Будь мы мятежниками...

      ✺✺✺              (Елисей)       Я опять лечу в лужу.       Почему в последнее время меня притягивает к воде? Потому что дождь, в котором Кайл так исступлённо обвинял Ло, нашаманил я?       «И теперь я… лужный шаман?» — это единственное, что крутится у меня в голове, когда ноги отрываются от пола. Никаких эмоций нет. Чёрный дым жжёт глаза, мешая сориентироваться. Недовольное пятно, похожее на проступающее сквозь морок лицо сводного брата, — последнее, что мелькает перед глазами, когда чужая рука бесцеремонно толкает меня в грудь. Поясница больно врезается в заставленный посудой деревянный подоконник, раздаётся скрип, хруст, и на миг я ощущаю себя неприкаянным облачком, не знающим, где верх, а где низ.       Однако испугаться и тут не успеваю. Моё тело делает неловкий, вынужденный кувырок через голову и спустя мгновение уже камнем падает на раскисшую от ливня улицу. Благо, лишь первый этаж, и всё, что я зарабатываю: синяк на заднице и обиду.       «Кофи меня вышвырнул… Выгнал? А почему? — С этой загадкой я пару минут просто лежу посреди холодной лужи. Смаргиваю хлещущий в лицо дождь, глотаю ртом воздух. В полной прострации гляжу в низкое, бесцветное, равнодушное небо, торчащее из-за черепичной крыши «Кардамона», и слушаю стук сердца в ушах.       Жду, пока голова перестанет кружиться.       Раз, два, три.       Два, три.       Раз.       «Кофи меня прогнал, чтобы я не отомстил за Ло… Ублюдок же! Вот почему!» — Мой гнев вспыхивает огнём войны, обжигающим лёгкие. Шок, заставивший было притихнуть, тает.       Нет, я так легко не отступлю.       Выругавшись, я потираю ушибленный копчик и с новым порывом сердитой решимости начинаю карабкаться на ноги. Удаётся, однако, не ахти как. Склизкая каша, в которую превратилась почва от непогоды, вперемешку с сорняками и давно накиданными, полусгнившими окурками, тоже будто оказываются моими противниками и пытаются задержать. Комья грязи липнут к штанам. Колени, разъезжаясь, скользят. Земля мерзко забивается под ногти, когда ладони в ней тонут, как в растаявшем пластилине, и в нос мне бьёт запах компоста и застоялой воды, которым я чуть не давлюсь.       — Сволочи! Все! — не выдержав, плююсь дождевой водой я. Вонючая, чавкающая жижа, словно пытающаяся сожрать меня, начинает так злить, что у меня возникает глупый порыв избить и её.       И в этот момент меня настигает дежавю. В разуме вдруг оживает картина того, как всего несколько дней назад мои руки вот так же хлюпали в месиве — в Тик’але, когда я спешил за желавшим сбежать из анклава куратором и упал. «Но там была не земля. Там вдоль дорог лежали куриные потроха, перья, обломки фонтана. Людские трупы со стеклянными, как у кукол, глазами… Смерть».       Мой гнев глушит флёр паники.       Лопатки сводит, в глотке что-то начинает вибрировать, и я ощущаю, как аура покалывает грудь мятным дуновением, готовясь и впрямь обратить лужу в пар. Возможность опять потерять контроль над своими силами — и превратить кого-то в труп с кукольными глазами по пути — парализует меня ужасом окончательно. Я уже не могу никого идти бить. Весь мой азарт внезапно тухнет, как заплесневелая лужа, оставляя липкую, пугливую дрожь по всему телу, и я едва сдерживаюсь, чтобы не сжаться в комок.       Остаётся лишь сглатывать в пересохшем горле, часто, медитативно дышать и усилием воли заставлять себя отгородиться от всяких воспоминаний. «Не время тратить энергию на магию, — повторяю я про себя, зажмурив глаза. — И не время бояться или грустить. Ты нужен Ло, Еля. Нужен… Ло».       Меж тем из распахнутого окна столовой над моей головой продолжает валить горький, угольно-чёрный дым; слышатся обрывки голосов.       — …ищите! Ну!       — Отойди!..       — А-а!!.       Если судить по воплям, кто-то бросился на поиски источник пожара, а кто-то попросту истерит. Однако подоконник слишком высоко, и забраться обратно или хотя бы заглянуть, чтобы узнать, как обстоят дела, я не смогу. Но ведь мне надо отомстить за Ло, правда?       — Ладно, если в столовой что-то горит, будет легче, — подбадриваю себя я, сделав последний глубокий вдох. — Все заняты, никто на меня не набросится. А я тихонечко спасу Кайла из пламени, а потом в хаосе набью ему морду при огромной толпе, сбежавшейся пламя тушить. На публике, перед которой он хотел сжечь Ло. Тогда и отомщу, и никто лишний не пострадает.       «Да, око за око, и пусть весь мир будет слеп, раз не умеет любить! Так будет справедливо. — Я сжимаю в кулаки руки и открываю глаза. — Да!»       Как ни странно, злость на брата меня успокаивает — ну или придаёт целеустремлённости и фокусирует на конкретной задаче. Когда, измазавшись с ног до головы, как в корыте навоза радостная свинья, я всё же встаю во весь рост, в сердце по-прежнему всё клокочет, но страх и магия вроде бы спят.       Удовлетворившись этим, я озираюсь по сторонам. Улица пустая и серая, как небо. Я соображаю, с какой стороны вход в столовую, прокручиваю в голове разговор с братьями… И опять вспоминаю о Кофи.       Почему он всё-таки вытолкал меня вон? Чтобы спасти от Кайла? Вряд ли. Все видели ауру, все видели, что та подчинялась мне, а значит, поняли, что проиграть сегодня может кто угодно, но уж точно не я.       «Выходит, Кофи защищал именно Кайла. От меня».       Но почему тогда он не побоялся ко мне прикоснуться, чтобы прогнать? Все остальные струсили даже дышать в одном помещении со мной, когда поняли, что я стал аурокровным.       И кое-что ещё поднимает вопрос. Не могу не замешкаться и не подивиться тому, что выражение лица у Кофи (насколько я смог разглядеть до того, как полетел сквозь дым в окно) было своеобразное… Неправильное, определённо, но совсем чуть-чуть. Не откровенно шокированное, как у Кайла, а лишь неприветливое, напряжённое — точно он прятал за этим напряжением что-то попроще. Раздражение или смятение? Но никак не испуг. Кофи с Арьаной не славятся живой мимикой, но обычно компенсируют это эмоциональностью в голосе и болтливостью, заражая своей энергетикой, как лучами зари. А когда они чего-то боятся, то принимаются драматизировать и разглагольствовать и того усерднее, чтобы все неуютные чувства подавить.       Сегодня же у Кофи, наоборот, и лицо было каменное, как маска, и голос чёрствый, как позавчерашний пирог. Будто он… потерялся, да.       Ну и вёл себя Кофи как-то очень уж скромно до драки. Кайл ворчал, Пабло язвил, Шанта раздавала указы, а Кофи до последнего молчал. Но он ведь не умеет молчать. Простыл, может?       Ведь если бы Кофи и впрямь узнал что-то, что отбило бы у него страх перед магией, то он бы понял, что шаманы ему не враги. Он бы не позволил Кайлу издеваться над Лоретто!       «А тогда, в чём бы ни была причина, плевать. Я не жадный до кулаков. Отметелю обоих так, что они сами захотят упасть ниц пред богиней Иш-Чель и будут виновато рыдать», — кивнув самому себе, я вытираю лоб, с которого в глаза текут дождь и грязь. Чувствую себя снова прежним, драчливым собой, и честно этим горжусь. Всё-таки я научился контролировать эмоции, как учил меня куратор, прогресс на лицо.       — Мои братья хотели войны, она за ними придёт. Я приду. — Озвучив миру свою цель, я уверенно шагаю в сторону угла здания, туда, где скрывается веранда и вход. «Тем более, раз скоро по всему городу разнесут весть о том, что я колдун, мне и сдерживать себя смысла нет, верно? Можно идти вразнос и…»       И кто-то хватает меня за руку.       От неожиданности я чуть не поскальзываюсь в очередной раз. Оборачиваюсь, рыкнув, замахиваюсь, чтобы навалять кому бы там ни было, но — нос к носу встречаю перед собой Арьану.       Сестра угрюмо хмыкает в ответ на мой ошалелый взгляд.       — Какой же ты выпендрёжник, — констатирует она сухо.       И вместо того, чтобы позволить мне возразить, Аря тут же принимается волочь меня за собой.       — Хотя за это я тебя и люблю, — продолжает она, не менее целеустремлённо, чем я осматривая улицу, прежде чем юркнуть в кусты под соседним окном. — Но так и знала, что ты пойдёшь и устроишь скандал, Еля. Шаманить у всех на глазах всё же не стоило, нет ли?       — Я не специально.       — Ой, ну-ну… Не планировал, но мечтал. Так всегда.       Я молчу. Позволяю сводной сестре себя утащить. Не драться ж и с ней? «И бросить её на улице теперь одну, где плавают гробы и ходят вооружённые психи, которых Кайл называет друзьями, нельзя, блин».       Следуя за Арьаной, согнув спину, я оказываюсь в зарослях коки, что растут вдоль столовой неухоженными, дикими островками, как клочки спутавшихся волос на лысеющей голове. Некрасиво, но прятаться очень удобно, пусть и ощущение, что ты вошь.       — Аря, это из-за тебя дым? — догадываюсь я, покосившись на неё сквозь сумрак кустов.       — Ага! Тебе понравилось? Феерично полыхнуло, скажи? — Аря самодовольно кивает. Сев на корточки рядом, утонув ботинками в грязи меж корней, она глядит сквозь мокрые ветки на валящую из здания черноту и снова с усмешкой поворачивается ко мне. Её взгляд сияет победоносным азартом. — Даже лучше, чем я представляла. Всего-то дымовая шашка из маминых удобрений для фиалок и сахара, но каково? Я, правда, хотела её использовать, чтобы незаметно пробраться к Фарису в Тик’аль…       — С помощью одной лишь дымовой шашки в Великий Храм ты не попадёшь. На нём защитные чары, пропускающие только шаманов, а ты не шаман.       — Знаю, Еля, ты хоть не поучай. Поэтому я до сих пор и не попыталась. Но Фарис мог бы увидеть что-нибудь из окна, подумать, что это я, и выглянуть, поговорить… Наверно. Не знаю, я до конца не придумала. В любом случае ты мне должен теперь вдвойне.       По привычке потирая светлое пятно на тёмной коже своей шеи, Аря делает паузу и снова нервно высовывает нос на дорогу на миг. Она определённо спешила ко мне. Иначе бы прикрыла пятно на шее платком, без каких, стесняясь, не выходит из дома. А ещё на ней мамина несуразно растянутая вязаная кофта, что дежурно висит у нас в коридоре, чтобы накидывать ночью и гонять орущих бездомных котов, и то же домашнее платье, в каком я видел её час назад на нашей кухне.       Одежда Арьаны промокла насквозь, прилипла к телу и двусмысленно очерчивает каждый важный изгиб: и талию, и бёдра, и грудь, — и вода тонким ручейком стекает с косы, наспех заплетённой из длинных дредов в один толстый жгут, отчего она вообще выглядит, как вылезшая из болота русалка, когда сидит. Лоб, к тому же, блестит от дождя и пота, щёки горят, глаза сверкают. Похоже, сестра отправилась за мной сразу же, когда я телепортировал. И бежать ей пришлось довольно-таки настырно и далеко, и она завелась.       Только ради чего?       — Так и зачем ты тут? Мне не нужна помощь, — начиная по новой закипать, я выдёргиваю руку из хватки сестры. — Сиди теперь, не вылезай и жди, пока все уйдут. А то ещё ударят, если увидят. Там сегодня все чокнутые.       — Но, Еля…       — И я тоже чокнутый, да. Мне некогда экспериментировать с удобрениями.       Чем дольше я не вижу ни Кайла, ни Кофи, тем больше у меня в душе разрастается чувство обречённого нетерпения. В любую секунду они могут вытворить ещё не пойми что, а раз я их не вижу, то не могу и остановить.       Наспех повертевшись в тесном пространстве внутри разросшегося кустарника, поцарапав лодыжку, зашипев, но удостоверившись, что здесь отличная тень, а значит, Арьану никто не разглядит и не обидит, я осторожно раздвигаю пальцами тонкие ветки, чтобы выползти и поспешить по делам. Не удаётся — сестра опять хватает меня за руку и тянет к себе. Мы сталкиваемся плечами и чуть не падаем оба в грязь. От Ари пахнет мокрой пряжей и копотью.       — А тебя, значит, не покалечат? — не сдаётся она.       Я угрюмо зыркаю на неё.       — Я шаман, Аря. У простокровок ни колец, заряженных аурой, ни серебра не осталось, я позаботился об этом, уж поверь. Чтобы набрать новой ауры в фонтанах и сделать из неё яд, у Кайла месяцы уйдут. Что он мне сделает прямо сейчас?       — Подстрелят обычной пулей? Нож в ногу в пылу потасовки воткнут? Щекой к раскалённой плитке приложат? Ты всё ещё человек, Еля.       — Плевать.       — Сделают то же самое с Лоретто потом?       Я замираю. Кусты нависают над нами косматым шатром, шелестят в такт ветру, не позволяя ни разглядеть, ни расслышать происходящее в столовой, однако до моих ушей всё же долетают фрагменты криков и стук шагов, когда кто-то выбегает из здания. Наверняка, они не нашли меня под окном и пошли рыскать поблизости.       Обречённость в моей душе разрастается, обвивая холодком позвоночник, при мысли, что если они в скором времени меня не найдут, то и впрямь пойдут пытать Ло, но я лишь вдыхаю запах пряжи и копоти, чтобы снова внезапно не запаниковать.       — Но я же изначально затеял всё это ради Лоретто, — говорю, мой голос уже не звучит так твёрдо. — Как ещё я куратора спасу?       Арьана в ответ берёт меня за руку. В отличие от Кофи, она как раз-таки явно ощущает себя в своей тарелке, знает, во что верит и что делает. Она не тихушничает, а ёрзает, глядит то мне за спину, то себе через плечо. А когда говорит, то делает это мягко, не обвиняет как Кайл, а будто подсказывает. Знает, что это меня подкупает.       — И ты думаешь, твой куратор смирно сидит четвёртые сутки под замком для этого, Еля? Чтоб ты дрался, а он терпел боль?       Я хмуро молчу.       — Ты, может, и выплеснешь своё негодование сегодня, братик, а потом что? — не унимается Аря. — Отныне твои поступки сказываются не только на твоём будущем, но и на будущем Лоретто. Такова цена любви. И ты же в курсе, что пока ты где-то пропадал три последних дня, Кофи и Кайл все свои неудачи вымещали на пленённых шаманах? На Лоретто в первую очередь? Подозреваю, это ты дождь наколдовал или помог кому, только вот обвинили наши братья именно Тэйен. Они даже мысли не допускают, что ты способен на такой лихой колдовской вираж, мелюзга. И что бы ты ни делал сейчас, даже если оставишь Кофи с Кайлом валяться посреди города при смерти, их друзья — или друзья их друзей, ты всех не отловишь, — пойдут отыгрываться не на тебе, а на твоём любимом человеке. Такой у тебя план? Лоретто же даже уйти и спрятаться, как тебе, некуда.       Я продолжаю молчать. Нет, план в том, чтобы унизить братьев на глазах у их людей так, чтобы никто больше не посмотрел на них всерьёз и не поверил в их идеалы. Чтобы никто не стал подчиняться, калечить шаманов по Кайловой прихоти, но…       Если это не прихоть? Если другие люди уже сами того хотят? В таком ключе я не рассуждал. Однако нельзя взбеленить толпу, а потом бросить на поле уже начатого сражения и ждать, что обученные убивать воины внезапно сами помирятся и начнут друг другу венки из акаций плести.       «А тогда, что бы я сегодня ни предпринял, даже если добьюсь своего — своего добьются и Кайл с Кофи. Я отомщу им, их друзья отомстят Ло. Замкнутый круг».       — А правда, что я слышала? — добавляет Аря, чуть менее смело, с ноткой благоговения в голосе. — Что произошло там, на площади, Еля? Выяснилось, что Лоретто Тэйен и есть Первокровная? Шаман древнее императрицы и всех её непобедимых советников?       — Да.       Взгляд Ари загорается от изумления, но тут же отчего-то тускнеет. Она перестаёт тереть шею и прячет руку в карманы кофты, подол которой уже увяз в грязи.       — Получается, Тэйен всё-таки может дать всем отпор… — бормочет сестра, задумчиво потупившись. — И выбраться, если захочет. Только всё равно сидит взаперти, в тюрьме, всё это время. Понимаешь, Еля? Всё ради тебя.       «Ради тебя», — последние два слова слетают с её губ шёпотом, с тоскливым сожалением. Будто она уже вовсе и не рада за меня, за то, что её дорогой братик отыскал любовь всей своей жизни, как она говорила однажды. Будто ты, Елисей, конечно, счастливчик, но если бы тебя не было… Счастливчиками были бы все. Ведь Лоретто не вздумалось бы пресмыкаться и брать все удары судьбы на себя ради твоей безопасности. Первокровная могла б тогда наказать повстанцев, как они заслужили того. И шаманам бы не пришлось страдать и прятаться опять почём зря…       «Стоп, нет, без меня Первокровная бы вообще не появилась, — поправляю я себя мысленно. Смахиваю с себя гнетущую мысль, как упавший на плечо с куста листик. — Я просто сомневаюсь в себе, как меня научили в детстве. Но так нельзя. Наоборот, без меня, такого, какой я есть, предприимчиво-взбалмошного, мой куратор бы не стал участвовать в наших битвах совсем. Прятался бы и поныне или уже был бы мёртв. И ни у кого бы даже не было шанса на счастье, а битвы повторялись бы по кругу опять и опять».       Однако как прервать сей порочный круг жестокости?       Как ни глянь, начатое некогда между Лоретто и Монтехо, могут пресечь лишь Лоретто и Монтехо. Лишь у Кайла есть авторитет, а у Ло силы и знания, чтобы перевоспитать людей и завершить нашу войну раз и навсегда. Только Кайл хочет самоутверждаться, а Ло… Ло, кажется, вообще не хочет ничего. Грезит о казни как о сладком, вечном сне.       «И вот эту грёзу уже могу исправить как раз-таки только я, ведь так? Заставить Ло полюбить снова жизнь?»       — Как считаешь, — я сглатываю горечь на языке, — однажды разочаровавшись, человек может полюбить жизнь вновь?       Сестру мой вопрос сбивает с толку. Она перестаёт высматривать что бы там ни было из-за кустов и таращится на меня. На её не очень выразительном лице ничего, а вот в зрачках мечутся удивление и недоверие. Затем появляется лёгкая дымка печали. Та же в свою очередь обращается в тёплую меланхолию, что напоминает мне о Ло.       — Конечно, Еля, — говорит Аря, крепче стиснув мою руку. — Когда наш с Кофи и Олой папа умер, мама чуть с ума не сошла, не помнишь? Она не хотела есть, не хотела спать без отца в их прежде общей постели. В домике, где мы жили, на краю города, было так угнетающе неподвижно, что аж боязно заходить. А ты знаешь, что там, где наша мама, неподвижности быть не должно. Она всегда что-то делает, в действиях вся её жизнь.       Мой разум рисует образы, следуя за словами Арьаны и дальше, в фантазию, ввысь; я непроизвольно вспоминаю наш ныне общий дом и то, как мама Рета вломилась к нам с Ло в комнату спозаранку, когда мы ночевали у нас. Мама и правда не умеет быть инертной: гремит тазами или печёт, или шьёт с моей ма.       Тишина у нас — признак конца света, не меньше.       — Но потом мы съехались с тобой, Кайлом и вашей ма, — продолжает Арьана. — И мама… я не знаю. Как говорят, расцвела? Она всё ещё скучает по папе порой. Разговаривает с ним… Когда думает, что никто не подглядывает за ней. На кухне по ночам. Рассказывает папе о том, как прошёл её день, какие у неё планы на завтра — как будто он её слышит. Как будто ему будет хорошо, если ей хорошо. — Аря быстро моргает, не давая слезам на глазах даже шанса выступить. — Если честно, я тоже с ним разговариваю иногда. Спроси у Лоретто как-нибудь, вдруг он и впрямь слышит, а? И если он слышит, а мы молчим… Ему будет одиноко там, где бы он ни был. Да?       — Пожалуй.       Шмыгнув носом, Аря кивает. Подаётся вперёд и, не спрашивая, обнимает меня, отчего мне становится досадно и приятно враз. Досадно, потому что ну как я теперь брошу сестру, чуть не плачущую, одну? Даже идти бить никого уже нет не то что смелости, а желания… Несмотря на то, что кто-то кричит моё имя за углом, а наша мокрая одежда почти склеила нас с Арьаной как две карамельки (из-за чего со стороны, мы, поди, выглядим, как два неудавшихся любовника — хорошо, что куратор мой не ревнив в отличие от меня), несмотря на то, что снаружи мне холодно, грязно и скользко, а в душе растерянность и робкая тоска… Обнять кого-то приятно. Кого-то, кому ты по-детски, по-домашнему доверяешь, — вдвойне.       — Дело не в том, что сделала с тобой жизнь, Еля, — шепчет Аря мне на ухо, долго прижимая меня к себе, — а в том, чем и кем ты её наполняешь сам. Я папе так и скажу, когда снова встречу его.       Не уверен, что она имеет в виду под словом «встречу» — разговор с луной? — и не уточняю, потому что куда важнее мне в этот момент иной вопрос:       — Ты на меня больше не злишься? — спрашиваю я, позволяя себе расслабиться и разжать наконец кулаки. — За то, что я обещал остановить наших братьев ещё до Шаманских Испытаний и не смог?       — Злюсь, — говорит Арьана честно. — Но я и на себя злюсь, потому что я этого тоже не сделала. Да и дождю уже, наверное, понятно, что Кайла с Кофи так легко не пронять, так что вряд ли у тебя в принципе была перспектива.       Всхрапнув со сдавленным смехом мне в ухо, она добавляет:       — И ты до сих пор единственный, кто может уговорить Лоретто сделать шамана и из меня… О, кстати! Вот!       Аря меня отпихивает. Вновь ёрзает, что-то ища по карманам, отчего наши кусты трясутся, как припадочный ёж, а потом протягивает мне крошечный пузырёк с янтарно-красной жидкостью, густой как кактусовый мёд и, кажется, даже толику мерцающей изнутри. Я морщусь в непонимании, но Аря твёрдо трясёт головой.       — Отдай это Тэйен, ладно? — говорит. — Я у Кофи стащила. Больше не нашла, так что не потеряй.       — Это кровь? Чья? — «Лореттова, раз отдать Ло? Разумно, шаманы стараются не разбрасываться кровью, ведь хоть она и считается инструментом сент-дактальонских ведьм, но и у нас наверняка найдутся прохиндеи, желающие использовать её во вред своего владельца. Но откуда у Кофи Лореттова кровь в таком количестве, будто из вены цедили?..» Представив, как в вены Ло втыкают иголки, мне становится нехорошо.       Но Аря мне не отвечает, мысли уже несут её дальше:       — Я слышала о чём Кайл трепался с Пабло вчера, Еля. Они думают, что шаманы, сидящие в Великом Храме, готовят ответный удар. А шаманы в Храме наверняка думают, что всё это, — Аря делает неопределённый жест рукой, словно пытаясь обвести весь мир вокруг, — восстание, битва… это из-за Первокровной, которая помогала Кайлу через тебя, предала своих же, так? Значит, если императрица и впрямь выйдет мстить, в первую очередь шаманы нападут на Лоретто. Все хотят напасть на Лоретто.       — Да, но как я…       — Так чего ты сидишь?! Давай, проваливай! Иди к своему куратору, пока наши братья опять до него не добрались первыми! Братьев я отвлеку!       С этими словами, прекрасно зная, как я размякаю от объятий, и однозначно бессовестно пользуясь этим моим качеством сейчас против меня, Аря грубо толкает меня и мчится прочь. Бросает меня в наших зарослях одного.       Я пялюсь, как она, закутавшись на ходу в промокшую кофту, выскакивает наперерез бродящим вокруг столовой простокровкам, что ищут меня, и, отвлекая внимание от куста, начинает вопить что-то о том, что шла в «Кардамон» за свеженькими буррито, но увидела, конечно, дым и переполох. И где же её братья любимые? Должны были быть тут! Кофи тут? Хорошо. А Елисея она, ну что вы, видела, да. Он побежал во-о-он туда, не знаю зачем. Вы его тоже ищите? О? А вам зачем? Выходит у Ари всё так складно, правдоподобно, невинно, что я чуть не выдаю себя, не выдержав и хохотнув. Очевидно, врать сестра научилась отлично за те годы, что встречалась с Фарисом в Тик’але тайком от всей нашей семьи.       «Мне бы так», — думаю, с полминуты, выжидая пока все разойдутся.       Потом растерянно таращусь на пузырёк, что оставила мне сестра.       Затем, вздохнув, сунув пузырёк за пазуху, осторожно выползаю на улицу. Вдоль противоположной стороны дороги по-прежнему потоком несётся дождевая вода, и, видимо, Кайл не нагнетал, когда говорил, что такими темпами весь анклав скоро покроется плесенью. Однако дождь не закончится, пока Лоретто не будет в безопасности — таков был мой замысел.       «Следовательно, нам действительно всем лучше на время разойтись по разным местам: пока я никого не прикончил, а мой куратор не позволил кому-нибудь прикончить себя».       С этой мыслью я вновь воровато озираюсь по сторонам. Ищу уголок попросторнее, чтобы телепортировать обратно к Ло, не задев аурой ничего. Я уже бесшумно перешагиваю лужу с окурками и миную окно, валящий из которого дым начинает понемногу рассеиваться, когда изнутри разносится голос.       — …тоже веришь, что оно околдовало Елю? — говорит кому-то на кухне Кофи.       Я сглатываю. «Оно?..» — Затаив дыхание, я подкрадываюсь и прижимаюсь спиной к шершавой стене под окном, как раз когда мимо моей макушки на землю пролетает свеженький окурок. Тот медленно тлеет, оставляя за собой шлейф табачного аромата, падает в глинообразную почву, намокает и — гаснет. Обращается в нечто, издали похожее на противный, размокший плевок.       — Разумеется, — отзывается Пабло, кашлянув. — Иначе с чего Елисею поднимать руку на Кайла? На родную семью?       — Он вспыльчив, когда дело касается справедливости — таковой, какой она видится ему. А может, Еля выведал в Тик’але что-то, чего не знаем мы.       — На шаманских оргиях?       — Почему сразу на оргиях?       — Почему тогда вам с Кайлом ничего не сказал?       — Гм… и то верно.       Кофи вздыхает, и оба голоса замолкают.       Раздаётся мерзкий, дребезжащий скрип; я понимаю, что одна оконная створка закрывается. Мне на голову сыплется деревянная труха, которую я опасаюсь смахивать, боясь чихнуть и себя выдать, а следом из распахнутой половинки окна землю передо мной украшают какие-то обломки, покрытые копотью — останки Арьаниной дымовой шашки. Они тоже медленно начинают вязнуть в луже вокруг утонувшего окурка, точно собираясь плясать предсмертный хоровод.       Тем временем из глубины кухни доносятся шорохи сдвинутых стульев и другой голос, приглушённо, но сердитый, на грани ярости:       — Да эти твари ему что-то подсыпали, шаманский палец на отсечение даю! — рычит Кайл. — Напичкали Елю, как курицу, аурой, а аура нормальным людям затуманивает рассудок и заставляет безумства совершать, это давно известно. Только вот…       Тяжкие шаги. Голос родного брата становится отчётливее, ближе к окну и месту, где я под ним притаился. Я нехотя напрягаюсь, словно он идёт бить меня. Шевелиться не смею, телепортировать тем более.       — …вот как, а? Мелюзга бы есть что попало не стал. Тем более с рук шамана. Тем более с рук Лоретто, этой змеи.       — А я недавно от кого-то слыхал, аура передаётся половым путём, — будто невзначай вставляет Пабло.       Пауза.       — В смысле, блядь?! — Кайл со всей дури хлопает кулаком по подоконнику, тот трещит. — Какие венерические заболевания? Кофи?       — Ну чего я? Я не болею ничем, проверял. Отвяжись. — Очередной вздох, и тон у Кофи совсем удручённый: — А в ауре не разбираюсь… Может, у аурокровок и так…       — И вы видели? У Елисея на ухе серьга какая-то, — не унимается Пабло. — Он же раньше вроде украшения не носил? Может, с помощью той цацки как раз аурокровки им и манипулируют? Многие из них носят украшения, в них колдовство. Ну, говорят. Вам, разумеется, лучше знать Елю. Он же ваш брат.       Я всё жмусь к заплесневевшей стене под окном, дрожа под дождём, но чувствую, как от подслушанного разговора злость с новой силой булькает в горле. Или смех? Или гневный смех.       Конечно, изначально было понятно, что о шаманах мои браться знают столько же, сколько я о сказочных драконах, которых я в детстве в раскрасках фиолетовым мелком малевал. Шаманы живут за стенами Великого Храма, едят вдали от нас, спят вдали от нас. Всё, что мы видим: их надменные осанки и безупречные мантии, в которых они безмолвно гуляют по своим садам и порой выходят в Кабракан, со свитой охраны, по делам. Кто знает, чем они по ночам занимаются в тех садах, верно? Наверняка, чем-то подлым и непотребным, ага. Иначе почему им досталась магия, а нам окурки и осколки от неё? Логично, что там таится подвох.       И Кайл отыскал свой подвох.       — Блядь! — снова в сердцах восклицает он в окне над моей головой. — Хотите сказать, нашего Елю оно… змеюка в Тик’але нагнула? А потом ещё и серьгой отметила, как шавку клеймом? Блядь.       — И тогда…       — Я понял, Пабло, заткнись! Вот почему Еля так странно себя ведёт в последнее время. Ещё когда приходил домой за день до революции, помнишь, Кофи? Мелюзга, наверное, хотел попросить о помощи, но, как всегда, не сообразил, как верно всё объяснить. Начал мямлить что-то про императриц и её якобы заговор. Говорил же, надо было сжечь чучело… это. Лоретто. Тогда же, на крыше у нас! Всё, всех аурокровок на кольях сожгу! Всех! Блядь! Найдите Елю немедленно! И это-Лоретто тоже свяжите и сюда притащите, я не позволю ему нашего брата опять нагибать!       — Хватит орать! — эхом шикает Шанта из глубины кухни.       Но Кайл уже разошёлся и лишь громче, всем назло, продолжает орать своё зычное «Бля-блядь!».       Я не могу больше это терпеть. Театр абсурда. Я всегда жил в нём? Мать вашу, блядь… И ведь я эту пьесу поставил. «Ну или на неё вдохновил брата, когда полюбил Ло».       Вздохнув, услышав напоследок ещё раз о том, сколько раз куратор однозначно надо мной надругался и физически, и ментально, чтобы вынудить пойти против родной семьи и правого дела под названием «революция», я использую миг, пока Кайл орёт и тем самым заглушает мои шлёпающие по лужам ботинки, и спешу прочь.       «Я вернусь, — обещаю я и себе, и Кайлу. — И тогда посмотрим, кто кого нагибал».       Закрыв глаза, сконцентрировавшись, я отыскиваю покой в закромах души и призываю магию.       Телепортирую обратно к змеюке по имени Ло.              * * *       Когда я материализуюсь посреди склада, здесь по-прежнему промозгло и темно — в разы хуже, чем на улице в слякоть. Света нет совсем, и я застываю, теряясь.       В резко окружившем меня четырьмя бетонными стенами сумраке так удушливо и одиноко, что хочется тут же сбежать. Не знаю, как Лоретто тут добровольно сидит.       А Лоретто, как верит Аря, сидит тут именно добровольно.       — Ло? — зову я, поёжившись. — Ты где?       Дверь в темницу я оставил впопыхах нараспашку, когда спешил сражаться с Кайлом, однако к ней не притрагивались, в коридоре тишина.       И, проморгавшись, я наконец замечаю, что Лоретто сидит на полу. Бросив ружьё, с которым меня в прошлый раз встретили, забыв воинственность, Ло… смиренно сидит, да. Ждёт. Забившись в угол, как птица в незнакомых краях, куратор теребит свои обрубленные волосы и таращится невидящим взором на открытую дверь. На лице пусто, но в глазах вихрь из эмоций — сомнения, огорчение, удивление… недоверие. Как будто и уйти бы надо, и неизвестность за дверью отнюдь не прельщает уже. Ло даже не сразу замечает, когда я подхожу. Лишь когда я присаживаюсь на корточки рядом, Лоретто заторможенно переводит глаза на меня. Ничего не говорит — смотрит на меня, как на призрака, будто спрашивая без слов: «Это точно ты?»       Тэйенова тоска отзывается болью у меня в груди.       — Это я, — говорю я в ответ на Лореттов немой вопрос. — Ло, вставай. Мы уходим. Вдвоём.