Будь мы мятежниками...

      ✺✺✺              (Елисей)       «Кайл довоевался».       Меня распирает от злости! От ненависти к нему!       Не колеблясь, даже сам не замечая, как это делаю, я телепортирую. В одно мгновение я гляжу на робкую фигуру Ло, стою посреди тюрьмы-склада, а в следующее — я на заднем дворе нашего дома, и дождь вновь течёт мне за шиворот.       Под хмурым, безбрежным небом я с распирающим меня гневом наедине.       Однако от этого только хуже, потому что когда я один, я ещё больше злюсь, и мои руки тут же сами сжимаются в кулаки. «Прибью! За отчаяние в глазах Ло — прибью».       Когда я тяжёлыми шагами направляюсь к дому, сердце уже заводится как педаль маминой швейной машинки, отсчитывающей удары иголкой по ткани — обещающей, как Кайл получит от меня по зубам кулаком так же метко, как та игла. От собственного негодования мне тесно в собственном теле. Душно. И жарко, пусть ещё мгновения назад я ёжился от холода в своей мокрой одежде, пока разговаривал с куратором.       «А у Ло ведь не было времени даже что-то ответить мне прежде, чем я исчез… — возникает на миг более-менее спокойная мысль, и напряжение в мышцах чуточку тает. — Куратору хотелось мне что-то сказать. Вид у Ло был такой… растерянный. Нет, это позже».       Перескочив через валяющиеся посреди двора ржавые велики, я поднимаюсь на веранду.       — Прибью! — ору на всю улицу. Вот нужная сейчас мысль.       «Я смирился с тем, что мои братья устроили кровожадную революцию и, как дикари, заковали в ошейники Тэйен, Ялин, её куратора Зури и ещё каких-то безымянных, ничего не значащих для моего сердца шаманов. Я сказал себе, что те аурокровки сами накликали на себя беду из-за Мариселовой тирании, которую позволяли ей разводить веками, а Ло привело в заключение собственное решение сдаться в плен, — так что всё хоть и больно, но как будто бы честно. И вовсе не так страшно, ведь мы вот-вот всё исправим и похихикаем потом ещё вместе из-за этого рокового, но глупого недопонимания».       Входную дверь открываю пинком. Лихо, аж ступню сводит.       «Я старался не думать, сколько народу погибло в Тик’альской битве. Игнорировал серьёзность и грубость, с которыми Кайл обещал сжечь Великий Храм и богиню Иш-Чель до основания и костей. Убеждал себя, что всё это не взаправду! Это огромное, жуткое, поправимое недоразумение! Мои братья просто заплутали в собственных героических фантазиях, как много раз делал и я, но в отличие от меня перегнули палку и воплотили свои грёзы в жизнь — потому что рядом с ними не нашлось кого-то достаточно мудрого и проницательного, как мой учитель, верно? Наставника, друга, который мог бы предложить им вовремя остановиться и задуматься о своих действиях, как Ло снова и снова предлагает мне.       Однако на самом деле Кайл и Кофи добрые и мягкосердечные, твердил себе я. Так ведь не бывает, чтобы родные, которых ты знаешь с пелёнок, которые ласково чмокали тебя в лоб перед сном, потом безжалостно шли убивать, пока ты спишь? Нет, это абсурд. Кошмарный абсурд.       Ну а Кайл и Кофи — это же частички моего детства; они на самом деле состоят из ворчания, пледов, пряников и шуток про дружеский секс. Кошмар — это о ком угодно, но не о нас. Мы не те Монтехо, что отняли у Лоретто семью! Мы не увязнем в этом засасывающем болоте вражды вновь!»       Хлопнув дверью, я вхожу в окутанный потёмками дом.       «Мои братья не способны загубить кого-то своими руками, нет, уверовал я. Они наговорят лишних слов, которые обидят и, может, даже кровь чужую насмерть прольют косвенно, но это же косвенно, да? Люди много чего говорят, не осознавая, как буквально их слова воспримут другие… И отдавать приказы не то же самое, что их выполнять, — для этого не нужно быть аморальным и злым, достаточно с важным видом сболтнуть гадостей, не подумав. Значит, то не преступление, а ошибка…»       Сопя, я молнией пролетаю наш узенький, заставленный обувью коридор.       «…А тогда мне надо лишь пресечь дальнейший раздор, и всё, — верил я, как наивный влюблённый балбес, ага. — Дать смуте угаснуть самой, как эмоциям в день ссоры. Дождаться, когда братья воочию увидят, что шаманам не чужды слабости. Тем временем их соратники-повстанцы, тоже чуть придя в себя после куража и шока, осознав масштабы бедствия, похоронив погибших и оплакав друзей, раскаются, ага? И вместе с ними братья мои очухаются. И никогда больше не повторят подобного! Извинятся! Мир в корне добр, я наберусь сил и обязательно отыщу те корешки добра в душах родных!»       Но нет.       «Хрен там плавал, в этом болоте аурном, нежный мальчик, Еля. — Был бы я императрицей, поджарил бы всех сейчас аурой, клянусь. — Пока ты тушишь братские пожары дождями и прячешь от них их же оружие, чтобы они не наслали на себя больше невзгод, они — вместо того чтобы сесть и порассуждать, отчего созданные ими проблемы приносят новые проблемы в первую очередь им самим, — лезут глубже в болото! Люди — тупая стая волков, cariño! Стадо! Тупых, голодных волков! Грызи их как волков! Топи как волков!»       Все рассуждения проносятся в моей голове сардоническим голосом Мариселы за секунду, а в следующую я, тяжело дыша, уже оказываюсь на пороге кухни, где видел Кайла в последний раз. «Теперь ему будет больше не до смеха над мелюзгой, — вертится в голове. — Прибью! Прибью! Убью!»       Дверь между коридором и кухней у нас в доме не предусмотрена, и чтобы выплеснуть злобу, от которого жилы будто вибрируют, я пинаю ближайший стул.       Стул, царапая пол, скрипит и стонет, но, к сожалению, на нём Кайла нет, так что это не удовлетворяет. Кайла и в кухне нет. Тут сейчас только Арьана, которая, ойкнув, отскакивает от неработающего холодильника, где что-то искала. Крепче стиснув подсвечник в руке, сестра испуганно разворачивается. От резкого движения свеча в её руках гаснет.       Кухня погружается в полумрак.       — Где эти дегенераты? — Мой голос звучит в темноте безжизненного, пасмурного утра, как рычание озверевшего. Славно. Пусть будет так.       Сестра в замешательстве таращится на меня. Ливень нетерпеливо барабанит об подоконник снаружи, как моё сердце о рёбра, и серый рассвет отбрасывает свой такой же блёклый, серый луч на рассыпавшиеся по плечам дреды и лицо Ари, пока мой вопрос медленно обретает смысл в её голове. Замешательство на лице сестры тогда сменяется тревогой, а затем она с каким-то мрачным сочувствием опускает брови и уголки губ. Не знаю, какие эмоции Арьана видит на моём собственном лице, но она явно понимает всё. Даже забывает о том, что она со мной в ссоре.       — В «Кардамоне», — говорит Аря. И легонько, будто поддерживая, кивает.       Я во фрустрации выдыхаю. Что ж, стоило догадаться, что после попытки растоптать уцелевшие осколки Лореттовой души Кайл пойдёт восполнять силы и как ни в чём не бывало жрать в заведении своей невестушки.       Пнув его стул ещё раз да так, что тот отлетает в стену, я телепортирую к столовой под названием «Кардамон».              ✺✺✺       Оказавшись вновь под застилающим взор ливнем, я на мгновение замираю. Смаргиваю капли дождя, жгущие глаза. Каждый раз, когда не гляжу на портал, а сразу в него иду, реальность вокруг размазывается и земля уходит на миг из-под ног, словно я лечу с края обрыва, а потом бац — и новые декорации. Я уже никуда не лечу.       «В один прекрасный день я и впрямь так случайно свалюсь с обрыва, телепортировав не туда… Не сегодня бы».       Я разжимаю и сжимаю кулаки, силясь прийти в себя и утихомирить мятное пламя ауры под глоткой, чтобы не перенестись куда-нибудь вслед за бушующими мыслями случайно опять. Вдыхаю поглубже и, когда внимательно оглядываю пустую, превратившуюся в сплошное болото дорогу, соображая, где вообще те, кого мне надо избить, вместо людей замечаю стоящий у соседнего с «Кардамоном» дома продолговатый, выкрашенный в чёрный цвет ящик без крышки.       «Гроб?» — мне становится не по себе. Я переминаюсь с ноги на ногу, сглатываю и на всякий случай озираюсь ещё раз. Нахожу чёрную крышку от гроба плывущей вместе с потоком дождевой воды вдоль тротуара чуть поодаль…       К счастью, плывущих следом мертвецов нет, а то бы мне стало совсем как-то жутко. Пахнет близ столовой жареным мясом, подгнившими фруктовыми очистками и ещё какой-то кислятиной, вроде пота не мытых неделю подмышек, — неповторимая смесь. В голове сразу почему-то оживает картинка сражения в Тик’але, трупы, вспоротые кишки, смерть, и что-то начинает уязвимо подрагивать в груди вместо стихшей там магии.       Чтобы не засомневаться в себе, я закрываю глаза…       «Утешает лишь то, что я знаю, надаю братьям по роже, и тут же вернусь к Ло. Рядом с куратором мне отныне лучше, чем дома, там можно будет передохнуть, да».       Однако… меня не утешает следующая же пришедшая в разум идея о том, что возможно, кочующий по улицам гроб вообще предназначался именно Лоретто? Потому что чей ещё могли выбросить гроб? Или Кайл бы не удостоил богиню Иш-Чель погребения, а просто бы смыл её прах в унитазе?..       Мой гнев пробуждается снова. «Кудри тебе повыдергаю!» Я открываю глаза.       — Кайл! — Сплюнув под ноги, топаю к дверям столовой. Продолговатое, как тот и гроб, двухэтажное здание с толстым слоем облупившейся, побуревшей от времени и дождя штукатурки единственное на всей улице, где в окнах брезжит свет. Мне точно туда.       Я рывком распахиваю дверь. Покосившаяся вывеска «КардАМОН», вырезанная ножом на деревяшке над входом, громко скрипит, оповещая о моём прибытии, но плевать.       И плевать уже на мой план миротворца. И на надежды не повторять воинственный ход истории. И на обещание всё исправить, данное ма, и на страх, и на боль, и на мечту о дружбе между шаманами и простокровками… Это же изначально было нереалистично и тупо, так? Никто, кроме меня, дружбы не хочет — даже Ло, — а значит, затея изначально неисполнимая. Люди — волки. Волки рождены охотиться и убивать. А на пролитую кровь отвечать вообще можно только кровью, наверное. «Око за око. Прости, папа Умар, ты говорил иначе. Но ты давно мёртв, а я ещё жив, так что мне нужно мстить».       — Прибью, — повторяю себе под нос. — Яйца тебе оторву, Кайл! Ты всё равно ими пользоваться не умеешь!       Внутри всё дерёт!       В зале столовой в этот ранний час на удивление шумно, и когда я вхожу, меня обдаёт какофонией голосов, как волной. Моему взору открываются низенькие деревянные столы, стоящие рядами, скрежещущие стулья и чавкающий народ всех возрастов. Это такой резкий контраст после мёртвых улиц… сюр. Город вымер, а тут будто праздник в честь уплывшего гроба.       Света в столовой тоже нет благодаря императрице, которая что-то явно тоже нашаманила (или, наоборот, перестала шаманить) и тем самым лишила всех простокровок в городе работающих аурных колец, а соответственно и всего, что в Большом мире работает на электричестве, а у нас на ауре. Лениво мерцают лишь редкие свечки кое-где, подсвечивая небритые и взлохмаченные лица завтракающих.       «Вы все припёрлись сюда спозаранку, — хочется уточнить, — потому что во время революций никто не работает и у вас полно времени? Или еда у вас дома тоже закончилась, как у Джаи? И вы рады этому?!»       Или, может, поклонники Кайла ждут какой-то напутственной речи от своего предводителя перед началом нового дня?       Я молчу, но стискиваю зубы. «Тогда даже лучше. Пусть все посмотрят, как я их предводителю нос разобью. Может, в таком случае Кайл потеряет авторитет и не сможет больше приказывать людям отрезать шаманские волосы и пальцы. На этом и кончим войну».       Никто меня не замечает, когда я, шоркая ногами, направляюсь между столов. Все продолжают стучать ложками и бухтеть. Только несколько человек, которые сидят у входа и обращают внимание на распахнутую мной дверь, поднимают головы. Среди них я узнаю селёдкоухого Йена и своего бывшего одноклассника, с котором когда-то целовался за конфеты на спор, но я не здороваюсь с ними. Пошли они все.       Быстро обогнув зал, откидываю шуршащую, полупрозрачную шторку, скрывающую кухню от остальных и нахожу свою цель. Моя ненависть ни на толику не утихла, и я зову сквозь зубы опять:       — Кайл!       — О, Еля…              ✺✺✺       В кухне картина иная. Совсем. Свечей тут с три десятка, больших и совсем крошечных, высоченно новых и кривых огарков, — они сияют на каждой полке и в каждой свободной банке, отчего в первый миг у меня в глазах рябит. Тут тесно. Затхло. Что-то пенится в большущей кастрюле на только что отключённой, переносной газовой плитке.       И после того, как зрачки привыкают к пляшущим бликам свечей, мой взор отчего-то в первую очередь натыкается на Пабло.       Ссутулившись, и без того неказистый Пабло сидит за раздвижным столиком, на двух табуретах — второй занимает его вытянутая загипсованная нога. Вид у обычно загадочно-ленивого друга моих братьев удручённый как никогда, и на щеке коркой засохла окровавленная грязь. Встретившись со мной взглядом, Пабло отчего-то вздрагивает. И тут же отворачивается, будто я его тоже уже пнул, с пущим рвением начиная засовывать в рот остатки жареной морской свинки с тарелки перед собой.       За спиной у Пабло ютится тёмненькая девушка с огромной грудью и набухающей шишкой на лбу. Подруга Пабло меня не замечает, причитая ему на ухо:       — …я теперь заболею аурным бешенством, помнишь, ты о нём говорил?.. — Одновременно с этим она судорожно втирает мазь в свою руку, красный отпечаток на которой похож на след от зубов.       Тихой тенью у окна, сложив на груди руки и глядя вдаль безучастным, задумчивым взглядом, стоит Кофи. Он один выглядит спокойным, чистым и не побитым.       Ну а по центру, среди столешниц, теней и мерцания свечек, в эпицентре этого полудохлого праздника, тот, кого я искал.       — Кайл.       Брат расселся на металлическом стуле, точно на троне, широко расставив ноги и прижимая к паху мешочек с почти растаявшим льдом, отчего на штанах у него мокрое пятно, будто он обоссался. Вокруг него суетится Шанта, его беременная невеста, которая придерживает свой большущий живот одной рукой и с трудом, но с неподдельной заботой то и дело наклоняется, чтобы поменять куски ваты, что затыкают Кайлов уже без меня разбитый нос и быстро темнеют от не утихающей крови.       И я медлю. При виде старшего брата и его друзей, которые, к моей неожиданности, выглядят так, словно их уже пережевали и выплюнули ягуары, у меня на миг пропадает желание скандалить. Душа наполняется каким-то тёмным, полуманиакальным, убаюкивающим сортом удовольствия:       «Кайл всё-таки огрёб от Лоретто и без меня».       Хотя о чем Кайл вообще думал, ну правда, нападая на Ло? На человека со стажем выживания в четыре с лишним столетия? Я почти уверен, что сами рефлексы моего куратора не позволят ему сдаться и погибнуть в сражении, даже если очень захочется.       Когда я застываю на пороге кухни, оценивая новую обстановку, вид у Кайла становится совсем мрачным. Он хмурит брови, точно я одним своим появлением уже его утомил.       — Чего опять хочешь, Еля? — интересуется Кайл безрадостно, вместо приветствия гнусавя из-за ваты в носу. — Мы тут сегодня заняты. Ты за горячей едой? Шанта, дай Еле буррито и чаю с молоком.       Шанта фыркает, нагибаясь и вытирая под носом у Кайла кровь. Отвечает, на меня не оборачиваясь:        — Еля большой мальчик. Сам возьмёт. Так, Еля?       Я молчу. Раньше бы запрыгнул с кулаками на брата тут же, раз уж решил, но куратор меня учил думать, прежде чем бить. Вот, думаю, как эффективнее бить. А вот Кайл и без меня явно чувствовал себя угнетённым, покусанным слабаком, но передо мной, братиком, которому привык подавать пример, так вообще скисает. Следом, посчитав себя неудачником, разумеется, злится не меньше, чем я. На всех. Во взгляде Кайла сразу полыхает разъярённое смущение, и, чтобы скрыть его, вместо этого поругаться с невестой, он начинает выдёргивать было из одной ноздри вату.       Однако, чертыхнувшись, Кайл засовывает вату обратно, потому что кровь льётся ему на губы.       Шанта, нисколько не боясь темперамента жениха, шлёпает его по руке.       — Кайлуша, не дёргайся, — добавляет она в его стиле сердито, почти жёстко, хоть и терпеливо продолжает крутиться вокруг него.       — Я не дёргаюсь, — цедит Кайл, не размыкая зубов и глянув на любимую снизу вверх. Не прогоняет её.       — Ты гримасничаешь.       — Мне не три года, чтоб гримасничать, блядь!       — Ну вот и перестань, чтоб тебя! Как эгоист, твою мать!       Дальше все, в том числе я, несколько минут наблюдают, как Шанта, продолжая без зазрения совести отчитывать двухметровый шкаф с забрызганным кровью носом по имени Кайлуша, присаживается ему на колено и суетится над его распухшим лицом. На затылке у Шанты аккуратный пучок пушистых, кофейного оттенка волос, который мерно качается из стороны в сторону в такт её движениям. Пучок гипнотизирует меня и тем самым позволяет замедлиться, собраться с мыслями.       Только сейчас я замечаю, как пустой желудок крутит от густого здесь аромата пряной еды. Тратить время на поиски буррито не смею, но тянусь-таки за кусочком жаренного маниока, блюдо с которым вместе с соблазнительным ореховым соусом стоит на заставленной склянками тумбе рядом со мной.       Прожёвывая кусок, снова слушаю ссору. Даю Шанте время сгрести использованную, алеющую вату в подол своего фартука и уйти. Не дубасить же её суженного у неё на глазах, верно? Тем более, она беременная, таким вроде волноваться нельзя… Да она и сама Кайлу врежет, если захочет.       Если честно, Шанта всегда напоминала мне ма, так что вдвойне пугать её нет желания. Такого человека, который любит тебя, но не пойми за что — просто так, просто потому что решила. А я знаю, Шанта любит нашу семью. Она ругается с Кайлом по поводу и без, может обнимать его и одновременно отчитывать. Может, наверно, и как наша ма укутать в шаль, а потом дать пинка под зад, если окажется, что ты по помытым полам в ботинках натоптал. Что это, если не бескорыстная любовь?       Порой я думаю, что Кайла привлекла в Шанте именно твёрдость характера и силуэта, какие есть и у ма. Шанта жилистая, как танцовщица, румяная, активная и какая-то вездесущая — ну точно Кайлу такая нужна.       А порой… мне кажется, брату просто-напросто не хватило от ма заботы. И он затевает войны и бьётся об стены лбом, чтоб потом тёплые руки Шанты, как родительское крыло, его укрывали. Он стесняется, когда о нём пекутся, вытирают ваткой вот так, как сейчас. Но, ворча, великодушно позволяет с собою сюсюкать.       «А ещё иногда я гадаю, может, прав был Кофи? Кайл первый раз в жизни воспользовался членом по назначению и попал?» Брат всегда недолюбливал родного отца, который оставил нас у матери на шее, так что не мог позволить себе бросить Шанту с ребёнком на произвол судьбы, как па. И из чувства долга играет теперь в ответственного любовника, поглаживает её по спине.       Стягивая с блюда ещё кусок маниока, я гляжу, как Шанта выскальзывает из объятий Кайла, промакивает салфеткой свой вспотевший лоб и идёт мимо меня, чтобы пробраться в подсобку за новой ватой.       Уже оказавшись у меня за спиной, она шепчет, мягче, чем в разговоре с Кайлом:       — Буррито и чай у моего отца, в зале, за барной стойкой, Еля. А тут у нас только банановое пиво в кастрюле, только вскипело. Наливай себе, не стесняйся, оно хорошо согревает. Обещаю, скажу твоим мамам, что ты пил компот.       — Мне и так хорошо, — вру я.       — Ах, зря-зря.       Однако задумка подойти и надеть кастрюлю с пивом Кайлу на голову меня на секундочку соблазняет. Правда, тогда он не сможет смотреть мне в глаза и не поймёт, за что его буду лупить… А я поел и уже снова готов лупить.       — Вы ходили к Лоретто? — спрашиваю я, проводив Шанту в коридор взглядом и снова повернувшись к братьям.       Кайл морщится мне в ответ.       — А-а, эта бешеная аурокровка уже всем своё новое имечко растрепала. — Всё сидя на стуле, он со вздохом запрокидывает голову и добавляет, уставившись в потолок: — Где ты его услышал, Еля? Там в зале о шаманах говорят? И меня, поди, в таком виде уже разглядели? Блядь. Сейчас опять требовать объяснений начнут. О, раз уж ты здесь, мелюзга, ты не мог бы выйти и сказать им от моего имени…       — Вы ходили к Лоретто. — Повторяю я, обрывая его.       — И что?       — И что? — Я выбрасываю обратно в тарелку очередной недожёванный маниок. — Если вы не хотели богиню Иш-Чель убивать, Кайл, то зачем вернулись? Чтобы что? Позлорадствовать? Изнасиловать?       Повисает молчание.       Все собравшиеся на кухне резко поднимают на меня головы. Пабло перестаёт жевать мясо, девушка за его спиной тихо ныть. Затуманеный до этого мыслями взгляд Кофи фокусируется, а Кайл переводит глаза с потолка на меня.       Родной брат медленно, демонстративно, с отеческим порицанием, каким наградил его титул «старшего» брата, вскидывает на меня брови. Изящно, как у Ло, у него не выходит совсем.       — Что за бред? — наконец говорит, хмыкнув, он. — Лучше не бухти, Еля, о том, в чём не соображаешь. Откуда вообще такие выводы?       От непонимания и пренебрежения со стороны Кайла мне становится лишь противнее. Гнев снова начинает во мне закипать. Я делаю угрожающий, серьёзный как никогда, шаг вперёд, занимая последний свободный клочок меж столешницами посреди кухни и оказываюсь перед братом. Наши колени почти что соприкасаются.       — А какие я должен делать выводы? — говорю. — Как, по-твоему, всё это выглядит? Вы держите человека три дня под замком без еды и воды, пока тот не сойдёт с ума, а потом вламываетесь вчетвером — вчетвером! — к одному, обессилившему и потерявшему всю надежду! И начинаете одежду на нём рвать!       «И ладно отрезанные Лореттовы волосы, ладно ошейник… Волосы отрастут, ошейник найдём способ снять. Но лапать чужое тело? Гадить в душу прям так? Нет, если брат идёт избивать и без того сидящего у него в рабстве, беззащитного человека, он уже не заслуживает моего прощения. Раз мои братья не гнушаются больше опускаться до роли насильников, собственными руками рвущих на других одежду, то души их сгнили в край. Это уже не ошибки, не слова сгоряча, а настоящие преступления. Тогда они больше не моя семья. Я от них отрекаюсь. Они преступили черту, когда коснулись того, кого я люблю».       — Я этого не прощу, Кайл.       — Да чего ты заладил, Еля! — тоже раздражаясь, Кайл цокает языком. — Не простишь? Ты? За что? Ты тут при чём? Где ты был, а? С чьих слов сказку новую себе сочинил?       — Вы поступили как ублюдки!       — С шаманом? Ага, не утрируй. Они тебя взаперти в своём Храме три месяца продержали. Заслужили худшего.       Поправляя мешочек с растаявшим льдом на своём паху, начиная сердито пыхтеть от, как он думает, моего полоумного упрямства, Кайл сквозь зубы начинает объяснять:       — Всё не так было, братишка. Мы пришли поговорить с Томом… Лоретто… имя новое, урод, себе выдумал. Во-первых, это не человек, а шаман. А значит, хуже бешеной кошки. Как бы невинно не выглядел, не забывай. Во-вторых, он притворялся безвольной овцой, Еля, а потом мне все яйца отбил! — Он кивает на свой промокший пах. — И кто этих аурокровных тварей вообще трахать захочет? Все знают, что они заразные.       — И мужеложство от них наверняка пошло, — хохотнув, добавляет негромко, но очень язвительно Пабло.       Вновь повисает тишина.       На этот раз все пялятся на Пабло. Даже я мешкаю, делая новый вдох.       Пабло довольно ухмыляется было, ехидно кивает, радуясь своему колкому наблюдению, но его задор быстро сходит на нет при виде наших лиц. Улыбка на его губах сдувается.       «Кажется, кто-то сегодня переборщил с подлизываением», — мелькает у меня в голове.       — Не понял? — говорит Кайл. Не Пабло, а куда-то в пространство, но Пабло всё равно нервно проглатывает недожёванный кусок мяса.       — Ну… это так называлось раньше. Когда два члена у двоих на двоих, и они ими трутся друг другу в… Шаманы там в храме, говорят, только так и колдуют сутками на своих алтарях, пока в сперме не захлебнутся. И от нас того же ждут. Фу?       Кофи смеётся в кулак у окна.       Кайл опять со стоном закатывает к потолку глаза. Продолжает мученически потирать льдом своё больное достоинство.       — Фу, — повторяет, пародируя тон Пабло, он. — Мало ли чего они ждут? Не нравится, не трись, кто тебя заставляет? Мне вот не нравится, может, что ты сосёшь дерьмовые сигареты и воняешь ими за квартал, и? Зато ты предприимчивый и добрый, Пабло, может, даже от них. А кто-то трахаться любит со всеми подряд и члены сосать, смирись, да, Кофи?       Кофи давится смехом.       — А я-то чего? — И, зыркнув на меня, отворачивается к окну.       — Ничего, блядь. Ты второй день не делаешь ничего. А две трущиеся друг о друга жопы нам жить не мешают, нам мешает жить колдовство!       Поразительно, как Кайл умудряется и похвалить, и оскорбить друга своим ответом одновременно. И в довесок наврать, не моргнув. «Пабло не добрый ни разу, он жмот и плут».       — Трутся они вообще-то не жопами, — бурчит Пабло, но так тихо, что его уже никто не слышит, кроме меня. — Мужеложство и есть колдовство.       Кайл же, посмотрев искоса уже на меня, тем временем добавляет выразительнее:       — Аурокровки портят природу. Всем это известно, так, Еля? Дождь третий день льёт из-за них. А если этот ливень тоже какой-то заразный, как их сперма? Если он не закончится, мы, может, тут в рыб превратимся, а? И у нас дома подвал затопило из-за их магии, все мамины ткани на выброс, ты в курсе вообще? Ма в истерике! Все поля в анклаве уж точно теперь раскинут, город останется без урожая, а значит, и мы без еды. Это раз. Могилы свежие все тоже размоет, трупный яд по улицам разнесёт. Это два. И всё почему? Потому что шаманам по-прежнему хочется нами командовать! Конечно, им голод и болезни-то нипочём, а мы опять под их гнётом окажемся, лишь бы не сдохнуть!       Озлившись, отшвырнув мешочек с растаявшим льдом в сторону, Кайл поднимается со стула и вытягивается во весь рост передо мной. Он выше и смотрит на меня сверху вниз разочарованно и недовольно, как на испортившего тапки щенка.       — Мы ходили Лоретто припугнуть, ясно? — говорит брат мне. В свете свечей его распухший, заткнутый потемневшей ватой нос выглядит как чёрное аурное пятно. — И если ливень завтра не прекратится, мы снова к этой аурокровке пойдём, и я лично вырву этой твари все ногти, пока та не прекратит ворожить. Либо шаманы, либо мы, Еля. Чтобы большинство выжило, иногда меньшинство должно умереть. Всё, вали.       Считая, что на этом напутственная речь завершена, Кайл тянется к моему плечу. Собирается меня отпихнуть, чтобы добраться до золотистых, хрустящих долек маниока на блюде.       И возможно, я бы даже позволил ему поесть и уйти. Пока я ждал момент для драки, то вполне успокоился. Да и мой куратор, очевидно, уже и отдубасил Кайла, и растоптал его самооценку, а мои нынешние претензии взбесили — новый синяк тут вряд ли добавит ему беды.       Однако в следующий миг мой взгляд скользит в сторону выброшенного мешочка со льдом, под стол, а там… Моё сердце уходит в пятки. И заходится галопом, дыхание перехватывает. Там, грязной кучей тряпья лежит моя разорванная куртка, которая была целой, когда я отдавал её Ло! И Лореттовы стоптанные ботинки. И золотые часы, наш с Ло связующий амулет.       В моей голове мгновенно оживает образ Тэйеновых босых, исцарапанных ног.       Дрожащие плечи.       Забитый, полный невыплаканных слёз взгляд.       Мой гнев пробуждается, как по щелчку. Я и тут мог бы, пожалуй, ему не поддаться, а смириться и пропустить сквозь себя (куратор меня учил), но с чего бы вдруг? «Чтобы большинство выжило, иногда меньшинство должно умереть», — Кайл сам установил правила этой игры.       «Но если большинство — скоты, Кайл, я не уверен, что они достойны жить».       Я набираю полные лёгкие воздуха и позволяю жару ненависти наполнить меня до самых кончиков пальцев. Аж легче себя ощущаю от адреналина, натянувшего мышцы и обострившего органы чувств.       В следующий миг, замахнувшись, с разворота бью Кайла по его несчастному носу со всей дури так, что окровавленная вата вылетает из его ноздрей. В моём кулаке что-то больно хрустит. Кайл отшатывается. Грузно врезается в столешницу рядом, а потом заваливается на пол.       Несколько свечей поблизости гаснут, посуда звенит, кто-то начинает орать.       — Еля!       — Ты спятил совсем, психопат?!       — …кто его укусил?       — Нур, держи его!!!       Чужие крики и топот у меня под ухом зудят, как назойливые мухи. На периферии зрения всё мельтешит и переплетается ворохом теней и отблесков. Кайл начинает орать, громче всех матерясь, однако то ли от изумления, то ли от братской любви, ударить меня в ответ не торопится, лишь таращится в полном замешательстве и пытается отползти.       — Е…       — За Ло всех прибью! — Я успеваю перепрыгнуть через стоящий посреди кухни стул до того, как кто-то меня поймает. Опрокидываю кастрюлю с пивом, которое окатывает мои ноги морем горячей, липкой жидкости. Затем падаю на колени и срываю у Кайла с шеи амулет, защищающий от воздействия магии, и рву ворот его рубахи, — деру всё, за что могу зацепиться. Меня трясёт, меня уже не остановить. Я снова бью брата, на сей раз по рёбрам, но потом тот умудряется притормозить меня, больно схватив за запястье.       — Еля, боги, приди в себя!       — Отпусти! Убью! Будешь Ло о прощении умолять!       — …как он будет умолять, если ты его грохнешь…       — …что такое «ло»?..       Ещё не высохшая на мне после дождя одежда, увы, сковывает движения, поэтому не удаётся вырвать запястье из огромной лапы Кайла враз. Я принимаюсь брыкаться, вертеть головой и наваливаюсь на всё матерящегося брата всем телом, в надежде вспороть его локтем тогда.       Только каким-то чудом я замечаю, в какой момент в глазах Кайла вместо изумления вспыхивает ответный гнев. Его сегодня бесили все, но мелюзга его довела. Брат отпускает моё запястье, но тут же, рыкнув, хватает меня за шкирку. Я извиваюсь, Кайл тянется следом. И в разъярённой полуобнимке мы вдвоём катимся по сколькому от пива полу, пролетая сквозь шуршащую шторку в обеденный зал.       Визжит Шанта.       Звон ложек о тарелки стихает…       А потом опять начинается суматоха, топот и ор.       Я ударяю Кайла коленом в бок, чтоб он отпустил мою шкирку, но тут к нам подскакивает Кофи. Он грубо, зычно голосит, отгоняя всех, кто подходит на нас посмотреть, а нас с Кайлом, не прекращающих друг друга мять, закатывает обратно в кухню. Пахучее банановое пиво снова щекочет мне нос и размазывается по подбородку и животу.       — Кайл, ты рубашку ему порвал! Еля, у него нос уже почти всмятку! Кретины, всё! ВСЁ! — Кофи отлепляет меня от родного брата. Ну… пытается. Он заламывает мне руки, но это лишь раззадоривает меня.       — Съеби, Кофи! — плююсь пивом я. — Я его нос оторву! За Ло! ЗА ЛО!       И тут… происходит нечто совсем непонятное. Диковинное, странное. Прекрасное и ужасное.       Не знаю как, но под сердцем у меня пробуждается мятное пламя ауры. Может, оно и не спало совсем. Поэтому я такой бодрый? Такой вдохновлённо злой? Все последние дни моя магия то и дело выходила из-под контроля, проявляясь не к месту, помогая мне телепортировать быстрее, чем я успевал задуматься, и призывая по моей просьбе дожди, хотя такого я никогда не умел, и теперь колдовская квинтэссенция отзывается на мои взбаламученные эмоции даже без просьбы. Аура проносится по моим венам раскалённой волной, опаляет нервы, ладони и мысли.       Прежде чем я успеваю отозвать магию, чернильные, свежие, как иней, сгустки уже зарождаются на подушечках моих пальцев и стремительно обволакивая меня всего.       Оставшиеся ещё гореть свечи гаснут.       Сумрак сгущается. Я чувствую себя ещё бодрее, чем был. Аура проносится порывистым ветром по кухне, отшвыривая Кофи в сторону, как игрушку, а Кайла впечатывая в стену передо мной. Лица Кофи я не вижу, а вот лицо Кайла будто выжгли у меня на зрачках в этот момент и его мне теперь не забыть.       — Еля…       Я никогда не видел старшего брата таким. Шокированным, напуганным и печальным. Деморализованным. Побеждённым так резко, словно его собственное сердце вырвали у него на глазах, и теперь всё.       Неуклюже застыв у стены, Кайл не смеет даже пошевелиться, так и сидит в позе пришибленного льва. Смотрит на меня и словно разглядел впервые, даже не моргнёт. Я вижу, как вопросы мечутся в его глазах. Вижу страх. Панику. Скорбь. Брат пытается подобрать логичное объяснение произошедшему, но у него не выходит. Перед ним его брат-шаман, но его брат не шаман! Кто перед ним?!       — Е… Еля… — начинает нерешительным голосом Кайл. — Аура… она на тебе… в тебе. Что шаманы делали с тобой в Тик’але?       Однако узнать сейчас Кайлу правду не суждено.       Магия гаснет быстро, но тьма вокруг не рассеивается. За моей спиной раздаётся треск разбившегося стекла, а затем мимо носа в кухню влетает какая-то баночка. Ударившись об пол, та разбивается, и из неё начинает валить густой, едкий дым. Просто, не магический дым.       Мне теперь не видно ни паники Кайла, ни кого-либо другого. Зато я чувствую, как кто-то снова подбегает ко мне и толкает в сторону разбившегося окна.       — Уходи, — слышу рассерженный, совсем не спасающий, а выгоняющий меня шёпот Кофи.       И меня выбрасывают, как мешок с мусором, в окно.       ✺✺✺