду.       — Ой, какой ты неисправимо впечатлительный, — фыркнул брат. — Это ж бездушные колдуны, их не волнует жизнь. Они бессмертны, если не стрелять серебром или не спалить до костей. Антисанитария их не убьёт. И Кофи обещал проследить, чтоб этих тварей раз в три дня на всякий случай кормили. Это уже роскошь, согласись?       — Но шаманы всё ещё чувствуют боль.       — Не-а, притворяются, мелюзга.       — Им там холодно.       — Сами сказали? Лгут.       — Почему они тогда нас боятся?       — Играют на наших чувствах, чтобы заставить под их дудку плясать, не ведись.       «Да когда уже твою дудку кто-нибудь оборвёт, бесишь меня!» — Из-за непоколебимой интонации Кайла моё и без того мнимое спокойствие начало меня покидать. Кулаки по привычке зачесались. Я сидел за любимым столом, с любимым братом, как сидел всю свою жизнь, но что-то было не так. Кайл был тем, кто подтыкал мне одеяло перед сном, водил за руку в детский сад и оттряхивал мне штанишки, когда я спотыкался и падал. Он испёк мне пряники, не забыв даже про грецкий орех. Под ногтями у Кайла остались следы теста и муки, как в самые наши вкусные семейные вечера, а над чертежами они хмурился точно, как над книгами сказок, которые мне читал смешливыми голосами.       Однако теперь Кайл был ещё тем, кто собрал людей, чтоб разграбить Тик’аль, который был мне дорог ныне не меньше родного дома. Он приказал отрубить одному из шаманов палец, который потом просто выбросили, как попку от огурца! И — он распорядился выковать ошейник, который ныне утяжелял горло Ло.       Две реальности никак не складывались в моей голове в одну. У Кайла были всё те же, как отражение моих, голубые глаза, но на лице его были отныне и морщины, каких я не замечал прежде, каких не было у меня. В его голосе появилась грубость, а в плотно сжатых губах лукавый цинизм…       В свете лампы, отбрасывающей на нас жидкие тени, в душном сумраке старший брат мне внезапно напомнил не повзрослевшего меня вовсе, а Верховного советника Тихона Аргироса — дядю Мариселы, который вот с таким же неторопливым снисхождением, как Кайл сегодня, любой аргумент, брошенный против него, мог вывернуть наизнанку. И взгляд его был обычно таким же задумчивым, отстранённым и снисходительным одновременно. Будто весь мир надоел, все вокруг идиоты, и один он понимает, как устроена жизнь, но милостиво отвечает на наши идиотские вопросы. «Знал бы ты, Кайл, что ведёшь себя точно как шаман, которыми так пренебрегаешь».       На долю секунды в моей голове даже чётко вырисовалась картинка того, каким будет Кайл лет через тридцать, если свергнет императрицу: он не будет больше стряпать пряники и сидеть за этим столом, нет. Он поседеет. Растолстеет. И будет хлестать сладкое агавовое вино, сидя у бассейна, среди пара Горячих Источников, пока шаманы-рабы — бездушные, бессмертные твари, — массируют ему ноги, а он брюзжит и хватился тем, какой он молодец, ведь альтруистично дал им работу и пару лишних лет жизни, а не прям сразу казнь…       Моргнув, я отогнал неприятное видение. «Неужели за это люди на протяжении всей истории и сражаются? Чтобы становиться копиями своих врагов? Куратор зря старался все эти годы, выходит. Чтобы уничтожить человека, достаточно просто позволить ему делать всё, что взбредёт».       Однако моя надежда на то, что любую беду можно исправить, если всей душой верить, пока теплилась, как лампа на столе.       — А если мы поговорим с богиней Иш-Чель? — допив чай и отставив кружку, осторожно предложил я. — Вместе, Кайл. Она-то ведь что-то да чувствует, она не рядовой шаман, так? Она… он. Это же Том, с которым мы ужинали за этим самым столом, помнишь? Помнишь, как Том понравился нашим мамам, когда говорил…       — На Тома у нас особые планы. — Отмахнулся Кайл, всё чиркая в чертежах. — Если во дворец попасть так и не удастся в ближайшие дни, мы устроим сожжение.       — Какое ещё сожжение?       — Ведьм. Как делали наши предки. К чему изобретать новшества, когда всё уже есть? Я думаю, если мы поставим столб прям на тик’альской площади, привяжем к нему Тома и подожжём… О, вот это будет апогей. Не хлеб, так зрелище, какое поднимет боевой дух. К тому ж, наши люди, потерявшие близких в битве, хотят, чтобы кто-то заплатил за их смерть.       — Их близких настигла смерть, потому что сами шли убивать. И они погибли даже не от рук Тома. Почему платит он?       — Потому что он у ведьм главный.       — С чего ты решил?       — Какой ты ещё зелёный, Еля. Ты ж сам сказал, аурокровки сделают всё, лишь бы спасти свою недобогиню, помнишь? Значит, эти шаманские демоны сию минуту выскочат из дворца, чтобы помочь Тому, как услышат, как он визжит на костре. Тут мы их всех и оприходуем. Заодно и сопротивляться особо твари не будут после того, как на примере Тома увидят, что их ждёт, если будут недооценивать нормальный народ.       Незаметно для всех успевший вернуться от мусорного ведра и тоже уже усевшийся за стол, Пабло прочистил горло.        — Вообще-то, — гнусаво сказал он, — среди охранников склада ходит слух, что богиню убивать нельзя. — Точно невзначай, между слов, Пабло взял один пряник с тарелки, затем другой… повертел в руках, затем покосился на Кайла, который по-прежнему был увлечён свитками. На меня даже не посмотрел. И вдруг сунул один пряник в карман. Второй начал жевать. — Говорят, эта богиня настоящая, и она вроде как поддерживает в мире баланс Света и Тьмы, всё такое…       — Ага, было бы так, если бы боги и впрямь существовали, — усмехнулся Кайл. — Мы ж не полудурки, как эти дикари с магией, чтобы верить в богов и поклоняться ветрам. Как будто извращать аурой природу их надоумили высшие силы, а не дурь в голове… Нет, мы сожжём Тома. Даже если удастся взять дворец без него, сделаем это потом. Он мне не нравится, пусть мучается, пусть люди видят. Еля, смотреть же пойдёшь?       Я сжал кулаки. Даже этот вопрос Кайл задал так невзначай, так беззлобно, точно зазывая на лодках по озеру прокатиться на выходных, что у меня кольнуло в груди. Потом стало жарко дышать. Потом мышцы во всём теле натянуло. Аура полыхнула в кончиках пальцев — благо, руки я держал под столом и этого никто не узрел.       Однако третье зерно сомнений уже проросло в моей душе и распустилось цветами мысли: «Ты попусту стараешься, Елисей».       Брат считал шаманов тварями, а все тварные слова и чувства — фальшью, придуманной, чтобы манипулировать нами, выдавливать из нас слёзы и сострадание. Кайл жил с этим убеждением с малых лет, а первая мысль впивает в разум такие зубы, что становится незыблемой истиной, которую не вырвать без куска плоти, без части мозгов. Это как годами отбиваться от бешеных псов, а потом встретить виляющего хвостом щеночка — кто уж поверит, что тот не укусит и не надо его отстреливать?       Не знаю, какой шок должен настичь Кайла, чтобы он пересмотрел своё мировоззрение.       Но я попробую.       «Я сам залезу на тот столб, если попытаешься сжечь Ло заживо», — как тебе это, а?       — А если я скажу тебе, Кайл, что ты не можешь трогать Тома? Но вовсе не потому, что он божество, а потому что не позволю я? — начал я, понизив голос. Выпрямив спину, повернулся и посмотрел на Кайла в упор. Сердце застучало ещё быстрее. — Что, если я скажу, что о шаманской природе Тома мне было известно, причём с самого начала, но я всё равно привёл его в наш дом и посадил за этот самый стол с тобой? Что, если Том влюбился в меня, сделал шаманом, и отныне я влюблён в него в ответ?       Краем глаза я видел, как Пабло перестал тырить пряники по карманам. Однозначно, этот гад и карандаши мои подворовывал, пока я их в действе не считал, и вилки, пока их мыл. А куртку мою выменял на пачку сигар. Или продал. «Интересно, что он собрался продавать теперь нам?»       Потому что явно хотел. Пабло будто впервые всерьёз заметил меня. «Даже он оказался не тем, кого я знал всю жизнь. Наверное, меняет людей вовсе не аура, а сам процесс обучения колдовству: медитации учат внимательности, а хитросплетение чар — умению мыслить вне рамок».       И теперь благодаря всему этому я замечал то, о чём прежде и не догадывался. Я видел, как взор Пабло одновременно загорается любопытством и меркнет испугом от моих слов. Я буквально признался, что стал колдуном и знаю больше, чем мне полагается, и Пабло определённо решил, что даже если в моих словах только доля правды, я всё равно мог выяснить в Тик’але что-то о его собственных махинациях. А для него это потенциально опасно. Смертельно опасно. Однако для Пабло это и отличный шанс перехватить инициативу, опередить беду, исповедаться и заявить, что мерзкие шаманы шантажировали его, требуя стучать на Кайла. Обычно верят тому, кто первым приносит новости, и если Пабло умело продаст свою правду — красноречивее меня нассыт моему брату в уши, — то выставит себя в его глазах невинной овцой, а огребу за обоих я, так?       Однако на этот счёт у меня тоже был козырь.       Моё сердце скакало в грудной клетке, меня уже было не остановить:       — А ещё я скажу, что, став шаманом, узнал, что Пабло не просто раздобыл тебе рецепт шаманской отравы, а выторговал этот рецепт у аурокровок ни на что иное, как на твои, Кайл, планы. Он растрепал всё советнику императрицы, так что та знала о вашем нападении заранее, — откинувшись на спинку стула, отчеканил злорадно я. — Поэтому-то вы потеряли столько простокровок в битве за Храм, но всё равно не взяли его штурмом. И не сможете попасть туда и сейчас. Никогда не сможете.       В кухне воцарилось молчание, разбавляемый лишь тихим шипением газовой лампы.       Пабло замер. Он не ожидал, что я, вечный растяпа, окажусь прозорливее него и столь быстро и логично обрисую картину. Он даже не думал, что я замечу его пряничное воровство.       «Но так даже лучше, пусть он меня боится, — решил я. — Меньше отныне напакостит, если будет знать, что за ним тоже следят».       И теперь Пабло не знал, как оперативно сочинить новую, правдоподобную ложь. Поэтому он лишь жеманно отложил надкусанный пряник, так ничего и не говоря, моргнул и уставился вытянувшимся лицом на меня, а потом на Кайла, явно мечась: лучше бежать в резко усложнившихся обстоятельствах или всё же попытаться «нассать»?       Кайл наконец перестал перекладывать чертежи.       Внутри у меня что-то ёкнуло: смесь паники и ликования. «Я сказал правду! Сказал! Как легко!» Это оказалось до дрожи в коленях приятно — как плюнуть в лицо непобедимому противнику, который уже занёс над твоим горлом нож, а ты знаешь, что слюна твоя ядовита.       Разумеется, мне не было смысла бояться ни Пабло, ни Кайла, даже если кто-то из них сейчас выхватил бы из-за пазухи нож. У меня им в противовес отныне имелась магия. Однако не так я планировал спасать Ло, не так. Не учиняя новые битвы, а миря всех — и это не получалось, боги! Не выходило у меня побеждать зло, тоже им не став!       Неужели добру вообще не суждено выигрывать?       Тем временем молчание за столом затягивалось, и моя тревожность, с детства натренированная ждать ссор и скандалов, быстро расправляет крылья до небес. «Может, я не предусмотрел, что на этой самой кухне, во мраке, куда не дотянется свет, ждут приказов Кайловы друзья с серебряными ошейниками, чтобы и меня бросить в плен? Или в моей чашке чая уже подмешана явар’вӓка, которая меня изнутри сожжёт? Поэтому чай гадко-горький такой? Интересно, я должен был сразу почувствовать боль от яда? При первом глотке или вот-вот? Я же всё выпил, ох…» А куратор же предостерегал меня ничего не говорить брату. Хотя куратор меня и научил отстаивать свою правду, так что, чего было от меня ждать?       В тот момент, когда моё сердце уже стучало барабаном где-то в пятках, когда я приготовился бить всех и со всех сторон, Кайл поднял на меня глаза.       Он ничего не сказал.       Он захохотал.       От изумления я оцепенел, шок пробрал меня, а не брата.       — Ты, Еля? Стал шаманом? — Кайл хлопнул ладонями по столу так, что бумаги на дюйм подлетели. —Ты слышал, Пабло? Слышал? — Он закатился таким громким, раззадоренным смехом, что чуть со стула не упал, когда потянулся, чтоб потрепать Пабло по плечу, призывая поддержать праздник. — Ты предатель, а Еля шаман… пха-а!       Пабло натянул на губы улыбку и тоже хихикнул, давясь недожёванным пряником. Однако беспокойство на его лице разгладилось.       Я сжал руки в кулаки под столом так, что ногти впились в ладони. Уютно в этот миг было исключительно добряку Кайлу, надрывающему живот так, что аж пол дрожал.       — О, я даже не сразу понял, чего Еля сегодня так куксится… Какой виртуозный спектакль! Как тонко, а! И начал издалека! Влюбился в Тома, говорит, ха-а… Еля, умора, развёл! Блядь, ха…       Только спустя минут пять, насмеявшись вдоволь и стирая с глаз выступившие от радости слёзы, Кайл перестал плеваться восклицаниями.       — Ладно, мелюзга, признаю, ты немножечко повзрослел, — добавил уже спокойнее брат. — Раньше такие сложные шутки тебе не давались. Максимум про соблазняющих тебя императриц. Спасибо, что разрядил обстановку, нам этого не хватало. Но не шути так при мамах, они не поймут, ага?       Он посмотрел на меня ещё раз и, похоже, заметил мою злость, но принял её за смущение.       — Не переживай ты так. Даже если б ты вправду стал аурокровкой, я бы позаботился о тебе.       — Это как же? — сквозь зубы, не шелохнувшись, поинтересовался я.       — Ну… — Кайл задумался, постукивая пальцами по столешнице. — Вообще для начала я бы запер Пабло в одной складе с шаманами и не стал их кормить до тех пор, пока те его не сожрут. Наверное, так.       Пабло ничего не сказал. Он растянул улыбку шире, посмеиваясь теперь сам, хотя в глазах его мелькнуло нечто колючие, целящееся в меня.       Всё улыбаясь, тоже не замечая всего того, чего замечать не желал, всех наших переглядок, Кайл же продолжал:       — Но мы с Пабло со школы друзья, и такое, разумеется, невозможно. А что касается Тома, хм… Думаю, я бы сжёг его на костре сегодня же, Еля, если б его шаманские клешни коснулись тебя. Если бы это не помогло от наложенных на тебя чар — а на тебе точно ж были бы какие-то гнусные чары, если б ты что-то подобное ляпнул о дружбе с колдуном и возомнил себя одним из них, — я б избавил тебя от мучений. Знаю, ты скорее предпочтёшь смерть, чем сумасшествие, каким сопровождается превращение простокровки в ведьму. И я бы милосердно убил тебя собственными руками, мелюзга, клянусь, не переживай.       Мороз поцеловал меня меж лопаток. От слов брата, от его взгляда, полного тёплой заботы и безусловной веры в свою праведность в этот момент… «Кайл только что признался, что готов убить и меня? Меня! У ма на глазах!» — Морозный поцелуй проник под кожу, и у меня засосало под ложечкой.       Вот почему Ло считает, что всё это бесполезно. Не потому, что Кайл такой ублюдок и готов предать родных за идею, а потому, что его идеи давно уже управляют им слепо, как бутылка пива уставшим отцом. Как кресло-качалка старым, оглохшим дедом. Он слушал меня, честно старался слушать — но не слышал ни черта. Даже если я стану угрожать прыгнуть с крыши, как задумывал на крайний случай, брат не обретёт слух.       Более того, он меня сам убьёт! Кайл не обладает ни любопытством, ни непоседливостью, ни мотивацией в виде влюблённого в бывшего противника сердца, как я, так что он не видит даже причин сомневаться в установленных правилах и меняться. Поверить в то, что люди могут быть шаманами, а шаманы обладают чувствами не менее глубокими, чем он сам, для него так же невозможно, как поверить в то, что солнце упадёт ему на башку с утреца. Зато сжечь аурокровку дотла для него благодеяние. По его староверскому, укоренившемуся в веках мнению, — как по мнению наших прадедов, — колдуны неживые, бездушные, мутирующий вирус, от которого-то как раз и стоит защищать слабых. И он всюду видел тому подтверждение, его мир работал лишь так.        «Если бы Ло вздумалось взять в ученики именно Кайла, как изначально и было задумано планом мести, а не меня, Их Всемудрость бы уже избавили от мук на этом свете и сослали к семье на тот…»       Однако кое-чего я всё же сегодня добился. Обрёл на собственном опыте одну тоскливую мудрость: «Каждый из нас живёт в мире своих идей — в своей собственной сказке». И с помощью одной лишь любви можно преобразить далеко не каждый сказочный мир. Добро тут не побеждает, потому что оно вообще изначально не участвует в войнах, ведь у него свои миры, где нет войн! А раз уж ты всё же вышел на поле боя и собрался переписывать чужой мир, будь готов марать руки, пятнать совесть и перерождаться злом.       — Спасибо, Кайл. — Бросил я в итоге ему сухо, как ма мне. — Спасибо, я понял тебя.       Брат тепло, заботливо и самодовольно мне улыбнулся в ответ.       Ссыпав оставшиеся после загребущих рук Пабло пряники в кулёк, свёрнутый из чертежа, который Кайл уже просмотрел и отбросил, пожелав всем удачи, я молча вышел из дома в ночную тьму.              ✺✺✺       Фрустрация, теперь уже остервенело сердитая, захлестнула меня с головой. Помню, даже уши горели.       Я вышел в наш внутренний двор, заваленный грудой ржавых велосипедов, сделал пару шагов в сторону улицы и замер, уставившись на густо-чёрное ночное небо, в котором сияла, как единственный фонарь на весь город, луна.       «Жизнь прежней не будет… Бредовые идеи… Просто не лезь!» — звенело маминым голосом в голове. А следом в мыслях хохотал Кайл. А на улице стояла мёртвая, как на площади, устланной трупами, тишина.       И сердце жарко стучало в груди.       Родной дом лишил меня последних сил; ни мизерные несколько часов сна, ни попытки поговорить с близкими не помогли. Вместо того чтобы что-то исправить, я только потерял драгоценное время и последнюю веру в людей! «И что я теперь скажу Ло, когда на рассвете приду на склад, а? Что куратору и завтра придётся ночевать на каменном полу, расстелив мою потную куртку вместо постели? Что велика — скорее всего, неизбежна — вероятность того, что скоро простокровки могут бросить Лоретто в костёр? И когда это случится, я даже остановить в одиночку их всех не сумею!»       — Блядь! — В сердцах вырвалось у меня в темноте.       — Мелюзга? — отозвалась вдруг темнота.       Вздрогнув, я обернулся.       — Чего мёрзнешь тут? Бляди не по твоей части, иди домой. — Из-за угла появился Кофи. Он вынырнул со сторона парадного входа в наш дом, с той его части, где у мам располагался магазин одежды, который сейчас был закрыт. На плече у сводного брата висела огромная дорожная сумка, набирая тряпьём, в руках была коробка невесть с чем.       В мои глаза ко всему прочему сразу бросилось и то, что Кофи нацепил свою любимую толстовку с золотыми резинками на рукавах, придающими его тёмной коже тёплый оттенок. Он нашёл время побриться, отмыть от вчерашней грязи и крови свои короткие дреды и выглядел прямо-таки изумительно в отличие от всех остальных сегодня, пусть во взоре у него и плясал какой-то озабоченный, чуточку лихорадочный огонёк. Глядя на меня, Кофи даже щегольнул своей бессменно очаровательной, кривой улыбкой — тем самым то ли подбадривая меня, то ли просто наотрез отказываясь признавать общественные тревоги.       — Не шляйся по городу ночью, — добавил он, поудобнее обхватывая тяжёлую коробку, пока я его немо рассматривал. — Нынче небезопасно.       Я нахмурился.       — А ты сам куда, по блядям? Или в поход?       Кофи неожиданно замешкался в ответ. Его глаза молниеносно пробежали по округе и вернулись ко мне. Раньше он никогда не терялся, и это было по меньшей мере диковинным.       — Так Кайл просил приглядеть за пленными, — в итоге сказал Кофи. — Вот я и… ну.       — Там еда и одеяла?       Кофи кивнул, заодно пожав свободным от сумки плечом. Однако он не поспешил уйти, и это опять показалось мне странным. Брат ждал, что я стану напрашиваться пойти с ним, или не хотел, чтобы я видел, по каким блядкам он ходит по пути на склад?       Пользуясь моментом, я протянул Кофи кулёк.       — Отдай Тому? — попросил я. «Надеюсь, пряники согреют Ло душу и помогут дождаться меня». Да и вряд ли пленникам предложат сытую трапезу даже сегодня, раз Кайл вознамерился кормить их раз в три дня.       Я уже собирался заодно аккуратно поинтересоваться, уточнить, что сам Кофи думает обо всём происходящем. Может, знает что важное, о чём неизвестно мне? А может, отговорит Кайла хоть сжигать ведьм на кострах?       Сам Кофи тоже уже открыл было рот, чтобы что-то сказать.       Но в этот момент на порог нашего дома, скрипнув задней дверью, вышел покурить Пабло.       Мы оба промолчали.       Выдержав в конце концов нелепую паузу, покосившись на Пабло не менее очаровательно, чем на меня, Кофи без лишних слов спрятал пряники в коробку и засеменил в сторону склада. Он продолжил с какой-то неприсущей ему спешкой, совершенно не сочетающейся с ухоженным видом, озираться по сторонам на каждом шагу, но ни Пабло, ни я не бросили ему вслед этот факт. Да и, наверное, это я опять выдумывал, выдавая желаемое за действительное. А Кофи вёл себя так, потому что остерегался мародёров на пустующих улицах, только и всего.              ✺✺✺       Костёр собирают по хворостинке, а значит, и тушат по искорке.       Часов до восхода оставалось всё меньше, но до этого всё ещё надо было что-то придумать, ибо я не посмел бы вернуться к Лоретто без хороших новостей. Снова пробовать образумить кого-то из повстанцев казалось теперь времязатратным и более того — тщетным, а чего такого апогейного я могу сделать в одиночку? Я по-прежнему не знал. Единственное, что знал: никакого костра для Ло.       Тогда, если я не в силах исправить ситуацию в одиночку, то почему бы для начала не попытаться хотя бы предотвратить её усугубление, верно? Это должно быть проще. В одиночку смогу.       Теория пришла на ум сама собой. Благодаря той тоскливой мудрости. Я решил последовать философии Кайла: не изобретать новшества, а просто использовать — испортить — всё уже изобретённое, как и полагается мелюзге. Расстроить каждую Кайлову задумку. Потушить каждую хворостинку, до того, как она начнёт тлеть.       «Чем тушат пожары? — подумал я, потирая ноющие ладони, пока шёл по городу в темноте. — Логично, водой».       Значит, мне нужен дождь. Ливень. Гроза. Ураган! Причём такой невиданной мощи, которая зальёт все дороги и промочит все дрова так, что даже спичку не удастся рядом зажечь. Может, даже выбьет парочку окон, доберётся до неких старых чертежей на неком столе… превратит схемы тайных ходов «дворца» в кашу из чернил и бумаги. А в качестве бонуса непогода припугнёт и повстанцев. Не зря же я пускал слух о том, что богиня Иш-Чель поддерживает баланс Света и Тьмы? Вот, буря и станет тому подтверждением. Следом кто-нибудь обязательно предположит, что шаманские боги прогневались и задумали похоронить человечество под водой. Это в свою очередь вынудит людей Кайла если не переругаться вконец, то как минимум отложить все попытки выкурить шаманов, что сидят в Великом Храме. Заставит попрятаться по домам, остудить пыл, порассуждать. В пасмурную погоду частенько хочется сидеть завернувшись в плед, греться и размышлять о своём поведении — дам им возможность.       Итак, задача была поставлена. Загвоздка оставалась лишь в том, что шаманить над погодой я не умел. Я знал парочку аурных Узлов для изменения температуры и давления, но этого было бы недостаточно. Идти спрашивать совета у Ло, пока на складе прохлаждается Кофи, чревато, а все другие знающие толк в колдовстве тоже были либо тоже в плену, либо в Великом Храме, где меня могла снова повесить на стену за серебряные кандалы Марисела.       — Джая. — Осенило тут меня. Джая, с которой мы вместе учились, и её дедушка, который жил на окраине. О них двоих все забыли, и это как нельзя кстати.       Поэтому, помню, я поспешил к Джае. Полюбовался на медные звёзды у неё на веранде, потревожился от их защитных чар. Чуть не разругался с Джаей и не лишился ушей под её ножом, узнал, что у неё есть осведомлённая девушка.       Не помню уже, что я говорил, но в конечном итоге Джая согласилась спросить у своего деда совет за меня, но взамен потребовала, как ни странно, еды.        — Я собиралась пойти на рынок с утра, — призналась она, когда я в красках расписал ей свой план. — Но в нынешней ситуации, если выйду в город, меня, как шамана, схватят. И даже если я улизну, спохватятся про дедулю и придут за ним, а он не в состоянии бегать и драться. Так и быть, я потревожу его и спрошу, как призывать тучи, если ты, Елисей, принесёшь нам побольше еды.       «Докатились, — понурился я. — Мы сотрудничаем за еду». Иронично, что моя ма страдала от того, что ей нужна была аура, чтобы греть чай и включать свет, но еды у нас в доме было вдоволь (Кайл предусмотрительно запасся продуктами на два месяца вперёд для себя, родных и друзей), а у Джаи был нескончаемый доступ к ауре, но банальная чечевица закончилась… «Вот, он ответ, разве нет? Договориться и поделиться! Но нет, вашу мать, никто не желал ни делиться, ни слушать меня!»       И сил препираться у меня уже не было.       Остаток ночи я потратил на то, чтобы обчистить кладовку в собственном доме. Благо, родители и сёстры спали, Кайл на ночь ушёл в дом невесты, а Кофи просто не вернулся со склада. Я же на всякий случай по-быстрому соорудил в своей комнате на постели гору из шмоток, по форме напоминающую очертанию моего спящего тела, укрыл их одеялом, и пошёл воровать, как во времена своей повстанческой юности.       Уставший, потный, с вновь гудящей, как в тисках, головой, засыпающий на ходу и проклинающий всех и всё, я сунул в карман магазинную капиротаду, чтобы перекусить, когда будет время, и утащил Джае огромную авоську с кашами, мясом, консервированными тыквами, сушёным манго и прочим съестным добром. Телепортировать не рискнул, ведь магию кто-нибудь мог засечь. Всё, что дала мне Джая взамен — дедушкин холщовый мешочек с, как она выразилась, его артефактами, которые мощнее самого Великого Храма. Наказала потом их непременно вернуть, ведь дедуля может забыть, что их отдал, искать и тревожиться. А вот сам дедуля хрипло, но громогласно, как лозунг, выкрикнул из темноты дома, так и не показав мне себя:       — Накормишь её кровью, она погибнет! Накормишь её слезами, она тебя защитит!       Когда я наморщил в непонимании нос, Джая лишь пожала плечами, мол, у него же деменция, чего ты ждал?       И вот, уже глубокой ночью я отправился по пустому городу в Тик’аль. Один. По пути туда моё настроение испортилось окончательно, когда на тик’альских каменных воротах моему вниманию предстало жуткое зрелище в виде обезглавленного трупа, висящего кверху ногами. На его груди была вырезана огромная буква «Ш», кровь с которой уже даже не капала, а просто чернела во тьме.       «Кто-то не дожил до костра», — заметил мой мозг. Я истерично рассмеялся сам с собой, заглушая тем самым страх от мысли, что на месте повешенного следом могли оказаться Джая или Ло, или я.       На главной же площади шаманского города по-прежнему воняло гарью. Все последствия битвы бросили, всюду валялись окровавленные тряпки, куриные перья, обломки самодельных гранат.       Проскользнув мимо простокровных часовых, расставленных Кайлом на случай, если шаманы в Храме дадут о себе знать, я по памяти отправился вглубь улиц, зашёл в один из ныне разбитых аурных фонтанов. Прямо внутрь чернильного аурного облака, от которых раньше шарахался больше, чем от огня. Я сделал это, пожалуй, интуитивно. Решил, что аурная мгла, если что, скроет меня от лишних глаз и заодно усилит мою магию. Может, даже напитает грозу чем-то вроде своей концентрированной энергии. Тогда дождь станет аурным, верно? Простокровок такая аура не обожжёт, ибо магия жжёт, лишь когда знаешь о ней и осознанно её боишься, но, может, она сожжёт серебро, если я правильно сформулирую намерение. А значит, и Кайловы оружейные запасы сгинут, и он останется вообще без козырей.       Я уже приободрил себя фантазиями обо всём этом. Воображал, как Кайл будет орать и крыть матом грозу, а его люди молиться на «божественный» дождь. Как я тем временем, скрыв свою магию за пеленой магического ливня, телепортирую Ло нормальной еды и чистой одежды, и большой таз с горячей водой. Промою все Лореттовы ранки… И когда люди придут просить богиню Иш-Чель о пощаде, та будет божественно прекрасна, как и всегда.       Остался последний шаг: разверзнуть небеса.       Я встал посреди аурного фонтана. В окружении мерцающей всеми оттенками черноты, с робкой надеждой, развязал мешочек, что дал мне дед Джаи, и нашёл в нём… нет, не мощь Великого Храма. В мешочке были горсть вырезанных из сливовых косточек рун, засушенные в пузырьке цветы, зеркальце в фарфоровой оправе и бусы из красного нефрита.       — Накормишь её кровью… — Уставившись на вещицы, я растерянно перебрал их ещё раз. Никакой тайны не заметил, и смутный страх ёкнул в душе. Голова опять загудела, пока я пытался решить этот ребус, но даже ребус сформулировать для себя не мог.       Кого кормить? Что из этого нужный мне артефакт и как его использовать? От безделушек в мешке даже не исходило магической силы, и зачем шаману бусы вообще?       — Накормишь её слезами… Накормишь, накормишь… — Повторял себе под нос, словно мантру. Глядел и глядел, не моргая, перебирал, ощупывал, судорожно шарил в мешке, головная боль разрасталась и давили виски. Время шло. Меня начинало трясти. Если давно разучившийся соображать дед подсунул мне свою коллекцию барахла, всё вновь зависело лишь от меня, а у меня нет нужных для спасения мира сил!       На площади за углом лежали мёртвые люди, которые уже никогда не оживут. Кайл с Кофи мне не верили. Арьана, моя сестра и мой лучший друг, меня ненавидела за то, что из-за восстания, в котором я однажды и впрямь помогал братьям, она теперь не знала, жив ли её парень-шаман Фарис. Мама вторые сутки болела, ма сходила с ума.       «А Ло ждёт меня, но мечтает лишь умереть». — При мысли об этом мешочек выскользнул из моих рук. Кажется, я не заметил, как упал, потому что обнаружил себя стоящим на коленях на земле, и аурные сгустки танцевали всюду, как предобморочные пятна, перед глазами, реагируя с моими эмоциями. Что мне делать теперь?       — Мне нужен дождь! — отчаянно выкрикнул на одном дыхании я, но аурная тьма заглушила голос, как вата. — Вселенная, слышишь? Гроза! — У меня не было времени сочинять новый план. — Я же шаман, аура должна подчиняться мне. Так что мне сделать, чтобы ты меня поняла?!       Накормишь её кровью, она погибнет.       «Погибнет».       Накормишь её слезами…       «Слезами».       Я засмеялся. Аура липла, как наэлектризованный шёлк, к моим рукам, а мне вдруг стало так смешно. Я целые сутки потратить, чтоб раздобыть бусы, ха! Чтобы победить зло водой!       Я мечтал затеять собственную игру, чтобы взять беду под свой контроль, но не контролировал даже царапающий глотку смех. Может, это и есть ответ от Вселенной. У меня никогда не получалось исправлять даже собственные ошибки, но я почему-то решил, что сегодня непременно получится исправить ошибки не только свои, но и всего нашего поколения разом. Может, куратор ошибся, когда говорил, что нужно сделать один шаг назад, чтобы потом совершить два вперёд. Потому что я попытался сегодня вернуться домой, забыть разногласия и найти мирные доводы, способные объединить нас всех вновь… «И так и остался лишь при том, что имел». Но как же это смешно!       — Зато у меня есть бусы, ха-ха-ха! — я хохотал и хохотал, точно как Кайл сегодня за столом. Это же и правда смешно! Я шаман! С бусами, Ло! Смотри!       «Жизнь не будет прежней», — твердила ма.       «Сожжение», — напоминал, хохоча со мной, брат.       Марисела когтями царапала мне подбородок.       Лореттовы слёзы двоились в глазах.       Собственные слёзы катились у меня по щекам. Три зерна сомнений, что зародились во мне за прожитый день, взошли, выросли и распустились паническим бешенством, которого одновременно и парализовало, и колотило изнутри. Рухнув на спину, я таращился в чистое, звёздное небо, но не видел его… зато мне было не страшно, мне было смешно.       Нельзя выбраться из тёмного леса, если усердно, годами идёшь в самую чащу, а мы всю жизнь в неё шли. Мы в чаще. Я помог Кайлу всё уничтожить, а куратор сдался в плен, потому что думал, что так уничтожит Монтехо, меня.       Ма была права, ничего не будет как прежде. Людей, в чьих сказках лишь добро и любовь, больше здесь нет. Я один в своём окровавленном мире, который сам себе и воздвиг.       Изнурённый, трепещущий от рвущей тело и голову боли, отчаянный и злой, я смеялся и смеялся, лёжа на холодной земле, пока не охрип. Пока мой смех не превратился в лающий стон, а потом в шёпот, а потом и он стих. Аура обожгла мне грудь своим мятным вкусом и странным золотым, как последний солнечный луч, светом, но я не видел уже ничего, только влажную тьму, которая капала на ресницы.       И где я теперь?       Сколько прошло времени, в чём мой план, почему я не вижу себя?       «Ло?.. Ты ведь всё ещё меня ждёшь?»                    ✺✺✺