Будь мы мятежниками...

      ✺✺✺       (Елисей)       В детстве я верил, что сердце умеет спать. Это казалось мне вполне логичным: я клал голову на подушку, а потом не помнил, как наступило утро, не слышал и не видел, что происходило в моей комнате, пока не проснусь. Во сне я не ел, не разговаривал, не ходил в туалет. Значит, когда моя душа уходила странствовать в сновидения, а моё тело отдыхало и обмякало, то и сердце останавливало свой бег, разве нет? Не работало, как отключённый в доме свет.       Когда же на уроке биологии мне рассказали правду, я не на шутку перепугался. Меня даже тростниковым компотом отпаивали, потому что я поблёк и осел как безе. Работает без передышки всю нашу жизнь, говорите? Сердечко? То самое, единственное, такое крохотное? И если оно и впрямь решит вздремнуть, то я… умру? Навсегда-навсегда?       Но разве это как раз было бы не иррационально, не беспечно со стороны природы — вверять целую жизнь в одну мышцу? И притом не положить нам при рождении в закрома груди запасную? Лампочку в доме можно поменять, а сердце не поменяешь. Как тогда вообще правда в нашем мире имеет право быть правдой, а?       «И, может, в конце концов всё в этом мире ложь».       Потому что сегодня, распахнув глаза, я ощущаю себя именно так, будто моё сердце-лампочку несколько раз таки выключили и снова включили. Я ничего не вижу. Не слышу. Не могу заставить себя шевельнуться, хотя тело у меня явно всё ещё есть.       В первые мгновения я лишь чую щекочущую нос свежесть и помню, что душа моя только что преспокойно странствовала: в наряде принцессы ела чоризо и карандаши. Призраком преследовала Кайла с пряниками и Кофи с золотыми резинками на рукавах. Воровала у Пабло батик… С моим же телом (в моём доме) всё это время явно творили какие-то пакости (пока не было света, вандалы ободрали обои, переставили мебель, сожрали содержимое холодильника), а затем, спохватившись, тело моё заново починили (раскаявшиеся вандалы поняли, что переусердствовали, и сделали капитальный ремонт), вот почему я всё ещё жив. Однозначно, оттого теперь, вернувшись, я не узнаю, где я, не понимаю, кто я, и почему я — это я.       Сбитый с толку, поначалу я даже не пытаюсь сомневаться ни в чём. Различаю перед глазами бархатно-бодрящий, влажный мрак, и искренне раздумываю, что это марево мрака и есть моё тело после починки. Отныне мокрое марево — я.       «Мокрое, — мысль переключает сознания с грёз на реальность. — Дождь».       — Ло! — Охнув, я глотаю ртом воздух. Лёгкие наполняются под завязку, и я окончательно прихожу в себя. Поперхнувшись, начинаю плеваться, но это меня уже не расстраивает. «У меня получилось призвать грозу? Куратор будет жить?!»       Засуетившись, я моргаю, вдохновлённо зеваю и наконец нахожу в себе силы приподняться на земле на локтях, чтоб оглядеться и удостовериться, что дело выгорело. Хочу отогнать рукой от глаз чернильный туман аурного фонтана, в котором, очевидно, вырубился от переутомления и отчаяния в какой-то момент.       Однако обычное, казалось бы, действие у меня не выходит. Тело опять не слушается. Я шмякаюсь, как картофелина, обратно на спину, почувствовав только, как камни уже с настоящей, острой болью врезаются в позвонки. Зашипев, тянусь левой рукой потереть место ушиба, но ничего не происходит. «Не понял». Ни дискомфорта, ни зуда, ни холода… будто я и не шевелил рукой.       Будто и нет руки.       «Куда делась рука?!» — Боль из позвонков подскакивает испугом к глотке.       В панике я начинаю дёргать ногами, бёдрами, шеей, елозя по земле, проверяя, что остальное на месте, и спешу ощупать левое плечо правой рукой. Мышцы реагируют странно, отзываются тупыми судорогами. С запозданием, но я всё-таки понимаю, что если бы хоть одну часть моего тела украли, пока я был в отключке, я бы теперь лежал в склизкости собственной крови и гнили и изнывал от агонии, а не суетился, как попугай.       — Боги… — Вспомнил. К счастью, я у Ло идиот. До того, как успею нафантазировать до той стадии, где магия напортачила, обратив меня в призрака или слизняка, и меня пришлось бы отпаивать снова компотом (а некому), моя правая ладонь натыкается на потерянную левую руку. Конечно, она на месте. Просто занемела, я её, сдаётся, отлежал. «Слава ауре».       Выдохнув, я разминаю правой рукой затёкшие левые пальцы и переваливаюсь с бока на бок. Жду, когда испуг отхлынет и сердце успокоится, сажусь. «И почему меня напугала такая блажь? Я уже не во втором классе на биологии. Мне приснилось что-то ещё, что-то плохое, о чём я забыл?.. Ну да ладно уже».       Когда страх сходит на нет, ощущается затёкшая рука даже забавно: кожа тёплая, мягкая, а о прикосновении мозг информации не выдаёт. И запястье, когда я поднимаю его другой рукой, тут же безвольно обвисает. Точно из пластилина. Сразу возникает ассоциация, где моя вялая рука ведёт себя точно так же, как член, когда в поле зрения нет Ло. А следом — что такими темпами я весь превращусь в один большой вялый член, если проведу ещё одну ночь в ледяной луже, в криках истерики и вдали от Лоретто.       Спустя полминуты чувствительность вновь со мной. Горячее покалывание, напоминающее укол сотен крошечных иголочек крадётся по руке и возвращает мне её. Я морщусь, превозмогаю мерзкое ощущение, пару раз сжимаю-разжимаю кулак и вновь чувствую себя полноценно живым. Встаю.       — Дож-ждь, — высунув язык, я ловлю прохладные капли, с наслаждением смачивая горло. Они мне точно не снятся. «У меня и впрямь вышло, поливает! Я шаман! Я твой ученик, Первокровная!» — вскричал бы от радости, если б не прятал своё колдовство. Потрёпанная рука и испуг не такая уж и большая плата за наше с Ло будущее, не так ли?       И поливает знатно, так как мои штаны и рубаха промокли насквозь, кудри все слиплись, и даже в одном ботинке похлюпывает.       Во время битвы простокровки уничтожили всё, до чего добрались. В неге своей упоительной ярости крушили, не думая, и шаманский фонтан, в котором я скрылся от любопытных глаз, не избежал этой участи. Аура никуда не делась, но вьётся уже не привычно изящными дымчатыми лентами вдоль своих каменных арок, а колышется иссиня-чёрной, дикой вуалью, как рваный тюль, вкруг обломков. Наверняка, Кайл уже пожалел, что разжёг в людях этот пыл. Ведь такую ауру, сродни пару, уже даже в бутылку не поймаешь как прежнюю, похожую на струю из-под крана, ленту, — не сцедишь для собственных нужд. А значит, простокровки сгоряча сами себя лишили последнего источника топлива, на котором работают все бытовые приборы в Кабракане. «И из какого они варили для шаманов яд».       Высунув нос из-за обломков, я озираюсь по сторонам. Ещё рано, темно. Я осматриваю и залитые лужами дорожки, и жиденькие, растоптанные кусты роз, и очертания Великого Храма, чьи высокие, грязно-белые стены матово мерцают от защиты чар и дождя. Помимо шёпота дождя, всюду тишина… Ни простокровок, какие по-прежнему боятся якобы гуляющих здесь по ночам ягуаров, ни аурокровок, ныкающихся от простокровок. Миром правят ливень, покой и страх.       «И шаман Елисей».       Если же судить по лиловому всполоху света, какой зиждется где-то за горизонтом и тучами, едва-едва занялся рассвет. А значит, Лоретто меня как раз ждёт в этот час.       Удовлетворившись, я стягиваю рубаху, выжимаю и натягиваю снова. Быстро собираю рассыпавшиеся побрякушки обратно в мешочек, который одолжил мне дед Джаи. Не совсем понимаю, как те мне помогли, — и помогли ли? — но я обещал вернуть. Ещё разок оглядевшись и убедившись, что меня никто не ищет и не нашёл, я выхожу из аурной завесы с непринуждённостью аурокровки и отправляюсь в основной город с воинственностью простокровки.       На встречу с любимой богиней Иш-Чель.              ✺✺✺       По пути из Тик’аля я не могу перестать дивиться тому, как преобразился мир благодаря моей непогоде. Я как будто переродился, и — город вместе со мной.       Куда ни подайся, всюду чистые улицы, умиротворённые храмы и аромат влажных садов. Грязь, мусор, кровь и прочие напоминания о недавнем побоище смыло, а разбитые тротуарные плитки и обгоревшую траву за лужами стало не видать. Если же не вглядываться в пелену дождя, которая сглаживает изъяны как помутневшее стекло, то копоть на деревьях издали можно даже принять за обычный утренний сумрак.       Омытый, обновлённый шаманский город окутан проникновенным спокойствием и навевает медитативную меланхолию, как обитель богов. Истинная, не тронутая людским гневом.       «Может, всё-таки ещё не всё потеряно, — начинаю робко уповать я, нахохлившись под забирающим за шкирку дождём и перепрыгивая лужи. — Все и впрямь отдохнут, успокоятся и помирятся. И ма перестанет переживать…».       Кое-что другое, однако, вскоре занимает мои мысли.       Людей в этом мире действительно будто и не было никогда. Огибая главный вход в Великий Храм, я не нахожу Кайловых часовых. Дрова, что собирали на площади, исчезли. А когда я приближаюсь к выходу с территории, то понимаю, что наши знаменитые городские ворота, те самые, какие столетиями стояли незыблемо, ни царапинки, ни пылинки, понизу пошли чёрно-зелёными разводами не то мха, не то плесени… Тик’аль не на шутку выглядит так, словно смертные не ступали здесь целую вечность. «Что я пропустил, пока спал?» — в груди по новой начинает свербеть недоверие.       И, наверное, только из-за того, что тут же я невольно принимаюсь вслушиваться в тишину, мои навострённые уши улавливают несвойственный ливню шорох.       Не шорох даже, а… удар? Шлепок? Плевок? Остановившись у ворот, облизывая капли дождя с губ, я прислушиваюсь. Звук похож на то, как если бы в воду кидались галькой и делали бы это злобно, но в то же время методично, втихушку. «Человек».       Не колеблясь, я юркаю с дороги в кусты. «Гляну одним глазком, времени не потеряю». Вычертив на ходу аурой в воздухе вокруг себя Узел безмолвия, чтобы ни один мой шаг или вдох не услышал никто, кроме меня, я раздвигаю промокшие ветки и неспешно ступаю навстречу подозрительным шорохам-плевкам.       — …а ведь я предлагал Совету открыть в анклаве университет, — доносится до меня вскоре. — В смысле один, маленький университет! Понимай простокровные, как устроена аура, как сложна…       Обгоревшие скелеты-кусты скрывают плохо, так что я не рискую подойти поближе, когда различаю впереди два силуэта. На первый взгляд, мужских. Один со спины ощущается лет на сорок: осанка у него непластичная, но крепкая — человека, который с возрастом научился рассчитывать и использовать силы своего организма с умом. Но главное, что бросается в глаза: его белый халат, по которому я узнаю работника Аурных алхимических лабораторий.       «Кто-то из аурокровок осмелился высунуть нос из Храма. Зачем?» — присев на корточки меж двух закопчённых папоротников, я наблюдаю. Мужчина маячит в закутке засаженного тамариллами парка, в тупиковой улочке у тик’альской стены. С помощью инструмента, похожего на долото, он методично, на равном расстоянии друг от друга отколупывает от барельефов на стене каменные кусочки. Те падают в лужу к его ногам, создавая тот самый звук злых плевков.       — …Вы думаете, написать Узел для превращения ивовой коры в аспирин, а шкафа, обшитого металлом со льдом, в холодильник было легко? — тараторит незнакомец в такт падающим камешкам. — А потом повторить это пятьдесят тысяч раз, чтоб каждый дом в городе снабдить? В смысле вы думаете, мы вас от нечего делать заставляем работать в кафетериях и патрулях, а сами в лаборатории мескаль распиваем? А сколько Узлов надо сплести, чтоб за ночь отфильтровать хороший мескаль ко столу Совета, ты представляешь? Нет, я не претендую… но ежели ещё и каждый суп наколдовывать, а не варить? Ежели всё будет на одной ауре держаться, мы будем сутками только чары плести, некогда сходить в клозет. В смысле… ох, да мне и сейчас некогда!..       Другой приземистый, поджарый мужчина всё это время стоит неподвижно, как страж, рядом с ним. Он ко мне вполоборота, и на голову у него натянут капюшон толстовки, скрывая лицо. Так что поначалу я не нахожу в нём ничего примечательного — кроме, разве что, плеча, на котором тугой, толстый слой бинтов угадывается даже через рукав толстовки. Мужчина то и дело прикасается к этому плечу так, будто каждые несколько мгновений нужно напомнить себе, ради чего всё это. Будто в ране под бинтами одновременно заключена и боль всей его жизни, и цель.       — …Но ничего же Совету не нужно. Они только книги собирают из Большого мира, чтоб библиотеку свою священную пополнять, — продолжает бурчать алхимик. — Знания всего человечества у них там! Достояние бессмертия! Это они любят. Читать. Я тоже люблю. Нет, я не претендую… Но как попросишь у них рентген-аппарат, так сразу, а где, дескать, ты вычитал это? Штраф! Нам эти простокровные глупости не нужны. Не падай так низко, не упрощай, мы шаманы, нас боги ведут. Аура — путь!..       Вслушиваясь вполуха в белиберду, разглядывая его нервные движения, я вдруг понимаю, что мужчина кого-то мне напоминает. И не просто кого-то, а Фариса, парня моей сестры. «Его отец, что ли?» — Я вытягиваю шею, приглядываясь. Помню, родители Фариса работают в алхимических лабораториях, да, но пока ума не приложу, зачем шаману, тем более далёкому от сражений и вовсе не самому сильному, а значит, смелому, высовывать нос из безопасного Храма? И он не похож на перебежчика. Он явно сам напуган тем, что он тут.       И выливается его пугливость в болтовню, в попытку выплеснуть эмоции в спор, как и у Фариса:       — …а знаешь, что Верховный советник Аргирос ответил мне про университет? «Во тьме живёт покорность». С улыбочкой такой ублю… мудрой. В смысле я сказал мудрой, благослови его Иш-Чель, слышишь, да? Покорность… боги, даже сын мой уже в это не верит. Дособирали свои книги, вот… Я-то не претендую, нет, но это вчера простокровные готовы были молиться на нашу императрицу за какое-то аурное кольцо. А сегодня для них это, как сейчас модно писать, базовый минимум…       Очередной осколок обезображенной стены метко летит в воду, забрызгивая грязью промокший белый халат.       — …И они же ж видят, что что-то не так. Чувствуют, что должно быть что-то ещё. Мир за последние двести лет изменился, а у нас, богов вам в мескаль, за это время только придумали подарить людям холодильники и кольцо. Нечего было тогда книги в анклав тащить… Там же ж всё равно написано всё. И про кислородный коктейль, и про эту, как её? Демократию. Но нельзя ж показать, а потом не дать… Я-то без рентгена и коктейля стерплю, а вот простокровные, которым их короткая жизнь не дорога? Конечно, полезли на рожон. Вычитали. С университетом мы могли бы хотя бы контролировать, чему народ верит, а чему нет. Занимать пытливые умы аспирином, а не поджогами Храма…       — А вы думали уйти? — не выдержав, подаёт внезапно голос другой мужчина.       И я с изумлением понимаю, что голос совсем не мужской. Я знаю и этот голос. «Гвен».       «Опять ей неймётся?» — Помрачнев при виде недруга, я подползаю чуть ближе, чтоб слышать лучше. Размытая земля неприятно чавкает под ногами, но этого благодаря моей ауре никто не слышит. «Только б ещё не увидели, что я Елисей, а не ползающий куст…» Рыжие волосы Гвен скрыты под капюшоном, которая вместе с трико заменяет ей привычную графитовую форму альгвасила. Но это точно она. Её плечо забинтовано именно там, куда выстрелила ей в руку Ялин, когда Гвен по приказу Её Величества Мариселы пыталась схватить меня и убить Лоретто в день битвы.       — …Уйти? — усмехается отец Фариса. — А сама-то почему не уйдёшь? Ты хотя бы простокровная, тебе будет легко. А куда идти мне? Даже если удастся выпросить у Совета доступ на выход из анклава. У меня семья. Без денег, без связей, без жилья… в Большом мире? Без магии. Чокнусь! Простокровные изобретения хороши, они экономят силы и время, но вы всё ещё не придумали банальный телепорт. Не изобрели способ лечить ножевые ранения в мгновения ока. — Пауза. — И ты вообще ведаешь, сколько мне лет? Простокровные не живут столько. Если я ступлю в Большой мир, где магия давно сгибла, в прах рассыплюсь, наверное…       Гвен в ответ снова молчит. Стоит неподвижно и угрюмо, не обращает внимания на бьющий по капюшону дождь и смотрит куда-то перед собой, как будто там, меж туч, написано её неминуемое будущее.       — …Конечно, нельзя вот так взять и необдуманно растрезвонить на весь мир про ауру, — не унимается отец Фариса, — не то их гиблая экология загубит магию здесь у нас, как у них там… но совсем отгородиться от Большого мира, как велит императрица, разве решение? У них там то война, то чума, говорит Аргирос. Во имя нашего блага у нас изоляция, говорит. Так, у нас теперь тоже, похоже, война… Ох, и в стене ничего нет.       Плюнув себе под нос, он с усталым вздохом поднимается на ноги.       — И я уже молчу о том, что мы выродимся тут, если будем так обособленно дальше жить! Ежели гены в анклаве не разбавлять новыми ещё двести лет… — Неугомонный алхимик разворачивается.       Я с удивлением понимаю, что он куда старше, чем я представил.       У него такой же крючковатый нос, как у Фариса, те же курчавые тёмные волосы. А вот глаза куда светлее. И вокруг них сто-олько мелких морщинок, — что контраст его молодого лица с этими морщинами меня пугает. Заставляет представить сливу, которая лишь с одной стороны сморщилась в курагу.       «Интересно, он слишком ли часто он улыбался глазами или щурился бессонными ночами над работой?» — Или так много нервничал за свою долгую жизнь, что даже магия не уберегла? И первым делом это выдали глаза? Всё ещё вроде юные, сохранившие, как у Ло, впечатлительный блеск, живущий в душе и отражающийся в этих глазах, как в зеркалах той души, но в расплату отнявшие силу у кожи…       Другое, правда, мне сейчас важнее. Когда мужчина заканчивает свою работу по кромсанию стены, его юные глаза на пожилом лице устремляются на Гвен с явственной опаской, дёрганно и трусливо. Словно это Гвен тут наделённый колдовской силой шаман, который может раскромсать на части на ровном месте.       «Они боятся друг друга, — догадываюсь я. Любопытненько. — Почему тогда оба здесь?» — Скукожившись на корточках под кустом, проклиная затёкшие ноги, я прикусываю язык. С нетерпением жду развития событий.       Безымянный отец Фариса, назовём его Фарис Старший, и Гвен почти целую минуту поглядывают друг на друга в тяжёлом молчании. Гвен как будто ждёт приказ, а Фарис Старший ждёт, что за этот приказ получит по башке.       — У повстанцев исчезло серебро, — начинает наконец Гвен. — Кайл Тамм винит шаманов, но не может это доказать.       — Знаю. — Отец Фариса опускает глаза на долото в руках. Дождевая вода капает с его носа, и он спешно стряхивает её. Говорит теперь сухо и сдержанно, как повторяя распоряжение: — В смысле… Этого мало. Для этих дел у нас другие. Информаторы. Твоё дело следить за Тэйен и по возможности разузнать про артефакт. Ежели сделаешь всё как надо, быть может, Её Величество тебя помилует.       — А мой брат?       — Его судьба зависит от того, насколько ты будешь успешна.       Гвен вновь стискивает забинтованное плечо.       — Но как я должна искать артефакт, — говорит она сквозь зубы, — если мне не сообщают, как тот выглядит?       — А мне, думаешь, сообщают? Я передал тебе, что знаю. «Что-то, что выделяется из картины мира. Поймёшь, когда найдёшь». Что-нибудь ещё у тебя дельное есть? Мне сказали, у тебя что-то дельное.       Опять воцаряется тишина. Гвен смотрит на Фариса Старшего, который нервно теребит долото, дождь продолжает по ним обоим хлестать.       И, чем дольше тянется эта заминка, тем явственнее я чую, что нервничает больше всех тут не отец Фарис, а Гвен. Ощущаю исходящие от Гвен растерянность, трепет, боль… Душевную боль. Не могу даже объяснить себе, в чём оно выражается. В позе? Во взгляде? Сестра Йена вроде не мнётся, как её собеседник, стоит решительно, как и всегда, даже чуточку агрессивно. Но именно эта деланная стойкость, неподвижность осанки, и выдаёт её нарастающую тревогу.       — Ваша Всемудрость, — произносит в итоге Гвен, её голос становится тише. — Мне вчера передали, что Её Величество хочет заполучить Лоретто Тэйен немедленно и любой ценой. Но советник Аргирос сегодня с ваших слов наказывает мне ничего не предпринимать и лишь следить за ситуацией. — Она понижает голос ещё: — Мне говорили, императрица непобедима. Но Аргирос теперь говорит, той для победы нужен какой-то артефакт…       — Я не говорил тебе ничего не делать! — Фариса Старший аж поскальзывается на месте. Его голос от испуга повышается на пару нот, отражаясь эхом от стены. Мужчина тут же осекается. Добавляет глуше: — Как только Тэйен надоест прятаться у повстанцев, сядь на хвост, так я говорил.       — Тэйен не прячется, Тэйен в плену.       — Думаешь, не может сбежать, если захочет? Такой богиня… шаман?       — Значит, это правда, что Лоретто Тэйен и есть богиня Иш-Чель? Первопредок Её Величества? Императрица это подтвердила?       — Я никогда не общался с императрицей лично, как и ты. Откуда мне знать?       Гвен поджимает губы. Однако не воинственно, а почти с примыканием, чего я от неё никогда ещё не видел. С беспомощным отчаянием на лице, которое иначе не выразить перед тем, кто влиятельнее.       Вспоминая нашу последнюю встречу — драку — и то, как Гвен остервенело кричала о том, что делает всю эту грязную работу ради брата, мне даже на краткий миг становится её снова жаль. Она изо всех сил пытается уцепиться хоть за что-то, передать Её Величеству, которой всю жизнь служила, хоть какую-то информацию, чтобы снискать благосклонность. А вся её информация пустышка. «Как для шаманов теперь и она сама».       Меж тем Фарис Старший устаёт вертеть в руках долото и нервничать. Бегло оглядевшись по сторонам, но, благо, меня в зарослях не заметив, он снова поворачивается к покоцанной им же тик’альской стене.       По мановению руки на кончиках пальцев алхимика появляется аура. Мужчина вычерчивает чернильной аурной нитью какой-то сложносочинённый Узел с тремя десятками завитков, и все отбитые от городской стены камешки, как пушинки, взмывают в воздух. Узел мерцает миг. Камешки-пушинки синхронно встают на свои места, и сколов как не бывало, гравюры мифических животных на каменной кладке как новые. Ни улики, ни следа.       Довольный собой, Фарис Старший прячет долото в карман халата.       «Вот, почему именно его выгнали сегодня в осаждённый город». — Ну хоть что-то тут встаёт на свои места помимо камней.       Фарис помешан на щепетильность, и скорее всего, это у него от отца. Этот тоже ни ложки в рот не возьмёт, пока трижды не протрёт, и его мания явно сыграла ему на пользу, когда Кайловы люди подсыпали шаманам отраву в еду. Отец Фариса ту не съел и остался при своих силах в отличие от большинства аурокровок. Ещё и Узлы, будучи алхимиком, умеет плести хорошо. За это, правда, его вынудили сегодня рискнуть жизнью и отправиться сегодня на встречу с Гвен и заодно разыскивать какой-то артефакт… «Вряд ли он сейчас рад своей щепетильности».       Мужчина уже собирается было открыть портал с новым взмахом руки, чтоб исчезнуть, когда Гвен задерживает его.       — Как мне действовать, если меня раскроют? — спрашивает она, отчаяние на сей раз уже отчётливо в её поведении. Она опускает голову. — Люди Кайла меня убьют, если узнают о моей работе.       Отце Фариса пожимает плечами:       — Значит, сделай так, чтобы тебя не раскрыли. Будь благодарна за то, что повстанцы тебя забинтовали, и почаще улыбайся. Это всегда работает. Даже у меня перед ублюд… Его Всемудростью Аргиросом. — Он косится по сторонам, но потом всё же говорит: — Улыбчивых считают дураками, но на самом деле дураки те, кто видит везде дураков. Дельная информация у тебя ещё есть?       — Вы советуете мне продать свою совесть.       — Я? Что-то советую? А что я сказал? Ну, да, я продал свою… и что? Все продаются за что-то. Я продался за стабильную жизнь для своей семьи. И ты продалась. Давно. А Её Величество отлично справляется, отлично, — вот, что я говорю. Я же это про университеты и мескаль всё так… просто предложил пару штрихов. Но я искренне уважаю нашу избранную богами правительницу и считаю, что лучше корячиться на Совет и есть чупе де хайба на ужин, чем как наши прадеды, в рабстве, у простокровного Кайла Тамма корячиться и голодать.       Гвен не поднимает голову.       — Простокровным, может, лишь не надо было давать свободную волю, как дала им наша щедрая Её Величество, — продолжает тогда осмелевший Фарис Старший. — Или как минимум надо было научить их размножаться с умом. Не количеством, а качеством потомства. А время, потраченное на тысячи холодильников для их табора, тогда можно было бы вложить в настоящее дело. Мы изучили бы, как с помощью ауры менять генетический код, чтоб из-за смешения генов люди у нас не вырождались… Вывели б дерево, которое плодоносит мескалем… Старые законы не станут работать заново, информацию, сколько книги ни прячь за стеной чар в библиотеке, не скрыть. Так что и прогресс не остановить. Но можно направить его в мирное русл… — Поняв, что его опять унесло, мужчина замолкает.       Снова глядит на потухшую Гвен. Сомневается, и опаска с толикой презрения смешивается в его глазах с сочувствием:       — Ладно. Я передам, что ты работаешь над тем, чтобы втереться в доверие к главарю повстанцев и выведать все его планы. Это сложное дело, оно купит тебе время. Хочешь, вылечу твою руку?       — Но тогда повстанцы поймут, что это сделал шаман.       — Ох, верно… Как сложно у простокровных всё.       И с этими словами, Фарис Старший растворяется в незримом глазу портале.       А Гвен так и остаётся стоять.       Оставшись одна, она наконец-то поднимает голову и тупо смотрит на пустое место, где стоял Фарис Старший пару минут. Затем поднимает глаза выше, к небу, и ещё дольше смотрит вдаль, стискивая своё раненное плечо. Делает она это так мучительно, бесконечно статично и бесшумно, что мне самому начинает чудиться, что у меня это же плечо ноет, пока я в своём воображении стараюсь слиться с её мыслями и понять её умыслы. Опять своё тело не чувствую и забываю, что я есть я. Лицо Гвен ничего не выражает, но губы повторяют что-то. Что-то, что очень похоже на: «Вы советуете мне продать свою совесть, совесть, совесть…»       «Нет, я не буду ей помогать», — я прикусываю язык, чтобы прийти в себя.       Нет, Гвен унижает своего брата-близнеца, на людях называя его имбецилом. Она хотела разлучить нас с Ло, а потом пыталась Лоретто убить, когда это не вышло. Ну и что с того, что теперь у неё простреленная рука? Это не искупает её вину. Что с того, что у неё ничего не вышло и теперь она оказалась меж двух огней, где аурокровки могут казнить её за провал, а простокровки за работу на аурокровок? Что с того, что на её совести может оказаться и казнь её брата?       И что с того, что императорские законы были для неё всю её жизнь синонимом этой совести, а нынче выяснилось, что она давно продала и то, и другое? Люди Кайла позаботились о её ранении, одели и накормили, когда на службу в Великий Храм ей оказалась не вернуться припеваючи, как в былые дни, а нынче она должна их предать и подвести под смерть, чтобы выжить. Где тут сочувствовать?       Наглядевшись в дождливую хмарь Гвен шумно выдыхает. А потом вдруг выдавливает из себя улыбку, которая в её исполнении, тем не менее, больше похоже на дёргающийся нерв.       — Дельная информация, — говорит она, пародируя голос Фариса Старшего. — Информация… У меня есть информация о том, что ты считаешь Верховного Советника ублюдком, ублюдок.       Пнув лужу, она идёт прочь. Так и не замечает меня.       «Что ж, кажется, я только что научился шпионить». — И очень не зря прогулялся на звук плевков.              ✺✺✺       Когда Гвен уходит, я тоже выбираюсь из тамариллового парка. Не без труда распрямляю ноги, затёкшие за время сидения под своим шпионским кустом до состояния мертвечины, и покидаю наконец-то Тик’аль. Начинает светать, и если я опоздаю на склад из-за Гвен, то Ло попусту будет переживать.       «Неужели между Её Величеством и её дядей Аргиросом впервые за триста лет назрела ссора? — размышляю я, по пути обдумывая услышанное. — Но с чего вдруг? Не поделили Храм, пока сидят взаперти? Кто-то из них психанул? Поэтому дядя Мариселы ищет её же артефакт, но без её ведома?»       Хотя не верю я, что Аргирос внезапно задумал убить собственную племянницу и взять власть в Кабракане в свои руки спустя столько веков. Да какой вообще артефакт на такое способен? И почему этот артефакт надо искать… в стене?       Спустившись в основной город, я стараюсь прибавить шаг, но получается не особо. Тик’аль стоит на холме, так что если там лужи по щиколотки, то на простокровных улицах вместо дороги меня встречает один сплошной поток воды. Ботинки вязнут в грязи, и штанины понизу тяжелеют, как глиной намазанные. Я поднимаю голову, озираясь в поисках места посуше. И понимаю, что его нет.       «Мамочки и Ло», — на секундочку мне даже жутковато от мысли, что это наколдовал я, мурашки бегут по спине. Наш сезон дождей ещё никогда не был таким.       Центральную улицу города залило настолько, что город стал похож на затянутое дымкой дождя болото, посреди которого, как спички в ряд, натыкали домики. Краска на их стенах от влаги потемнела, скрывая места, где она облупилась, а черепичные крыши, наоборот, отмылись от многолетних слоёв пыли и блестят влажным глянцем. Стоит, однако, признать, это красиво.       И здесь вокруг меня тоже ни единой живой души. О людях напоминают разве что чей-то плывущий вдоль тротуара придверный коврик и пара дрейфующих тыкв.       «Да, не зря я наколдовал». — Город чист, Марисела занята выяснением отношений с дядей, Кайл бесится, что шаманы якобы украли у него всё серебро. Ну разве не красота? Никто больше не помешает нам с Ло.       Ухмыльнувшись, я отпинываю тыкву, когда одна из них врезается мне в ногу. Выглядит она подгнившей, но вряд ли её кто-нибудь собирался есть. Скоро должен быть праздник осени, Ночь Поминаний, когда все наряжаются, как простокровки из Большого Мира на Хэллоуин. Днём навещают усопших на кладбище, а вечером, в костюмах и с песнями, чествуют живых. Если мои планы и дальше пойдут так же гладко, как колдовство, мы с куратором ещё тоже успеем повырезать тыковки.       С этой мыслью я огибаю улицу и, уже дрожа от нетерпения перед встречей с Ло, начинаю бежать сквозь пелену дождя рысцой.       Пробежавшись по городу, украшенному лишь предрассветной меланхолией пустых улиц, я окончательно забываю усталость и тревогу. Ни рваные, тёмные тучи над головой, ни их унылая хмарь, растёкшаяся по улицам, меня не смущают. Наоборот даже, в душе расцветает какое-то сладкое предвкушение, трепетное тепло — будто солнце прячется у меня прямо под рёбрами и там и пылает. Правда, из-за промокшей одежды время от времени всё-таки бросает в дрожь.       «Мой план в кои-то веки сработал! Вот, что значит не сомневаться в себе!» — думаю, довольно шлёпая по лужам, как искупавшийся попугай.       Ливень же продолжает хлестать. Забирается ледяными кляксами за шиворот, тяжелеет на волосах, липнет одеждой к телу, и это не перестаёт поражать. Я, разумеется, рассчитывал на подобный разгул стихии, верил в себя — в своё упрямство, — но не в свои шаманские способности, если честно.       «Теперь Кайл не сможет сжечь Ло на костре. Ничего не сможет».       Будучи под кураторством Ло, я учился управлять ветром, поднимать фиговый листик и книжки в воздух… но нагонять тучи с гор силой мысли однозначно куда сложнее. Однако Лоретто не устаёт повторять, что магия способна на всё, если убедить её, что тебе это надо. Магия — часть природы, природа — часть нас, а чтобы нам, людям, чего-то добиться, важнее всего что? Мотивация.       И дабы себя замотивировать, следует знать, что именно мне нужно. Какова моя цель. В чём смысл желаемого. Только вот для того, чтобы найти этот смысл, — по-настоящему найти и действовать не по мимолётной прихоти, которая быстро теряет ценность, а от всего сердца, из недр души, — необходимо хорошо понимать себя.       Ключ к управлению магией, природой, — и своей силой — в умении познать себя. «Может, поэтому Ло постоянно книжки читает и сидит в тишине? Что помогает разобраться в своих чувствах лучше, чем не записанные на бумаге мысли и тишина?» — размышляю я, шагая. Тропинка, что ведёт меня теперь меж сорняков к безжизненному на вид зданию склада, раскисла. Жижа противно хлюпает в промокших ногах, но ботинки свои мне давно не жаль. Я знаю, ради какого смысла иду.       Да, я рисковал с этим ливнем. Я постоянно рискую, что бы ни собирался затеять, но что с того? У меня не было времени на то, чтобы сидеть в безмолвии, читать, медитировать, копаться в своих «почему» и «зачем»… так что пришлось слукавить, ну да.       Я замотивировал себя отчаянием.       Бесчестно, раз я так и не познал себя? Вероятно. Но Кайл как-то сказал, что самый эффективный способ есть самый банальный, потому что банальности обычно никто просто не ждёт.       «Спасибо и тебе за урок, Кайл. Уж прости, что пришлось использовать твои мудрости против тебя».       Отчаяние — волшебная пилюля, которая приходит на помощь, когда не понимаешь вроде бы ничего, но очень хочешь чего-то. Когда жить не можешь иначе! И, повинуясь отчаянному порыву, не думая, не сомневаясь, идёшь воевать с судьбой.       Мне оставалось только довести себя до этого состояния.       И всё оказалось не так уж и сложно в нынешнем положении. Разговор с Кайлом и Пабло накануне показал мне, что революционеры пойдут на всё, лишь бы насолить шаманам, и беседами их не пронять. Таким образом разочарование, первый прыжок с обрыва, уже был у меня позади. Страх же потерять Лоретто в выдуманном Кайлом, дурном сожжении ведьм на костре добавил нервозности, — второй прыжок. А дедушка Джаи, Пран, с его странными побрякушками очень удачно расшатал моё душевное равновесие в самый подходящий момент — поди, для этого он и дал мне побрякушки вообще? Понял меня, как шаман понимает шамана? Разгадал мой замысел и помог сделать третий воображаемый смертельный прыжок?       В этом заключается магия ниток и бус? Истинная магия, что живёт у нас в душе?       «Накормишь её кровью, она погибнет! Накормишь её слезами, она тебя защитит...», — вспоминаю я слова Прана, огибая мокрые заросли и вытаскивая из кармана медовый батончик, который прихватил из дома, когда относил Джае еду.       Что, если слова о крови и огне были именно загадкой, не бредом старика с деменцией? И дедуля имел в виду… любовь? Ведь начни я необдуманно ссориться с Кайлом и всеми его кровожадными идиотами, пытаясь их переубедить, накликал бы на себя беду и, возможно, погиб, а вместе со мной погибла бы и моя любовь к Ло. Но я накормил свою любовь отчаянием, силой, огнём желания спасти, и вот, теперь у меня в груди всё пылает от ликования и моей первой победы!       Конечно, ещё одна проблема моего плана заключалась в том, чтобы обмануть себя. Чтобы хорошенько отчаяться и пойти на крайние меры, необходимо не верить в свой успех и всё равно пытаться. А в чём логика пытаться, если успеха не ждёшь? Проблемка, да. «Слава богам, моя мечта провести жизнь рядом с любимым человеком давно не поддаётся логике».       Поэтому я не позволял себе верить в успех, когда планировал призвать тучи с гор, не позволял думать. Лишь делал, что мог. Иначе, потеряй то болезненное чувство безнадёжности, что заставило меня рыдать в аурном фонтане и биться в истерике прежде, чем я от бессилия заснул, — и ничего бы не вышло, я бы расслабился.       Однако я буквально взвыл в момент, когда увидел всё то барахло, что отдал мне Пран! На миг взаправду решил, что это конец… и мои силы пробудились, магия откликнулась.       Наверное, это был плохой способ. Негативные эмоции — так себе топливо. Марисела вот вечно злится и изводит себя, чтобы побеждать, и в кого она превратилась за годы своего правления? Эгоистичная ведьма, которая при каждом удобном случае пытается всех убить.       «А так недалеко и от того, чтобы и самой с ума сойти…» — вынырнув из-за зарослей, я наконец захожу на склад. Отмечаю про себя, что на страже у входа сегодня никого нет. Интересно. «Уже разбежались выгребать воду из затопленных подвалов?» — Стряхнув с вымокших кудрей влагу, я отправляюсь вдоль длинного, неосвещённого коридора к двери темницы Ло. Мои шаги разносятся гулким, ритмичным стуком, но я не обращаю на него внимания.       Уже предвкушаю восхищение на лице куратора, когда сообщу, что ко всему прочему догадался забраться в аурный фонтан, когда призывал дождь. Ведь тем самым я не только усилил мощь буйствующей ныне стихии (сам бы я столько колдовской энергии не призвал, и ливень такой лихой не раззадорил), но и подкинул повстанцам других невзгод.       Я помню Тэйеновы наставления: аура и серебро — два элемента, что Вселенная создала как антиподы. Они два противоположных полюса одного магнита. Тогда, если я правильно всё рассчитал, использовав то неимоверное количество ауры из фонтана для вызова дождя, я пошатнул магический баланс в анклаве. Вселенная тут же стала его восполнять: вытянув волшебную квинтэссенцию из сгустков серебра, что имелось поблизости. А раз серебра больше всего у повстанцев — в ошейниках и пулях — их запасы тоже неведомым образом должны были исчезнуть. Ну или по крайней мере измельчать.       Нахмурившись, я пробегаю пальцами по своему правому уху, проверяя, на месте ли кафф, что дарил мне куратор. Порядок, его магия не тронула — слишком мелкая добыча. «Но если же мне прям уж о-о-очень повезло, то потеряли силу и уже использованные ошейники. Тот, что на Ло, мог тоже истлеть и обратиться в пыль…» — Наверняка, Ло это ощущает и уже тоже радуется, ожидая меня.       А что касается Кайла, он теперь не сможет убить Ло, даже если вознамерился. Он хотел сжечь богиню на костре, но в такую грозу не развести пламя. И я знаю брата — ему хочется делать всё, что связано с шаманами, громогласно и пафосно. Так, чтобы все видели, какой он герой!       «Кайл не станет вредить Лоретто тихо, будет ждать угодных ему условий, а, следовательно, мой куратор в безопасности», — играя со сладчайшей идеей того, что скоро повстанцы начнут догадываться, что Кайл не способен исполнить обещанное и подарить им власть над анклавом, а значит, начнут возмущаться, я отпираю скрежещущий, тяжёлый засов на двери темницы Ло.       Теперь нам с куратором остаётся лишь дождаться, когда уже в рядах людей Кайла вспыхнет бунт. И в этом хаосе я обязательно найду предлог, чтобы освободить пленённых шаманов. Подговорю Джаю, Арьану или, на худой конец, малолетнего стражника Тома мне помочь.       Да, беспроигрышный план.              ✺✺✺       Толкнув внутрь скрипучую, металлическую створку, я захожу в зал, который служит Тэйеновой тюрьмой.       — Я вернулся, Ло! — оповещаю оптимистично, вертя медовый батончик в руках. — И у меня шикарные новости, я столько всего успел! Можем позавтракать вместе, и я как раз всё расскажу. Кофи передал тебе от меня пряники?       Глаза привыкли к сумраку ещё на улице, но на голых бетонных складских стенах даже теней от туч нет, и это мешает быстро сориентироваться. Всё как сплошное пятно. Я замираю у входа, ища и не находя Лореттову фигуру, сидящей, как в прошлый, под окном.       — Ло? — Растерянность слегка тушит мой неунывающий настрой. — Ты где?       Мои слова звенят под потолком и стихают. Тишина смыкается над головой, клеится к рукам и ногам промокшей одеждой, холодом и неприятным предчувствием. «Куратор сбежал, не дождавшись меня?» Нет, но мы ведь договорились встретиться тут…       Лишь спустя долгие, неуютные, невыносимые полминуты я слышу рядом сдавленный выдох. Только сейчас догадываюсь заглянуть за оставшуюся распахнутой дверь. И точно, там, в уголке за ней, притаился мой куратор.       «Или стоило бы сказать его подобие». — Усталый, избитый, осунувшийся силуэт.       Наши взгляды пересекаются в полумраке, глаза Ло блестят. Тэйен смотрит на меня с изумлением в первый миг, затем с чем-то лишь отдалённого напоминающим облегчение. А затем во взоре у куратора сгущается сердитое презрение — причём такое едкое, что я замираю как вкопанный. Может, Тэйен и выглядит внешне слабо, но потенциал во взоре не угас ни на толику.       А ещё на Лоретто падает едва уловимый, еле-еле просачивающийся сквозь тучи и решётку в окне, свет, но даже его достаточно, чтобы заставить меня окончательно забыть радость. Во рту становится горько. Я машинально сжимаю батончик в руках крепче, когда оглядываю Тэйен с головы до ног.       — Ло?..       Прожигая меня взглядом, Ло молчит. Отёк на левом глазу спал, позволяя смотреть на меня в ответ, не щурясь, но синяк не прошёл до конца. Только цвет сменился с буро-багрового на зеленовато-фиолетовый, который в потёмках напоминает болотную грязь, размазанную и въевшуюся в левую скулу. Уже настоящая, влажная грязь виднеется в Лореттовых торчащих чёрными паклями волосах, на горле под никуда не девшимся ошейником, вокруг сломанных ногтей и на содранных костяшках пальцев, где запеклась кровь. Свежая кровь.       «Почему свежая?» — От фрустрации я не могу подобрать слов, чтобы снова заговорить. Не этого я ожидал.       И Ло тоже продолжает на меня немо таращиться. Поджатые губы дрожат, поза напряжена, будто куратор не верит, что я — это я. На Тэйеновых босых ногах нет ботинок, поверх лохмотьев мантии на плечах нет моей тёплой куртки. Зато в руках у Лоретто есть ружьё. «Откуда оно-то взялось?..» Ло не целится в меня, а держит оружие замахнувшись, словно дубинкой, да так и застыв. Собираясь ударить того, кто должен был войти. Того, кем оказался не я.       — Ло?.. — оробело повторяю я, сглотнув. Всё в Лореттовом непримиримом поведении, в натянувшихся мышцах, в испуганном, ошалелом, с ноткой безумия, выражении лица диаметрально противоположно той усталой апатии, которая торжествовала в чертах куратора, когда я ушёл. Тэйен нынче не намерен обнимать меня и ласкать по щекам. Не будет мне улыбаться. Не станет говорить искренних слов. «Но почему?» — Что произошло?       Лоретто наконец медленно опускает ружьё.       Наверное, мы оба похожи на вылезших из могил мертвецов, потому что сам я валялся на земле под дождём невесть сколько времени, прежде чем пришёл сюда, и вряд ли выгляжу очаровательно. И Лоретто не понимает, что это значит. Не может понять, где я пропадал. Эмоции воюют на лице куратора: презрение несколько раз сменяется тревогой, изумление — упрёком, а потом знакомой мне печальной болью в раскосых, чёрно-карих глазах.       — Это мне? — спрашивает Ло, умело скрыв эмоции в наигранном, ровном тоне. Прежде чем я успею ответить, Тэйен бесцеремонно бросает на пол ставшее лишним ружьё, колеблется миг, точно пытаясь сдержаться, но потом подходит и выдёргивает из моих рук медовый батончик. — Как мило с твоей стороны. Я гляжу на Тэйенову спину, тут же повернувшуюся ко мне. Внезапно ощущаю себя пристыженным и виноватым, но сам не пойму отчего.       — Соскучился? — продолжает Ло. На сей раз в голосе отчётлив сарказм.       — Я всегда по тебе скучаю, когда мы не вместе, — замечаю я.       Ло всхрапывает. Не то усмехаясь, не то давясь. Не оборачиваясь, идёт к окну, на ходу с голодным нетерпением разрывая зубами фантик и откусывая от батончика огромный, хрустящий кусок.       — Что произошло? — говорю опять я, ступая было следом, но потом мешкая на полпути. Бегло озираюсь по сторонам. — Где твои ботинки? Куртка? Чьё ружьё?       — У Кайла с Кофи спроси.       — Здесь был Кайл? — У меня что-то сдавливает в желудке. «Что он забыл тут, если ведьму не сжечь?»       Лоретто не отвечает. Расправившись с батончиком, бросает фантик под ноги, не заботясь о порядке и идиллии, о которых обычно дотошно следит, и начинает собирать в ладони дождевую воду, что течёт по стене с окна. Ловким, определённо не раз проделанным движением захлёбывает, собирает ещё. Снова захлёбывает. Шмыгая носом, игнорирует меня.       — Лоретто, — не сдаюсь я. Вкладываю в своей голос всю свою нежность, надеясь, что звучит убедительно. — Поговори со мной. Ты же сам сказал мне, что тебе больше нет смысла врать, куратор. Нет смысла молчать, так?       — Лучше уж молчать, чем клясться в любви, — бурчит Тэйен, между глотками.       — То есть? Когда я говорил, что тебя лю… — я не успеваю закончить.       — Чего ты от меня на сей раз желаешь?! — Ло разворачивается ко мне резко. Останки подола изорванной, задеревеневшей от грязи и старой крови мантии взмывают в воздух, будто сшиты из кусков коры, и ударяют Ло по коленям. Обида сияет у Ло в глазах, и голос, срываясь, хрипит.       Однако и уязвимая эмоция, и повышенный голос оказываются лишь сиюсекундной слабостью, и куратор сразу же подавляет её. Отводит от меня взгляд, будто возводя между нами ров и стену, и добавляет тише, почти буднично:       — Неужели братья твои не сказали, что я сегодня не в настроении ублажать ваши фантазии, Монтехо? Иди ещё погуляй.       На этот раз я остаюсь молчать. Ничего не понимаю, не хочу наболтать лишнего.       Поджидая ответной реплики, выпада, Ло потирает свои содранные костяшки пальцев. Когда ничего так и не происходит и заученная модель сражения не работает, Лоретто опускает плечи и просто говорит. На одном дыхании, без прикрас, выдаёт всё:       — Тебя не было три дня, Еля…       «Три?..»       — …Мне думалось, с тобой что-то случилось плохое. Ты же так пылко обещал навещать меня каждый рассвет. Но ложь за ложь, верно? Ты был от меня зависим в Тик’але, теперь на твоей милости я. И самое грустное, что я тебе верю, Еля. В этом мире мне больше некому. А ты вернулся домой, к семье, прочь от шаманов, и теперь ты другой человек. Которого я не знаю. Правильно? Я не знаю, что у тебя сейчас на уме… Кайл сказал, тебе хорошо. И ты не пришёл даже с ним… — Вздох. Плечи Ло вздрагивают, как от удара. — Поэтому если ты впредь просто держишь меня поблизости как собаку, умоляю, так и скажи. Я всё равно уже сделать ничего не смогу.       Смолкнув, снова подняв глаза, Ло смотрит на меня с тоской и сожалением. Не добавляет ни слова, не обвиняет, не требует. И из-за этого обречённого смирения на лице куратора, на душе у меня становится лишь паршивее. Ни следа от былой окрылённости. Видеть побитую покорность в чертах Ло больнее, чем слёзы. «А ощущается это, наверное, хуже, чем смерть».       Вновь оглядывая Лоретто, ища хоть какой-то лучик надежды, я нахожу только новую рану. Разглядываю теперь, что одна штанина у Ло порвана, будто насилу, вдоль бедра, обнажая ягодицу, заляпанную кровью. Свежей.       «…ублажать фантазии, три дня, свежая кровь…» — проносится в голове смерчем. Меня не было три дня! Я не задремал в аурном фонтане, а потерял сознание… Вот, какой ценой мне удалось призвать дождь. «Три дня…» Неуютно становится от этой мысли. Поразительно тогда, что я лишь отлежал руку, а не лишился рассудка во сне.       И, пока я думал, что всё это время Ло в безопасности, просто скучает, сетуя на отсутствие туалета и душа, кушает пряники, укутавшись в куртку и одеяла, что должен был принести Кофи... Ло без еды и надежды. Три дня! Потому что меня не было. А Кайл был.       «У Кайла и Кофи спроси…»       Жуткая мысль закрадывается мне в голову.       — Ло? Они тебя…       — Изнасиловали? — слово срывается с губ Ло спокойно, будто это нечто само собой разумеющееся. Заметив, как я стискиваю зубы от подкатившей к моему горлу злости, добавляет чуть спешнее, чем нужно: — Нет. Им не понравилась прелюдия в моём исполнении. Та, которой научил меня ты: где полагается размахивать кулаками и бить всех подряд.       Однако успокаивающие слова Ло о том, что страшного не случилось, на меня уже не действуют. Я чувствую, как солнце, что пылало в моей груди с момента пробуждения в аурном фонтане добро, взрывается злом. И я позволяю себе ощутить этот злой, ядовитый жар. Не сдерживаюсь. Позволяю себе сжать в кулаки руки, оскалиться, рассердиться так, что жар переливается через край.       Пусть Кайл и не тронул в итоге Лоретто, не сотворил ничего фатального, но несмотря на то, что я предусмотрел, как защитить Ло от физической боли, мой брат придумал, как причинить Ло боль душевную. Унизить, лишить надежды, наполнить Лореттовы глаза печалью. Опять!       «Что ж. Видимо, я не принцесса. Я дракон. И...»       — ...я убью его.              ✺✺✺       (Лоретто)              Портал вспыхивает россыпью мерцающих бликов во тьме, ослепляя мои отвыкшие от света глаза, и Еля исчезает. Я не успеваю даже осознать это.       «Я убью его», — ещё звенят в голове слова Елисея. Убьёт… он кого? Кофи? Кайла?.. Но не у кого теперь спросить, на зал вновь удушающим одеялом опускается тишина. Мне остаётся лишь таращиться на дверь, которую Еля оставил открытой. Сделал ли он это специально или запамятовал впопыхах? «Я ведь могу уйти, Еля. Легко».       Только хочу ли я уходить?       Наверняка стража у склада не пустит меня дальше порога, но шанс есть, там темно — могу проскользнуть. А если и нет, какая разница где умирать: на пороге или в городе? Этого же мне и надо было? Этого ведь? «Но Еля вернулся ко мне…»       И почему он удивился, услышав про три дня? Почему выглядел совсем не как выспавшийся, отъевшийся и равнодушный к моим страданиям Монтехо, какой должен был обо мне забыть?       «Еля вернулся ко мне…» — только и крутится теперь на языке вместе с привкусом мёда, оставшимся во рту от батончика. Страх и тепло медленно приливают к душе. «Он всё ещё любит меня».       Я не двигаюсь с места.              ✺✺✺