Будь мы мятежниками...

      ✺✺✺       (Лореттто)              — Ну что, Том, скучал?       Из паутины предсмертного забытья меня выдёргивает приступ неясной паники. Непонятно, откуда она взялась, потому что вижу я перед собой только Кайла: он схватился за серебряный ошейник так, что у меня под подбородком теперь кулак и я не могу опустить голову, чтобы снова уйти в себя. Приходится смотреть на владельца кулака.       Кайла я не боюсь, пусть он и глядит на меня в ответ чересчур внимательно. «И зачем глядит? Изучает как хворую альпаку, ждущую убоя в хлеву…» У Кайла точно такие же светлые глаза, как у Ели, они так же волнующе блестят в сумраке, но ещё на лице у него какое-то несвойственное Елисею ленивое отвращение, надменность, обсессивный азарт.       «Еля, — вспоминаю я. — Должен был прийти Еля». Что-то не так.       Я не альпака, и мы не в хлеву. Вокруг заброшенный склад. Здесь мокро и холодно. А теперь, хуже того, вдобавок ко всему мне становится стыдно из-за внезапного желания прильнуть к Кайлу. От его широких плеч веет жаром, в котором манит погреться, и мне очень хочется заполучить капельку живительного тепла, несмотря на угрозу. «Ну вот, опять не хватает покорности просто дождаться смерти».       И дождь до сих пор шепчется где-то снаружи. Я не понимаю, сколько прошло времени, не знаю, удалось ли мне испустить дух хоть на мгновение, прежде чем появление очередного Монтехо меня воскресило.       — Выглядишь мерзенько, — констатирует Кайл Монтехо, скривившись, но всё рассматривая моё лицо сквозь мрак. — Особенно для божества, каким тебя называют. Голодаешь?       «Жду казни».       — Где Еля? — мой голос скрипит. Собирая по кусочкам истерзанное сознание, кашляя, я понимаю, что мои босые ноги затекли. Может, поэтому я так и не льну к Кайлу. Ссутуленная спина тоже онемела, прилипнув поясницей к влажной от дождя стене, у которой я сижу невесть сколько. Вокруг-то тихо, но в голове гудит. И из-за этого перед глазами, как бельмо, всё расплывается, когда я пытаюсь разглядеть силуэты других трёх людей, вошедших в мою тюрьму следом за предводителем повстанцев.       Прокашлявшись, я пробую снова:       — Е… Еля…       — Елисея с нами нет. — Обрывает другой голос из тьмы у входа. «Кофи?..» — Не рассчитывай на него сегодня.       Паника впивается в сердце. И она же, очевидно, отражается на моём лице, заставляя слишком резко втянуть сырой воздух носом, потому что Кайл вдруг усмехается.       — Ты чего, взаправду ждёшь моего младшего брата? — спрашивает он. Поворачивает голову и добавляет через плечо: — Вы слышали? Оно ждёт Елисея!       За спиной Кайла раздаются мрачные смешки, которые разносятся по залу не менее мрачным эхом.       Удовлетворившись, Кайл вновь обращается ко мне.       — Ты использовал моего брата, Том, — говорит он, сильнее потянув за ошейник. — Ты обманул Елю, втёрся к нему в доверие. Убедил его привести тебя в наш дом. Напросился спать в его постели. Помнишь? Невесть ещё как измывался над ним в Тик’але, он до сих пор не сознаётся. Думаешь, после этого он захочет тебя навестить? Да Еля рад от тебя избавиться, ты для него поганое прошлое. Дохлая ящерка!       Я отвожу глаза. «И теперь ты пришёл меня наказать, точно». У Кайла в другой руке пистолет, и это же хорошо, верно? Наверное, поэтому Великие Духи откладывали мою смерть: чтобы сделать красиво. «Давай, Монтехо. Давно пора. Я не буду сопротивляться, Еля не придёт, и никто не помешает».       Тем не менее Кайл не спешит, как не спешили и все его предшественники; он лишь держит меня за обруч на горле, насмешливо разглядывает, выжидая чего-то.       Высокая, худая фигура Кофи неподвижно стоит у двери, остальные двое друзей Кайла, как стервятники, подходят ближе. В одном — одной — я узнаю мою надсмотрщицу, которая любит марать свои футболки супом и таскает с собой ружьё. Третий, парень с горбатым, не раз сломанным носом, мне незнаком. Он приближается вразвалочку и с осторожным любопытством смотрит на мой самодельный алтарь, собранный на полу рядом. Несколько секунд Горбоносый медлит, прицениваясь, но потом, когда я так и не отвечаю Кайлу, он решает повыпендриваться.       За Кайловой спиной в сумраке почти ничего не видно, но зато слышно. Раздаётся глухой стук, с которым Горбоносый распинывает мои ботинки. Затем звон откатившейся в сторону пустой стеклянной бутылки.       — Это что за дерьмо тут, ребят? Его ужин? — хмыкает он. Опускает ногу на оставшийся от алтаря бумажный кулёк, и по залу разносятся шелест и хруст. — Мать мою! Тут крысиные кости!       Надсмотрщица с ружьём охает. Начинает шептать вместо молитвы что-то больше похожее на шаманскую мантру, сама не понимая смысла произносимых слов. Кофи нетленно молчит.       А вот на Кайла новость о костях действует как стрела, выпущенная в ту самую дохлую ящерку и промахнувшаяся. Он перестаёт ухмыляться. Его взгляд вспыхивает животным гневом.       — Ритуалами промышляешь, Том? — рычит он мне в лицо. — Руками ауру вертеть серебро не позволяет, так ты окольными путями? Обрядами? Жертвами? Так и знал, ты опять за своё! Колдуешь!       Рванув на себя ошейник, Кайл с силой швыряет меня в сторону.       Продрогшее тело реагирует плохо. Я падаю как тряпичная кукла, ударяюсь локтем о бетонный пол, отчего боль сначала прошивает руку, а потом с запозданием отдаётся спазмом в груди, вышибая воздух из лёгких. Голова кружится, меня начинает подташнивать, и даже приподняться выходит не сразу.       Но это ничего. Удручает только, что умирать придётся лёжа лицом в грязи после стольких лет выживания. Хотя изначально ведь было понятно, кому я сдаюсь в плен, правда? По-другому быть не могло. «Палачи любят перед казнью поиздеваться — так заведено, значит, кому-то так надо». В этом тоже должен быть сокрыт какой-то урок.       Однако сейчас главное, чтобы закончилось всё поскорее, а как — уже неважно. Смерть в принципе не бывает нежной, на то она и смерть.       Стиснув зубы, я всё же отталкиваюсь ушибленной рукой от пола, чтобы сесть ровно, а не валяться. Кажется, кто-то говорил, что сидя умирается легче. «Осталось недолго, — напоминаю себе, не без усилия вдыхая. — Нужно лишь чуть-чуть потерпеть, ещё раз потерпеть… И на сей раз уж точно всё будет кончено».       Размашистым шагом Кайл подходит ко мне и снова садится рядом на корточки, как и полагается охотнику, преследующему недобитую жертву.       Но на этот раз он почему-то ко мне не прикасается.       — Думаешь, Еля придёт за тобой, Том? — раздражённо повторяет Кайл, для пущей выразительности указывая на меня пистолетом. — Какой ты тупой, раз в это веришь. Еля о тебе даже не вспоминает, не обольщайся. Мой братик дома сидит. Вкусно кушает в отличие от тебя. Отсыпается. Гуляет по анклаву, который теперь принадлежит нам…       Я молчу. Смотрю в пол, но периферийным зрением вижу и Кайлов пронзительный взор, застывший на мне. Чувствую на своих слипшихся волосах тёплое, рассерженное дыхание. Близость Елиного брата странным образом сочетает в себе высокопарную расчётливость и приземлённую грубость. Одним своим присутствием он умудряется излучать все те внушающие тревогу своей неизученностью, зловещие качества заморских эпидемий, но в то же время вызывать раздражения, как давно впившаяся в палец заноза. Надобно её вырвать, но не понимаешь, не воткнётся ли она в другой палец, которым к ней прикоснёшься.       И я не знаю, что Кайлу обо мне известно. Стоит ли ждать перед смертью пыток?       Словно прелюдия к пыткам, Кайл меж тем так ничего и не делает. Только сидит слишком близко, давит на меня своим присутствием, как гора на горизонт, и всё болтает, нагнетает и запугивает, явно подпитываясь энергией и наслаждаясь видом моей дрожи.       Кайл говорит выразительно и тягуче, но хоть и с издёвкой в тоне, в то же время совершенно серьёзно:       — …И уж поверь, Том… — В который раз выделяет он имя над моим ухом. «Считаешь, что таким образом отнимаешь у меня не только свободу, но саму мою личность? Моё достоинство? Мне всё равно. Пусть так, их и так уже нет и не будет». — …мне тоже не доставляет удовольствия тут торчать и смотреть на твою пришибленную от ауры морду. Тем более, что такие твари, как ты, для нормальных людей бывают заразны, все знают. Поэтому, кстати, мы собирались тебя сжечь вместе с твоей волшебной заразой, ты в курсе? Еля тебе сказал на прощание? Как настоящую ведьму, Том, мы планировали тебя сжечь. Воображаешь, да? Прямо на Тик’альской площади, у остальных подобных тебе на глазах, первым отправить твой прах в выгребную яму в качестве показательной справедливости. Еля даже обещал прийти посмотреть. Ну, воображаешь, как было б зрелищно?        «Обещал?..»       — Народ бы наблюдал, как языки пламени лижут твои вонючие ноги, сдирают вонючую кожу живьём, — тянет Кайл, виляя блестящим пистолетом в воздухе у меня перед носом, изображая огонь. — Тебе было бы больно, а? Вы, шаманы, вообще чувствуете боль хотя б перед смертью? Или слёзы пускаете только по делу, когда кто-то смотрит? Почему ты сейчас не плачешь? Публика не подходящая? Том?       — Кайл, — встревает вдруг голос Кофи. — Хватит развлекаться. Спроси у шамана про серебро, и пошли отсюда.       — Не торопи меня, я работаю, — огрызается ему Кайл. С меня своих светлых глаз не сводит.       Понизив голос, он продолжает, точно у нас с ним отныне тайная деловая встреча:       — Я ведь хотел по-хорошему, Том. От чистого сердца, подарить тебе эпичную смерть, о которой бы ходили легенды, ты слышишь? Я готов был простить вам, колдунам, алчность, кровожадность и деспотию, с которыми ваша императрица правит и убивает людей веками. В конце концов, вы же не виноваты, что родились дефективными? Что ничего не чувствуете из-за своей магии, которая выжгла от рождения вам души? Ну, паразиты, они такие. — Вздох у него выходит искренний. — Но от паразитов приходит пора избавляться. Так что нам, людям, человеческий мир, да же? А вам, демоническим извращенцам, выгребную яму, из которой вы вылезли. Честно бы было? Честно.       «Потерпеть. Осталось недолго, — верчу в голове, игнорирую его вперившийся в меня взгляд. Гляжу на грязь у себя под ногтями. — Пожалуйста, Предки, Боги, пусть будет так, что осталось недолго…»       Видя, что я не реагирую, Кайл ожидаемо начинает потихоньку выходить из себя. Он наклоняется ещё ближе. Становится ещё чуть теплее и чуть страшнее.       — Только вот ты что опять устроил, божок ощипанный? — спрашивает Кайл, его интонация суровеет. Он вот-вот меня ударит. — Мы даже потратились на побрякушку из серебра на твою шею, чтобы тебя на магию не тянуло. А у тебя что, ломка поколдовать? Чем ты тут вообще шаманишь без ауры, что дождь льёт третий день? Крысиными костями? Отвечай!..       Последнее слово вибрирует в моём ухе, я вздрагиваю. Не отвечаю.       Друзья Кайла так и кружат поблизости, но будто сами опасаются попасть под горячую руку, только что-то тихо бормочут между собой:       — …тогда зачем опять притащила пукалку, Нур? — долетают до моего звенящего уха слова Горбоносого. — Она всё равно не стреляет со времён твоего деда-пердуна.       Нур постукивает костяшками пальцев по ружью на своём плече.       — Громче ещё крикни, Пабло. Чтоб слышали все, кто не надо. Если пукалка ржавая, ею всё равно можно нехило врезать. Например, тебе по яйцам?       Горбоносый Пабло в ответ её ласково посылает.       Уставившись же сверху вниз на моё отрешённое выражение лица, сидя рядом, Кайл уже скрежещет зубами от негодования. Однако он по-прежнему демонстративно играет с пистолетом у меня перед носом, не действует, и это огорчает. Нарастающая волнами паника щекочет все мои мысли, и я не могу её поймать, не могу объяснить себе её смысл. Я возлагаю слишком много надежд на свою казнь? Та не будет быстрой? Будет больно? Я же не боюсь боли.       Сердце колотится чаще.       «Потерпеть, потерпеть, Лоло. Ещё чуть-чуть и ты вновь будешь дома. Ты вновь станешь Лоло…»       Чтобы отвлечься, не поднимать взгляд на Кайла, не сбивать его пылкую ненависть и тем самым не оттягивать свою кончину, я принимаюсь потирать подушечкой указательного пальца шершавый, промёрзший пол у своего бедра, концентрируясь на нём. Под рёбрами после падения на бетон всё ещё щемит. «Потерпеть ещё немного… И ещё немного… И ещё…»       — Ну? Ты изнутри сдох, что ли, Том? — не выдержав, Кайл тыкает мне в щёку пистолетом, неприятно сдирая старую царапину. — Эй! Мозги сварились, а тело, как у курицы без башки, ещё дёргается? Так у вас, у аурных чёртов? Если ты не начнёшь разговаривать, Пабло плоскогубцами вырвет тебе язык, слышишь, нет? Он сам предлагал.       Недовольный перспективой такой работы, Пабло бухтит что-то о том, что это была шутка, но не возражает.       Я делаю вид, что не слышу, нет. Ковыряю грязным ногтем грязный пол, отсчитываю удары своего сердца. Если нагрублю Кайлу в ответ, ничего опять не получится. Когда Монтехо убивали моих родителей, у меня лёгкие горели от криков, слёз и проклятий, и что с того? Монтехо увидели мою уязвимость и лишь посмеялись. Оставили меня жить, как «забавную особь». Нет, я больше не буду забавной. Пусть Кайл злится. Пусть бьёт. Сорвётся и пристрелит меня вот-вот.       — Просыпайся! — потеряв терпение, Кайл хватает меня за шиворот Елиной куртки. Запыхтев во фрустрации, он встаёт во весь рост, чем заставляет и меня, скользнув пятками, нехотя оторваться от пола.       Беззвучно охнув, я чуть тут же не шмякаюсь грудью обратно в грязь. Однако каким-то чудом повисаю на полусогнутых ногах на куртке.       — Куда делись все наши запасы ауры? — рычит Кайл мне в ухо. — Это всё твои ритуалы с крысами, да? Или кто-то из ваших тварей во дворце шаманит? Отвечай!       Проглатывая тошноту, я молчу. С равнодушным видом болтаюсь в воротнике, как на вешалке.       И, слава Предкам, Кайла это приводит в бешенство. Он начинает орать во всю глотку так яростно, что даже друзья у него за спиной прекращают шептаться.       — Отвечай, паскуда-а! То-ом! Где аура, которую мы сливали из ваших фонтанов в день битвы? Серебро с ядом для пуль? Запасные амулеты? Том, ублюдок!!! — брызжет слюной Кайл. — Дождь пошёл, и все наши припасы исчезли! Бесследно! Где они? Это ваших лап дело? Как?! Кто из вас, блядей, колдует?! ТОМ! БЛЯДИНА! ТОМ!!!       Войдя в раж, Кайл орёт и орёт, его вопли оглушают, он трясёт меня за шкирку, сыплет матами, раскачивает мою повисшую в его руке тушу остервенело и буйно, как голодная обезьяна мешок с какао-бобами.       И в какой-то момент и без того истрепавшаяся, промокшая куртка на моих плечах сдаётся первой. Ткань трещит. Ворот расходится по шву. Я с грохотом лечу на пол, а у Кайла в руках остаётся лишь кусок ткани — ворот.       В то же время что-то проблёскивает в сумраке. Выпав из кармана испорченной куртки, это что-то со звонким эхом ударяется об пол между нами и замирает, блестя.       Воцаряется тишина.       Рухнув на колени, я затаиваю дыхание, чтоб не застонать. Сердце стучит в висках, и в какой-то совсем нездоровой, экстатичной манере я наслаждаюсь своей болью, сгорая в самобичевании, панике и предвкушении. «Ещё чуть-чуть… Сейчас».       Резко смолкнув, Кайл таращится на выпавшие из кармана куртки часы. Золотая крышка их корпуса от встречи с полом распахнулась, а по стёклышку, что защищает циферблат, пошла некрасивая, толстая трещина. Однако стрелки часов всё ещё видно, и они продолжают упрямо ползти вперёд, отсчитывая секунды, сообщая, что уже утро и пора убивать шамана.       А Кайл медлит, ублюдок.       Стоит и тупо глядит под ноги. Словно дух той самой обезьяны, увидевший, что из её бывшей плоти люди делают набитое сеном чучело. Кайл не понимает, откуда здесь могли взяться часы, которые Еля считает своим талисманом и с которыми ни при каких условиях не расстаётся… Неожиданный поворот лишает его запала. Весь неприступный героизм, с которым Кайл пришёл сегодня унизить шамана и покрасоваться перед друзьями улетучивается, и на миг его поза передо мной принимает какой-то размякший, неуверенный вид, как у потерявшегося в лесу ребёнка. Его сжатые в кулаки руки деревенеют. Дыхание становится тоньше. Увиденное не сходится с замыслом, пугает Кайла не меньше, чем меня перспектива дальнейшей жизни, и в глубине души мне даже становится его жаль.       Спустя минуту мертвецкий тишины Монтехо поворачивает голову к вороту от куртки в своей руке. Он таращится на ворот ещё секунды три, затем косится на саму порванную куртку, которая осталась на мне… И наконец осознаёт, что и куртка эта тоже принадлежит Елисею.       «Ещё чуть-чуть, ну…»       — Вор!       Меня пинают. С губ срывается стон, я не успеваю мысленно приготовиться к удару, и моё равнодушие даёт сбой, когда жёсткий носок Кайлова ботинка с размаху впивается в мягкие ткани у меня на животе. Забыв все свои мысли, я корчусь. Сгибаюсь и утыкаюсь лбом в пол, будто кланяюсь.       Кайл ликует.       — Ага, вот ты и попался! — объявляет он. Вернув себе свою уверенность, он отшвыривает оторванный ворот прочь. — Сам себя так нелепо выдал! Кретин! Еля бы никогда не отдал тебе свою одежду, а тем более наши часы, слышишь?       Он плюёт на пол передо мною.       — Ну и как тогда ты их заполучил, а? Телепортировал колдовством, выходит? Как и все наши припасы, да? Да, отвечай, где остальное награбленное, мразь! Теперь не отвертишься! Другие пленные либо истерят, либо скулят, а ты молчишь преспокойно! Точно всё знаешь! Пабло, Нур, поднимите это вонючее нечто. Я хочу ему в глаза посмотреть, когда оно ответит.       «Предки… — Я не успеваю ещё даже прийти в себя от пинка. — Почему всё так невыносимо долго…»       Следуя приказу, Горбоносый и надсмотрщица, повесившая своё ржавое ружьё за плечо, подскакивают и подхватывают меня с двух сторон под мышки, чтобы поднять. Мир перед глазами смазывается. Я опять оказываюсь в полустоячем-полувисячем положении между двумя друзьями Кайла, болтаюсь как на распятии меж ними.       Нетерпеливо притопывая, Кайл начинает прогуливаться перед нами. Удостаивает меня ещё одним представлением напоследок. Он подбирает Елины треснувшие часы с пола, укоризненно, нарочито качает головой, разглядывая трещину на циферблате, и только потом подходит ко мне. Наши взгляды встречаются, и Кайл в эту секунду сияет: от ярости, от презрения и — от самолюбования, ведь его самый ненавистный пленник попался с поличным. Доказательство того, что Монтехо, как всегда, прав.       — Это, — говорит Кайл, показывая мне часы, — уже слишком, Том.       Спрятав реликвию в свой карман, он приставляет мне под подбородок холодное дуло пистолета. Улыбается широко и почти лучезарно.       — Кража у Монтехо карается без оправданий, — говорит. — Как ты смотришь на то, что я убью тебя прямо сейчас, м? Может, и магия твоя тут же рассеется, ворованное вернётся?       Я смотрю Кайлу в глаза, не дышу, не смею моргнуть. Ощущаю дрожь в коленях, тепло тел Пабло и Нур, их силу, когда они стискивают мои плечи крепче, рассчитывая, что я начну вырываться и умолять, но… Я лишь в последний раз с наслаждением полной грудью вдыхаю. «Вот он, момент. Вот и всё. Предки, до встречи на небе!» Я опускаю ресницы…       Необоснованный страх, правда, всё ещё давит на лёгкие. Боль в животе и паника, на грани истерики, не отступают, но в разуме становится внезапно так безмятежно! Так легко! Эйфория! Выдыхая, я расслабляюсь.       Всё.              ✺✺✺       …Солнца свет в нас днём живё-ёт,       Лунный блеск ведёт нас но-о-очью.       Радугу Иш-Чель прядё-ёт,       Чтоб дождь узрел наш труд во-очию…              Голос сестрицы Такоты внезапно и очень живо разливается мелодией в опустевших мыслях. С каким-то медитативным покоем, когда нет ни страха, ни спешки, и весь мир враз обретает смысл. Когда прошлое и будущее сливаются воедино, и я нахожусь везде одновременно.              Солнца свет нас греет днё-ём,       Лунный блеск спасает но-о-очью,       У Иш-Чель есть Радуга,       А у нас… У нас…              ✺✺✺       Долгожданного облегчение не приходит. Вместо выстрела за моими сомкнутыми веками раздаётся Монтеховский смех.       Покой от меня ускользает, а вместе с ним и голос сестрицы, и смысл.       — Ты чего, впрямь поверил, что я тебя пристрелю? — говорит Кайл. — Ха! Поверил, блядь! Гляньте! Не-не-не, твоя смерть должна служить делу, Том. Ты меня вообще слушал? Ты сдохнешь у всех на глазах, на костре, когда дождь утихнет.       Я открываю глаза в тот самый миг, когда он отнимает пистолет от моего подбородка и прячет за пояс, щёлкнув предохранителем.       — Но сдохнуть ты, получается, хочешь? — Кайл смотрит на меня, задумчиво присвистывая. — О, ну конечно. Как мы сразу-то не догадались? Мы поговорить с ней конструктивно пришли, а бессовестная аурная тварь вместо спасибо решила нас облапошить. Наворовала и устроила тут игру!       И Кайл смеётся громче. Потирает свой амулет на шее, хохочет и принимается опять расхаживать передо мной, Пабло и Нур туда-сюда, пока вслух рассуждает о том, что, ну, естественно, это тоже часть какого-то ритуала! Вышиби твари мозги, и её адский дух переселится в новое тело где-нибудь на свободе. А из её черепушки тогда? Выскочит душа-демон или гадюка, которая нас всех задушит? Ох, нет уж, нет, Том. Ты так просто не свалишь.       Моё окрылённое было эйфорией сердце летит камнем обратно с небес на землю. Внутри опять смятение и паника, и в висках гудит. «Нет, нет… НЕТ». Я ведь молчу, я покорно принимаю свою участь, это не забавно. «Почему Монтехо надо мной снова смеётся?» Что я делаю снова не так?       Тут мне вспоминается отчего-то ночь, когда пришлось учить Елю колдовать — связать ему лентой руки и пригрозить смертью в заброшенной башне. Тогда тоже лил дождь. Тоже два противника были лицом к лицу, один из них обездвижен. Только сейчас я прошу о смерти, а Еля вымаливал жизнь. Но карма настигает теперь меня во все проявлениях, не иначе.       — …от этого Тома и правда воняет, — бурчит справа Пабло, пока Кайл разглагольствует и хохочет.       — Тут везде воняет, — отзывается Нур слева. — От тебя тоже несёт. Самодельными сигаретами твоими, аж глаза слезятся. Просила ж, купи нормальные.       — Когда сама их курила, так-то не возражала. Ещё потом целоваться лезла.       — Так все курили, я за компанию просто.       — Не все целовались.       — Ты интересно болтал в тот вечер, я тебя отблагодарила…       — Моё имя не Том.       Все враз замолкают.       Мои надсмотрщики напрягаются, Кайл перестаёт зубоскалить.       — Чего ты сказал, — остановившись, он косится на меня, ирония с его кривых губ не сходит, — Том?       Я облизываю собственные пересохшие, горькие от грязи и пота губы. Тревога начинает отходить на второй план, её притупляют усталая тщетность, нервозность и просыпающаяся по новой, от бессилия злость, отдающаяся вспышками огня в животе, в месте, куда угодил Кайлов ботинок.       — Моё имя, — повторяю я. — Не Том, Монтехо.       Это покупает мне заинтересованность Кайла, он всё ещё смотрит.       — Меня зовут Лоретто. Лоретто Тэйен… Аль’па. Лоретто Аль’па, если уж совсем честно. — «Ладно». Если не сработала моя тактика, то, быть может, сработает Елина. Когда Еля хочет добиться своего, он обычно говорит много-много обидного, чтоб задеть, а не как я молчит.       Монтеховская тактика против Монтехо, почему бы и не попробовать? Выбешу Кайла наговорив всего и побольше, заодно избавлюсь от злости, а то с ней негоже возвращаться к Предком.       — Это меня шаманы приставили куратором Елисею, — продолжаю я сипло. — И именно из-за моей ловушки Еля вообще изначально попался с ворованной аурой и не мог вернуться домой на протяжении трёх месяцев, что пробыл в Тик’але. От меня он наслушался россказней о том, какие шаманы безгрешные, начал противиться тебе и тяготеть ко мне. Ваши с Елей предки, Кайл, четыре с четвертью столетия назад убили мою семью, когда пришли в эти земли. Потому я давно знаю о вас всё. Я играю с вами давно! Мне даже было известно о твоём плане восстания и хотелось его сорвать. Уничтожить вашу семью, сделав всех вас бездушными колдунами, как я, в расплату!       Кайл втягивает щёки, ухмылка на его губах наконец исчезает. Пабло и Нур растерянно переглядываются, Кофи где-то в темноте начинает суетливо топтаться. Хорошо, что они не понимают, на что способна магия и как устроена. Могу сказать что угодно: даже и впрямь пригрозить обратиться гадюкой.       Отдаваясь во власть своей злобной страсти, я растягиваю рот в оскале и трясу головой. Волосы противно липнут к вспотевшему лицу. Я не говорю Кайлу о том, что сделать Елю колдуном у меня-таки получилось. «Пусть считает брата жертвой, пусть отыгрывается на мне. Елю тогда не тронет, но попотеть мелкому Монтехо всё же придётся, пока будет оправдываться за свою позорную ведомость — за то, что даже после того, как отдал меня им, я всё ещё хочу его видеть!»       — Если ты не убьёшь меня прямо сейчас, Монтехо, — говорю я, повышая голос, — я обращусь не только дождём, но и огнём, в котором меня не сжечь, ибо я не горю! Я буду преследовать твоих родных, тебя, Елю… и всех ваших потомков до скончания времён! Ясно? Сведу всех вас с ума своей аурой, как уже однажды случилось с братом вашего с Елисеем прадеда, с настоящим Томом, которому и принадлежали те золотые часы. Мать тебе рассказала историю Тома, Кайл? Как он покончил с собой из-за магии? Моя заслуга, я с ним…       — Заткнись! — Кайл взмахивает передо мной кулаком.       Какое-то из моих слов его-таки задевает, славно.       — Думаешь, кто-то в твою чушь поверит? Ты? Куратор Ели? Четырёхсотлетний старик? Даже разбитой твоя морда на дряхлого шамана не тянет. Давай, скажи ещё, что ты ловок в лживости и извращении природы не потому, что ты аурный вирус на теле мира, а потому, что ты и правда богиня. Первокровная, га! Так ведь бродяги на улице тебя называют?       — Я самый древний шаман из живущих ныне на земле, это так.       — Ага, а я тогда прачка.       Пабло и Нур хихикают.       Всё вместе меня доводит.       — Ты не прачка, а упрямый придурок! — шиплю я, дрожа на сей раз уже от эмоций. — Это ты холёный кретин, Монтехо!       Не сдерживаясь больше, я пытаюсь вырваться, чтобы броситься на Кайла, но после трёх дней голодовки мышцы как желе, и ничего не выходит. Пабло выворачивает мне сустав в плече, пресекая попытку, и мне остаётся только шипеть и плеваться в сторону Кайла:       — Ты позёр и сквалыга, Монтехо! Демагог! Знаешь, что это такое? Ты нарциссичный манипулятор, который не видит дальше своего носа, как и все его предки! Абьюзер! Недолюбленный в детстве сынок, от которого требовали слишком многого, и он возомнил себя королём, чтобы не чувствовать себя трусом! Никогда тебе не искоренить шаманов! Не занять трон, не найти серебро, и дождь будет идти вечно, пока ты в нём не утонешь! Потому что это ты слишком тупой, чтобы победить в битве с нами! Кара тебя настигнет! Боги рано или поздно выпнут меня отсюда, и тогда я принесу им тебя в жертву, как крысу! Убей меня! Убей сейчас же или сам сдохнешь в канаве завтра!       — Заткнись, я сказал! — гаркает Кайл. Он подскакивает, уставившись на меня сверху вниз, чуть не ударяется со мной лбами.       Кайл выше меня и мне приходится задрать голову, но рост не помогает Монтехо чувствовать себя лучше. Желваки ходят ходуном на его скулах, он раздувает ноздри, тяжело дышит, разрывается между желанием меня ударить и боязнью получить магией за это по жопе.       Я уже даже не знаю, добиваюсь ли смерти или просто ссорюсь от нечего делать с Монтехо.       В итоге Кайл с вызовом держит мой взгляд какое-то время, надеясь, что я, как падаль перед предводителем, стаи начну пресмыкаться и взвою, признав тем самым, что все мои слова неправда. А когда этого не происходит, Кайл шумно выдыхает сквозь зубы.       — Мы современные, свободные от предрассудков люди, понятно тебе? — говорит. — Лоретто. Мы сами распоряжаемся своей жизнью. Никто из нас больше не верит в ваших сказки про богов, судьбу и тем более кару. Все знают, что вы, извращенцы, всё выдумали, чтобы запугивать нас несуществующей небесной хренью, как выдумали потом и все эти бредни про «недолюбленных в детстве сынков», когда божественная хрень перестала нас контролировать.       Он берёт меня двумя пальцами за подбородок и силой опускает моё лицо так, чтобы мои глаза смотрели на его губы.       — Еле про СДВГ тоже ты наплёл, да? Извиняйся. Наговорил ему, что он не такой, как все, что соображает иначе, и он теперь ходит во всём сомневается.       — Нет, он во всём сомневается, потому что он со мной переспал. И в меня, вонючую блядину, влюбился!       Я бью лбом Кайла по носу, который он мне сам и подставил.       Кайл отшатывается. От неожиданности или боли, но он теряет равновесие и падает, хватаясь за нос, из которого брызгает кровь.       В голове у меня от удара начинает жужжать. Тошнота и головокружение нахлынывают с новой силой, но вместе с тем жар от взрыва адреналина в груди согревает и оживляет. Похоже, единственное, что мне удалось сегодня — это согреться и разозлиться.       Пользуясь замешательством, пока Кайл сипит, пытается остановить кровь рукой и не может отдавать приказы, я бью держащего меня Пабло босой ступнёй по колену. Выпад приходится сбоку, в уязвимую точку. Раздаётся удовлетворительный хруст, Пабло взвизгивает и выпускает меня из своей хватки.       Остаётся Нур, которой я впиваюсь зубами в ладонь на своём плече. Нур отдёргивает руку, и этого мне достаточно, чтобы окончательно вырваться.       «Сегодня я не буду плакать, как четыре века назад. Сегодня я тоже умею драться».        Я набрасываюсь на Кайла. Он валится спиной на пол, я сверху, и пистолет, что был у Кайла за поясом, с характерным стуком металла о бетон, отлетает куда-то во тьму.       — Стоило меня убить сразу! — воплю я. Хватаю Монтехо за кудри и тычу туда, где, как мне кажется, лежит пистолет. Может, он наконец догадается им воспользоваться. — А теперь ты будешь жить, зная, что не уберёг Елину честь от лап шамана!       Где-то в стороне от нас слышно возню. Пабло со сломанной ногой ползёт к выходу. Нур скачет над нами, машет своим ружьём, рассчитывая, наверно, меня припугнуть, как делала в прошлый раз, но ввязываться в потасовку боится. Зато я не боюсь. Теперь я знаю, что оружие её ржавое и бесполезное. «А значит, Нур только мешает Кайлу найти пистолет».       Опустив Монтеховскую башку, я с рыком подлетаю на ноги. Выдёргиваю из рук Нур ружьё. Поражаюсь, откуда в моём полудохлом теле внезапно вообще взялась сила. Может, во мне всё это время прели вовсе не паника, а злость и ненависть? Ненависть совсем не располагает к покорной смерти.       Получив в свои руки ружьё, я тут же швыряю его обратно. Нур получает пукалкой по голове, и вместе с ней отлетает.       — Мразь! Ты доиграешься! — Кайл хватает меня за подол мантии.       Верх и низ меняются местами. Ахнув, я падаю на четвереньки, Кайл бьёт меня кулаком в спину, и я распластываюсь на животе, прилипнув к полу, как лист к луже. «Бьёт… Почему у него до сих пор нет пистолета?!»       Я вновь лицом в грязи. Холодно. Больно. Абсолютно погано, ибо меня всё ещё никто даже не попытался прикончить! А Кайл в следующий миг ещё и наступает ботинком мне на тыльную сторону ладошки. Я вскрикиваю, когда пальцы пронзает агония, будто молотком стукнули.       — Ори громче, блядина! — рычит сверху Кайл. — Никаких тебе больше поблажек! Никакой еды, никаких крысиных костей! И ритуалов!       — Отпусти, больно!       — Ага, больно, так и поверил! — Он давит сильнее. Подняв голову, говорит куда-то в сумрак: — Заберите его ботинки!       Кусая язык, извиваясь, я безрезультатно дёргаюсь снова и снова. Пытаюсь другой рукой отпихнуть ногу Кайла, выдернуть пальцы, но он как скала, и я только чувствую, как сдираю с костяшек кожу его подошвой.       — А ещё, — добавляет Кайл внезапно спокойным тоном. Склоняется надо мною. — А ещё, Лоретто… это имя ты предпочитаешь, да? Так вот мы тебя разденем, Лоретто. Будешь сидеть тут полностью голый, раз любую дрянь используешь для колдовства.       — Я не колдую! Отпусти! — Инстинктивно от отчаяния я тянусь мыслями к ауре, но нахожу внутри себя только вакуум, сонную пустоту вместо привычной лавины магической силы. — На мне твой ошейник, психопат, дождь не из-за меня льёт!       — Вот и проверим.       И следом слышится треск ткани. Моё бедро обдаёт резкой прохладой, и я понимаю, что Кайл рвёт на мне штаны. Те давно уже превратились в лохмотья, так что охотно поддаются, тут же расходясь от икры до самой талии, и обнажают мне добрую часть ягодицы.       Ужас сдавливает мне горло. «Нет, только не так, Предки… За разорванной одеждой и телом, силой обнажённым на глазах у чужих людей, обычно следуют дурные вещи». Нет, умирать с насильно раздвинутыми ногами не входит в планы, это неоправданно! Невыносимо!       Не думая уже ни о чём, я кричу, давлюсь этим криком. Со всей мочи дёргаю рукой, придавленной ботинком, вновь и слышу, как Кайл в очередной раз смеётся. Кровь с его носа капает мне на оголённую ногу и течёт по ней на пол.       И в этот момент — случайно — моя свободная рука нашаривает во тьме на полу рядом пустую стеклянную бутылку, которую не так давно пинал Пабло.       Ладно, пусть будет.       «Получай, Монтехо». — Схватив бутылку за горлышко, я размахиваюсь бью Кайла ею по лодыжке. Бутылка не разлетается вдребезги, к сожалению. Но Кайл отскакивает и выпускает наконец мою руку.       Не теряя драгоценное время, я тут же отползаю, группируюсь и делаю ногой выпад как можно злее, и моя пятка угождает точно по цели.       — Сука… — срывается с губ Монтехо. Он получил по яйцам.       В следующий миг Кайл грузно падает рядом со мной на колени. Хватается за промежность, пучит глаза, комично заскулив, и от боли отныне уже ему не до смеха.       Однако Монтеховской боли мне давно мало. Я замахиваюсь бутылкой опять, чтобы наконец ту разбить о каменный пол и врезать ещё раз, осколком, но… кто-то стреляет.       Выстрел прокатывается среди стен многократным эхом, как раскат грома. Скорее от изумления, чем испуга, я замираю, так и не ударив. Чувствую, как где-то опасно близко проносится пуля, почти ощущаю колебания воздуха, слышу свист, и…       — Бешеная аурокровка!.. — стонет Кайл.       И стреляет не он.       Следом свистят ещё две пули, которые врезаются в пол аккурат между мной и Монтехо, вынуждая меня выронить бутылку и рефлекторно отпрянуть, а затем слышен звук, похожий на повторяющиеся щелчки, — оповещающий, что в пистолете закончились патроны и курок нажимается вхолостую.       — Будешь сидеть здесь, пока не одумаешься! Сука! Блядина! — продолжает голосить Кайл, когда к нему с его же пистолетом подбегает Кофи и начинает волочь его к выходу.       Опешив, в какой-то внезапной прострации от оглушивших меня залпов, в первый миг я лишь пялюсь, как Елины братья от меня отдаляются. Не понимаю, что делать. «В меня попали? Мне больно? Почему мне не больно?..»       Рассвет наступил, лучи солнца с трудом, но пробиваются сквозь тучи в жалкое, крохотное оконце на другом конце зала, они чуточку озаряют пространство, и проморгавшись, приглядываясь, я понимаю, что Пабло уже нет. Нур тоже. Ни моих ботинок, ни кулька крысиных костей, ни бутылки…       Только никому не нужная пукалка валяется поблизости с тремя крошечными щербинками в бетоне, куда угодили пули из пистолета, которым стрелял, отгоняя меня от Кайла, Кофи.       «В меня не попали. Три пули… Кто заряжает пистолет всего тремя пулями? Кто целится ими после этого мимо?!» — мысль отрезвляет. Вскинув голову, я понимаю, что братья уже у выхода и вот-вот уйдут! Просто запрут и свалят! Оставят меня в живых снова!       — Стойте! — Поскальзываясь, я карабкаюсь на ноги. — Стой, Монтехо! Ты должен меня убить! Ты долж…       Дверь захлопывается, скрипнув замком снаружи.       ✺✺✺