Будь мы мятежниками...

      ✺✺✺       (Лоретто)              Еля похож на чинди.       У нас в деревне поговаривали, что по земле ходят такие порой. Частички человеческих душ, что потерялись. Это не злые сущности, что обращаются в диких зверей и пожирают заплутавших охотников, а именно души. Частички. Они не мстительны.       Чинди следуют за солнцем, бродят по миру при свете дня, ища место поярче, посчастливее. Это призрачные, незримые останки человека, который при жизни очень-очень много мечтал и грезил, но по какой-то причине не смог воплотить задуманное в реальность.       Чинди не знают, что они мертвы, потому что у них уже нет сердца и разума, а значит, и эмоций и памяти; они не способны делить мир на добро и зло или вспомнить своё имя и прошлое; они попросту усталые и одинокие сгустки энергии. Забывшие себя и дорогу путники.       Оттого, что чинди не ведают, что их жизнь кончена и даже не могут ощутить, объяснить себе это, им остаётся лишь бесцельно гулять в поисках чужих грёз. Старейшины уверяли, что таким образом чинди интуитивно надеются восполнить недостаток того счастья, что было уготовано им судьбой, но ими не найдено. Чинди нужна радость. Нужен свет. Тепло. И, если они отыщут свою порцию благодати — отнимут её у ещё живущих и таким образом истратят свою неизрасходованную на улыбки энергию, — то смогут сбросить груз тоски, что держит их среди нас, и отправиться в дальнейший путь по загробным мирам.       Чинди буквально означает свой враг. «Люби свою жизнь во всём, дабы не статься своим врагом», — была у нас поговорка. Может, её придумали взрослые, чтобы пугать капризных детей, которые отказываются от поставленной перед ними тарелки томатного супа, и всё кроме супа — вымысел. Однако, право, разве не страшно? Стать чинди? Провести жизни впустую, упустить столько всего предначертанного! И самое страшное в участи чинди: никогда не знаешь, что было тебе предначертано… Не узнаешь, пока не умрёшь.       А когда умрёшь, уже будет поздно.       Ты чинди.       Чинди не злы, однако творят зло, сами не намереваясь того. Их следует сторониться, чтобы не кончить как они, не отдать им своё счастье. Но ведь их жалко! Как не поддаться? Как не помочь? В чём они виноваты? Они не знают, что отнимают уготованное тебе благополучие! Это же всё равно что обвинить медведя в том, что он загрызёт на ужин тапира.       «Каждому нужен ужин… Я — Елин ужин».       Никто не знает, как распознать чинди, но Еля похож на чинди. Он тоже возникает из ниоткуда и исчезает в никуда на неопределённый срок. Как сейчас: я сижу тихо, никому наконец не мешая, в углу своего склепа-склада, и появляется Еля. Он вырастает из пустоты передо мной, окружённый аурой, потоком света и тьмы одновременно. Такой уставший и одинокий, точно скиталец, он смотрит на меня сверху вниз, протягивает руку и торопливо говорит что-то. На поцарапанном лбу у Ели размазалась свежая кровь, с подбородка капает дождевая вода, в глазах сияет надежда.       Еля не злой. И он ищет счастье. Рядом со мной, очевидно.       «А что, если Еля чинди?» — мысль кажется вдруг сумасбродной, по-детски забавной. Тянет улыбнуться, но задор остаётся где-то глубоко внутри меня, не достигает рук и ног, лица, губ… Я продолжаю сидеть неподвижно. Смотрю на Елю и не понимаю: он чинди? Ежели так, мне не страшно, лишь любопытно. Моя догадка верна? Еля хочет отнять моё счастье? Поэтому он всегда навлекает на меня беды? Или он лишь оглашает вслух мне мои беды, когда я боюсь в них признаться?..       Да и у меня счастья нет, чтоб с Елей делиться… Рядом со мной давно не тепло и ярко. В моём склепе сыро. И сейчас, наверное, только полдень… не время для ужина. «Нет, чинди не придёт мною питаться».       — Ло! Мы должны идти! — Не выдержав, Еля хватает меня за руку. — Пожалуйста! Вставай! Пока друзья Кайла с ножами или вилами не прибежали за мной! И за тобой! За нами.        Нахлынувшее на меня любопытство и Елина хватка нынче сильнее меня. Мне ничего не остаётся, как подчиниться. Встать получается вяло, с небрежным рывком. В голове от резкого движения сразу звенит и делается сонливо. На ногах я чувствую себя неустойчиво, почти соскальзываю со своего тела.       Дальше, всё соскальзывая, я наблюдаю будто со стороны, как Еля переплетает свои пальцы с моими — у него поразительно горячая ладонь — и увлекает меня за собой, к раскрытой металлической двери. Я иду. Ощущения от прогулки с чинди всё страннее, но и всё интереснее: смесь грусти и предвкушения. Мне всегда хотелось знать, как именно чинди высасывают из своих жертв счастье. И вот. Хоть что-то сбывается, верно?       Еля-чинди завладел моим телом. Он им управляет — вот как. По ощущениям это нечто среднее между сном, мягким, красочным, увиденным на заре, и рассказом, что слышишь от матери вечером, засыпая и на грани дремоты легко представляя во всех деталях. Умом знаешь, что в рассказе тебя, героя, ждёт что-то ужасное, но желание узнать концовку манит и манит твоё сердце. Ты вдыхаешь жгучий трепет, кусаешь язык, поджимаешь на ногах пальцы и высовываешься — из-под одеяла, в котором в любой момент можно спрятаться, так что самого тебя не обидят.       Так же, сквозь мамин убаюкивающий рассказ, я гляжу, как моё ведомое Елисеем тело охотно ступает через порог, за который мне отчаянно хотелось выйти до сегодняшнего утра (теперь, правда, он отчего-то стал безразличен).       Мы оказываемся в длинном, узком сумраке коридора, который оканчивается вдали белеющим пятнышком. Покосившись на то пятнышко, выругавшись, Елисей выпускает мою руку и начинает метаться между другими, запертыми дверьми, что тянутся сбоку. Как он старается… Еля отпирает скрипящие задвижки. Распахивает двери. Устремляет взор за каждую створку на миг, проверяя, ища там кого-то.       «Верно, там сидят другие пленённые шаманы. Или сидели?»       Никто не выходит, никто Елисею не отвечает. Только в одной из темниц кто-то вскрикивает, когда видит появившуюся в своём дверном проёме голову Монтехо, и, судя по звукам, этот кто-то пятится, умоляя его не трогать…       Тишина.       И вдруг Еля мелодично матерится. Его голос отражается от стен эхом, раскатистым, переливчатым, как музыка ветра, когда Монтехо вновь стискивает мою ладонь в своей и тащит меня за собой вперёд. К пятнышку света.       — Никакого толку, — бурчит Еля. Куда он торопится, если это всё сказка? — Я же их выпустил, дал шанс уйти вместе с нами! А они ещё больше испугались?.. Ло, может, с ними стоит поговорить тебе? Ло? Ты меня слышишь? Лоретто? Тебе плохо?       Мы опять останавливаемся. Наши взгляды встречаются. Однако я по-прежнему наблюдаю со стороны, с безопасного расстояния. «Как же странно… где я?» Еля что-то говорит, его брови сдвигаются и дёргаются, а взор озабоченно меня изучает. А какой он красивый в этот момент! Мокрая рубашка прилипла к широким плечам, на шее мурашки. Кожа у него в контрасте с моей такая светлая-светлая, как лунный блеск, и на подлунных щеках у Ели грязь и румянец. Нижняя губа чуть припухла, словно он с кем-то без меня целовался, но если так — ничего. Главное, что он потом на прощание и меня поцелует, правда?       Только вот глаза у Ели голубые. Как у… Кайла. Эти глаза меня немножко теперь смущают. Они обо мне что-то знают.       «А что, если чинди не Еля, а я?» — возникает загадка, обратная прежней. Но, кажется, так логичнее. Умри я на этом складе от рук голубоглазого Кайла, который приходил поутру, раньше Ели, догадываться я об этом не буду — чинди не осознают, что их души покинули тело. Однако это объяснило бы, почему всё так странно, так блёкло, так невесомо… К тому же, у меня давно нет счастья — а у Ели сполна, так что ежели кто и должен отнять радость и тепло у другого, то я у Ели.       Может, именно поэтому Елисей суетится сейчас, а мне отныне вовсе не страшно? Мёртвым не бывает страшно.       Отведя взгляд от вопрошающих у меня что-то, ясных голубых глаз Монтехо, я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на оставшуюся позади дверь зала, что служит мне склепом. Раз меня убили, то моё тело лежит всё ещё там — значит, могу вернуться и удостовериться в этом. Если же тела нет, посижу, подожду. Наверное, его принесут обратно…       Я уже делаю было шаг назад, но понимаю, что меня не пускают. Принимаюсь искать причину — вижу: Еля всё ещё держит меня за руку. Держит внешне ласково и заботливо, но втайне настырно, чересчур крепко и притом растирает мои пальцы своими, точно пытаясь обуглить меня своей и без того обжигающей кожей. Еля оставляет на моей ладони тёплую влагу дождя и лёгкие царапинки от крупинок грязи, в которой сам весь перепачкался. Заглянув мне в глаза, говорит:       — Мы торопимся, Ло. Зачем тебе обратно? Тебе страшно?       Какой абсурдный вопрос. Конечно, мне не страшно. «Я чинди!»       Я качаю головой. Получатся плохо, ошейник мешает.       — Мне нужно отнять твоё счастье, чтобы упокоиться с миром, — отвечаю. — Разве не очевидно?       Взор Елисея отчего-то тускнеет. Тень мелькает в его голубых радужках, мрачная, тревожная и опасная. Он не понимает. Сердится и беспокоится. Поджимает распухшие губы, сдавливает мою ладонь так крепко, что мне уж невмоготу. Он мою душу изжарит. Я делаю попытку вырваться, но Еля не отпускает.       — Очевидно? Нет, Ло. Ты бредишь? Зачем отнимать?       — Так полагается…       — Кому? Кто сказал? Тебе что-то мерещится? Так это потому, что ты уже несколько дней ничего толком не ешь и не отдыхаешь. — Еля вздыхает. — Я понимаю, Лоретто, я тоже. Как оказалось, я провалялся в аурном фонтане без сознания аж три дня. Но, клянусь, я не специально тебя так надолго бросил! Я рассчитывал помочь тебе поскорее, всё тихонько и метко исправить, только… Оказывается, всё немного сложнее, когда не я один хочу многого, знаешь. И тихонько не получилось. Но я никогда тебя на самом деле не брошу.       Опустив ресницы, спрятав за ними голубые глаза, Еля притягивает меня к себе. Щекотно и мокро, но тепло от прикоснувшихся к моей талии Елиных рук тут же разбегается по всему телу. Талию не обжигает; удивительно, но ей, наоборот, приятно. Как в очень правильном одеяле. И вырываться больше нет смысла…       — Мои братья сейчас придут искать меня, потому что узнали, что ты, куратор, сделал из меня аурокровку, — продолжает Еля шептать мне на ухо, заключив в свои правильные объятия, — а Аря сказала, что помимо всего прочего Марисела и шаманы, что сидят в Храме, готовят ответный удар и думают, что это из-за тебя, из-за обезумевшей Первокровной, простокровки сумели провернуть революцию. Понимаешь? Все думают, что во всём происходящем твоя вина, и первым делом пойдут мучить тебя! Все! Но я им не позволю!       Я слушаю Елю, молчу, опустив подбородок на его плечо и медленно проваливаясь в объятия сновидений. «Отчего он не говорит ни слова про счастье? Это самое важное, Еля. Где счастье?»       — Но сначала нам надо уйти подальше, туда, где нас не отыщут. Чтобы мы могли отдохнуть, собраться с силами. — Голос становится строже, упрямее, когда Еля не получает от меня реакции.       Мой Монтехо в который раз поворачивается к белому пятнышку на другом конце коридора, затем опять суетливо косится на меня. И тараторит, уже на ходу, не позволяя уснуть, принимаясь волочь меня в своих полуобъятиях за собою дальше:       — Тебе станет лучше, Ло, обещаю. Рано покоиться с миром! Я тебя не отпускаю, видишь? Тебе просто не нравится данный момент, а когда тебе что-то очень не нравится, когда до отчаяния дискомфортно и больно, ты прячешься в себя, помнишь? — Он чмокает меня в щёку. Тычет, как клювом. — Но не прячься от меня насовсем, потерпи, идём, я нас выведу, обещаю. Мне одному сейчас страшно, да? Ну и ладно. Зато, когда мне страшно, я деятельный в отличие от тебя, Ло. Я всё сделаю, а ты меня просто научишь, как надо. Как раньше. Хорошо? Тогда у нас всё получится. Вместе!       Слова Елисея — бессвязная, ритуальная колыбельная, лишь один её аккорд мне известен.       — Потерпе-еть? — повторяю я нараспев, уставившись на гипнотический свет в конце коридора.       — Да! Ло! Чуть-чуть, ради меня, если ради себя не хочешь. Сможешь?       «Потерпеть… Хм. Потерпе-е-еть. Ещё чуть-чуть потерпеть… И ещё раз потерпе-еть…» — Я не отвечаю. Сколько раз эти песни, слова, обещания, нашёптанные духами Предков, меня обманывали?       Получается, и сейчас обманули. Я не чинди. Чинди ждут, чинди ищут и отнимают, они не терпят.       Ну вот, любопытство пропало. Теперь мне просто обидно и скучно, потому что я знаю уже этот ритуал, игра в «потерпеть» мне двести лет назад надоела.       Однако, видимо, уснуть, не дослушав колыбельную, не получится. Еля выпустил меня из своих объятий, чтобы взять за руку; у меня нет одеяла.       «Ну и ладно». — Чтобы отвлечься, потерпеть, скоротать время, я принимаюсь считать шаги, которые делают мои босые ступни по неровному, влажному полу. Никакого ритма. Старый бетон с мелкими выбоинами, шершавый и склизкий, будто в его трещинах кто-то живёт, а на поверхности оставляет стухшие слюни. Пахнет тут тоже гадко.       К сожалению, счёт шагов мне тоже скоро надоедает. Мысли разлетаются подобно вороху выдранных перьев, я сбиваюсь со счёта и ещё больше теряюсь в происходящем. И так, с пустой головой, и гляжу, как с помощью наших шагов Еля превращает белое пятнышко в конце коридора в высокий, яркий прямоугольник уже аккурат перед нами.       «Это называется выход, — подсказывает мне что-то. — Свобода. Тебе же хотелось свободы?»       Не знаю.       — Стой, — шипит Еля хрипло, напоминая ночную птицу, из которой и выдрали перья. Он останавливается, толкает меня себе за спину, а сам воровато юркает к выходу и глядит куда-то за угол.       «Не знаю… Но Еля, наверное, птица. Совёнок. Или пóту? Точно. Те тоже хриплые; у них тоже волнистые, точно кудри, тёмно-русые пёрышки… Птичьи перья священны, они содержат в себе силу неба и наделяют магию их обладателя небывалой мощью. Только самые достойные из шаманов умеют обращаться в птиц, так старейшины говорили. Но когда Монтехо успел стать достойным? А меня он научит отращивать крылья? Я тоже хочу летать в небе».       Мне никогда не приходилось трогать пёрышки поту, поэтому, конечно, шанс упускать не стоит. Я тянусь их пощупать.       — Е… — Увы, и пёрышки меня сегодня обманывают. Увиливают.       Еля поворачивается ко мне лицом, прячет своё оперение. Он смотрит в недоумении на мою протянутую руку и хмурится, медлит. В его глазах появляется диковинная, испуганная досада, будто это я при нём превращаюсь в зверя. Тряхнув пёрышками-кудрями, торчащими на макушке, однако, Еля проворно отрекается от своих внутренних дум, и сообщает серьёзным тоном:       — Там стража вернулась, Ло. Вечно они здесь, когда не надо. Палатку себе от дождя ещё притащили, проваливать не собираются явно.       «И что с того? Пусть отдыхают».       — У них не работают аурные кольца, так что записку получить они не могли, а друзья Кайла вряд ли успели добраться до склада быстрее меня. Стража не знает, что семья меня ищет, но тебя они не выпустят в любом случае. Погоди тут, хорошо? Я попробую отвлечь их.       В доказательство своей решимости Еля делает грубый жест, подталкивая меня поближе к стене, словно считая, что я тут же свалюсь без его поддержки, и резко пропадает. Оставляя мне вместо себя пустоту, он растворяется в светлом прямоугольнике. «Уходит», — понимаю я с запозданием. Он снова без меня уходит! И мне снова обидно. Однако обиду теперь заглушает другое ощущение — холода (мне всегда было холодно?..) — меня прям знобить начинает, когда Еля не только лишает меня объятий и близости, но руку мою из своей горячей ладошки выпускает.       Я пошатываюсь. Хватаюсь за промозглую стену. Пару мгновений, как меня и просили, жду, растерянно теребя волосы за ухом, в которых нет перьев, и щурясь на свет, в котором исчез Еля. Думаю. Не понимаю. Слушаю, как где-то монотонно стрекочет дождь… С ветром, сквозь светлый прямоугольник, он приносит к моим босым ступням ледяные капли и свежий воздух.       Думаю, жду, думаю…       Но Еля не возвращается, и ничего больше не происходит.       Мне холодно.       Скучно.       Грустновато…       А воздух снаружи веет такой насыщенный, тропический, по-домашнему сладкий! Бодрит и растекается негой в мышцах, зазывая выпорхнуть из гнезда тоже. Сколько раз мне приходилось прятаться от людей, от себя, от Монтехо, от света… «Бегство ни к чему не приводит», — это я теперь понимаю. Нет, категорически, хватит. «Мне надоело».       — Еля!       «И он ведь сказал мы уйдём вместе, верно?» — Что-то будто щёлкает в голове, включаясь. Что-то важное, но забытое, но… важное. «Еля во мне нуждается, раз вернулся сегодня, а значит, отпускать его одного не стоит».       — Еля! — Я выхожу на свободу.       Ноги тут же вязнут в склизкой, размякшей от луж земле, утопая почти по щиколотки, зрачки опаляет дневным светом. Я вздрагиваю. Свобода ослепляет и сбивает с толку. Приходится не просто сощурить глаза, а зажмуриться. На складе, за запертой дверью, все три последних дня было темно, как в обсидиановой пещере, и эта тьма, быть может, вросла в меня? Быть может, для светлого мира моя душа теперь не пригодна. «Тем более, раз я не чинди… С чего вообще Предки напомнили мне легенду о чинди? Издевались?» Нет, неважно. Глупость.       Только что тогда важно?       Что в этом мире не глупость?       Замерев с закрытыми глазами, я вдыхаю поглубже, пытаюсь насытить, разогнать кровь кислородом и тем самым согреться. Соображаю, что делать. В мыслях по-прежнему кляксы из старых видений о чинди и мамином сладком, как воздух, томатном супе…       Неподалёку раздаётся шелест травы. Затем хлюпающие по лужам шаги. Кто-то сдавленно вскрикивает и хрустит костями. Будучи в ошейнике, я не могу призвать на помощь ауру, чтобы интуицией изучить природу, однако и обычными взором прекрасно вдруг вижу, когда перед моим закрытыми веками на дневном свету проносится молнией чёрная вспышка.       — Лоретто! Осторожно!       Поздно.       «На меня напали», — догадываюсь. Шёпот дождя выдаёт каждое намерение, любое движение нарушает его размеренную мелодию для моего натренированного вечным бегством слуха. Так что я понимаю, когда кто-то рассекает своим телом воздух, чтобы на меня кинуться.       Я машинально скольжу прочь от противника, вбок по луже. Почти одновременно с этим раздаётся чавкающий шлепок и… меня обдаёт ледяной грязью. Чужое тело, до меня не дотянувшись, падает камнем на землю, поднимает столпом брызги, и те окатывают меня с ног и до самых щёк как градом. Меня передёргивает от новой волны холода. Я ахаю и распахиваю глаза в ту самую секунду, когда следом, притворяясь разъярённой тучей, напоровшейся на вершину горы, с удивлённо-рассерженным воплем, брошенным отчасти в мою сторону, на нападавшего налетает перепачканный мутью луж не меньше моего Еля.       Чужое тело и Еля слипаются в луже у моих ног.       — О… — Я ничего больше не предпринимаю. Лишь с искренним интересом наблюдаю, как Монтехо колошматит простокровку. Выглядит злобно, но и забавно. Не буду мешать им развлекаться.       Мельком оглянувшись по сторонам, я нахожу другого стражника: кряжистый мужчина сидит неподалёку у обгоревшей палатки. Сгорбившись, он прячет голову меж колен, дрожит, пока над ним медленно рассеивается чернильное облачко Елиной ауры.       Очевидно, первого стража, что в драке передо мной, Еля не успел отвлечь магией, когда мне вздумалось выйти из склада. Однако, увидев, что Еля колдует, и рассудив, что в данной ситуации я, как бессильная аурокровка в ошейнике, безопаснее и скромнее, страж попытался не то спрятаться за мной от Ели, не то отыграться на мне за друга… Бросился, но — Первокровная выскользнула. А её ученик накинулся с кулаками.       «Еля повёл себя как настоящий воин», — я наблюдаю за пыхтящими в грязевой ванне врагами, и меня даже берёт гордость при мысли о том, что один из них мой воспитанник. Первый и единственный. Ведь ладно я (мне не раз приходилось отбиваться за последние столетия, у меня давно выработались рефлексы), но Еля невероятно быстро спланировал сражение. Оба стража почти в два раза старше Елисея, а значит, и опытнее, но Еля ухитрился застать их врасплох, запугать, да ещё и обезвредить.       Конечно, позже мой Монтехо наверняка заметит лишь то, что перемазался в земле по уши и не сумел сделать это, не распугав червей, — как всегда вспомнит лишь свои недостатки, но это неважно. Я расскажу ему правду.       «Может, даже поцелую в награду», — сделаю это нежно.       Пока я грею себя размышлениями, а Еля дубасит по печени простокровного, аурное облачко над сидящий у обгоревшей палатки стражем, рассеивается начисто. Страж ещё несколько секунд ёжится, потом поднимает голову. Понимает, что тени ауры над ним нет, как и самой ауры, и его страх сходит на нет вместе с дрожью.       Свежий воздух мне обычно помогает и думать, и действовать, и сейчас, пожалуй, лишь благодаря ему я концентрируюсь на настоящем окончательно, забывая и усталость, и голод, и птичку пóту. Я чётко осознаю момент, когда страж, медленно поднимается. Он вытаскивает из рукава нож и, крадучись, начинает приближаться под дождём к Еле со спины. Еля не замечает. Монтехо увлёкся дракой, яростно, нечленораздельно вопит, прямо-таки упивается своими попытками впечатать противника в почву поглубже.       Напрягшись, я выжидаю.       Крадущемуся стражу на вид лет тридцать пять. У него развитая мускулатура, густая щетина, но взгляд совсем неопытный, ребяческий, ошалелый. Моя мать в шутку называла таких старыми мальчиками, а старший брат — коншко’шу. «Кривострелами». Идиотами. «Только идиот хватается за стрелу прежде, чем раскрывать рот, — говорил Аньяру с улыбкой, когда учил меня плести для стрел оперения. — Идиоты боятся звука голоса, Ло, потому что голос может их уничтожить быстрее оружия». Эти слова, хорошо или плохо, я помню куда лучше, чем голос и внешность брата. Может, его никогда и не было у меня, а слова его мне приснились на складе… Неважно.       Однако, я всё равно делаю, как завещает в памяти брат. Я великодушно жду, гляжу, как коншко’шу пренебрегает мной, стоящим перед ним четырёхсотлетним шаманом. Как он замахивается ножом. Расправляет спину и чуть сгибает колени. Прицеливается, готовясь к броску. Он устремляет взгляд точно на Елину левую, сжатую в кулак руку, чтобы вонзить в неё ножик…       В детстве мне совершенно было неясно, что под «голосом» мой брат имел в виду конструктивную беседу или, может, деморализующее оскорбление — мне казалось, надо кричать погромче. И все меня испугаются. Да и откуда мне было знать? В те времена мне ни разу ещё не приходилось отстаивать свою честь или защищаться, но всё бывает впервые, верно? Теперь у меня уже была и первая драка, и первая попытка умереть в драке без чести. Так что вообще не страшно. Несмотря на трясущиеся ноги и ватные мысли, и то, что на настоящую схватку у меня нет сил, я знаю, что моя помощь нужна Еле, — а этого более, чем достаточно для решительности и адреналина, укрепляющего волю.       — КОНШКО’ШУ! — гаркаю я во всю глотку. Голос простуженно скрипит, звучит крайне жутко.       Страж спотыкается. Нож выпадает из его руки.       И, прежде чем кто-либо успеет понять, что стряслось, я набрасываюсь на стража. От испуга или неожиданности, но тот поддаётся легко. Валится, как болванчик, и мы оба оказываемся в луже, точно бок о бок с Елей. Нож коншко’шу тонет, пропадая в потоке хлещущего дождя.       — Ло!..       — Коншко’шу!       — Из-за вас Ло плохо! Получай!.. Ло-о!..       Коншко’шу и впрямь оказывается кривострелом, потому что даже не может прицелиться пустым кулаком по моим жизненно важным органам. Он толкает меня в грудь, но от этого я лишь теряю равновесие и распластываюсь на нём сверху, а он плюхается спиной в раскисшую землю, которая засасывает нас, как бутерброд в болото.       — …Ло! — повторяется позади запыхавшийся возглас Ели. Удары и возня его собственной схватки. — Уходи!       — Сам уходи, Монтехо, — огрызаюсь я. «Он думает, я не в силах сражаться без перьев? Он думает, я не в силах сражаться!»       Я бью лбом коншко’шу по носу до того, как тот успеет оттолкнуть меня снова. Коншко’шу свирепо кряхтит и хватается за мои волосы. Как предсказуемо. В ответ я вонзаю пальцы, как когти, во внутреннюю сторону локтя коншко’шу. Его руку сводит судорогой, и он меня отпускает. Я сразу же упираюсь коленом в его мочевой пузырь, отчего боль заставляет коншко’шу застонать и замешкаться, пока я выуживаю из лужи рядом его ножик.       — Ло!       Голова начинает кружиться, когда приходится нагнуться и опустить глаза в поисках лезвия, и я не успеваю замахнуться оружием вовремя.       Мускулистый коншко’шу сбрасывает меня с себя. Я заваливаюсь в мокрую траву набок. Не успеваю подняться, когда коншко’шу подползает, силой поворачивает меня к себе и в отместку пришпиливает так же, спиной, к земле. Он усаживается верхом мне на живот и тянет руки к ошейнику.       Меня дёргают за серебряный обруч. Встряхивают, будто лепёшку на сковородке, и от впившегося в шею сзади металла у меня перед глазами опять начинает всё плыть. Я хочу сжать рукоятку найденного ножа и ударить коншко’шу в печень… но из-за отчалившего сознания слабость возвращается в тело.       Нож исчезает куда-то…       Передо мной растекаются облака, учат летать без перьев…       И Еля опять кричит что-то про ауру. «Но у меня нет ауры, пернатая сука, Монтехо! Ты забрал её у меня, как и моё счастье! А без магии я не шаман! Я даже не чинди…» — Сознание тает, но эмоции почему-то, напротив, становятся ярче, и страх вдруг заливает меня вместе с дождевой водой, льющейся в открытый рот. Он заставляет ею давиться, захлёбываться. Если б только у меня был нож… можно было бы вонзить его прямо в глотку коншко’шу и своему страху. Или в глотку Монтехо… или хотя бы в свою глотку! Но нет! Я боюсь! Боюсь умереть, хотя пора бы! И жить боюсь… без Монтехо. Трусливая, ощипанная птица Лоло.       «Нуждается ли тогда Еля во мне или это я нуждаюсь в Еле?» — мелькает в рассеянных мыслях.       Это ведь тоже трусость? Просто идти следом за Монтехо, как я сегодня хожу? Я блуждаю на поводу у своих страхов, выходит.       Внезапно, в растянувшийся до состояния вечности миг, с удавкой на горле и безбрежным, пепельно-серым небом перед глазами, я отчётливо вижу и будущее, и прошлое. Вижу, что у моей судьбы на самом-то деле никогда и не могло быть другого исхода. Я здесь неслучайно. Всю свою бездарно долгую жизнь я бегу за родом Монтехо; я дарю ему то свою месть, то любовь — возлагаю на него все-все свои надежды. Меня душат собственные руки, значит. Тюремная дверь сегодня открыта, мир просторен, я могу идти куда угодно! Но… никуда не хочу. «Только за Елей».       Мне не жить и не умереть без Монтехо, потому что испокон веков он — мой выбор. Мой страх давно стал моей второй половинкой.       — Ло!       «…только за Елей».       Наугад ударив рукой без ножа, я попадаю сидящему на мне верхом коншко’шу ребром ладони по шее, по сонной артерии.       Лицо коншко’шу странно корчится на фоне неба. Его глаза закатываются, он отпускает ошейник и падает на меня, обмякнув. Пригвождает меня к почве своей тяжёлой тушей ещё сильнее. Последний воздух выбивает из моих лёгких, в глазах снова темнеет.       — Ло, ну что ты творишь…       Коншко’шу сползает с меня. «Будучи без сознания?» Нет. Еля стаскивает с меня отключившегося и превратившегося в огромный кирпич коншко’шу, и сразу становится легче.       Глотнув воздух, я позволяю себе ещё секунду полежать неподвижно и отдышаться, уставившись на низкое небо, затем приподнимаюсь на локтях и озираюсь.       На лужайке у склада тихо. В паре шагов от меня, между деревьями безмолвно колышется аурный портал. Он выделяется пугающим тёмным пятном на фоне природы. Если приглядеться, однако, становится понятно, что внутри тёмного пятна не пропасть — портал ведёт внутрь неосвещённого здания, в крохотный коридор, где красуется деревянная дверь чьей-то комнаты. На полу перед дверью, по ту сторону портала, уже сидит друг коншко’шу, с которым боролся Еля; он в сознании, но не смеет пошевелиться, ибо его окружает чёрный дым ауры и он убеждён, что аура испепелит его, простокровку, если он шелохнётся. «А если он убеждён — так и будет. Магия исполняет любые желания, даже самые ненавистные».       — Ло? Ответь мне наконец. Ты в порядке?       Моргнув, я перевожу взгляд на склонившегося надо мной Елисея. Он мило топорщит лоб, пробегает глазами по моему телу, вероятно, ища раны, а потом, не найдя, помогает мне встать. Мои ноги трясутся теперь ещё пуще прежнего, но со второй попытки я выпрямляю спину.       Еля тут же принимается мельтешить вокруг, смахивает с меня комья грязи и попутно не забывает посетовать.       — Я же просил тебя подождать, — бурчит сквозь зубы. — Посмотрите на себя, Ваша Всемудрость. Ты вообще не в состоянии драться, Лоретто.       Я отталкиваю его руку.       — А ты, значит, в состоянии, Монтехо?       — У меня есть магия!       — А у меня есть ты. — «Ты, беда. Ты, проклятие. Ты моя кара, Монтехо, ради которого мне вопреки здравому смыслу хочется хвататься за жизнь, любить свои страхи и обиды».       Однако Еля расценивает мои слова как комплимент. Распахнув глаза шире, он расплывается в улыбке и забывает о самом большом куске грязи у меня на предплечье. Больше не спорит.       Вдвоём мы подхватываем безвольное тело коншко’шу за руки и ноги и несём к порталу. Засунуть тушу оказывается нелегко, но аура хотя бы не жалит коншко’шу, пока он без чувств и не в силах её бояться.       Когда же коншко’шу наконец по ту сторону, на твёрдом, сухом полу у запертой двери и Еля уже поднимает руку, чтобы закрыть колдовской проход, до наших ушей долетают инородные звуки. Я отчётливо слышу поток смывшей что-то воды в ванной. Скрип задвижки. А затем загадочная деревянная дверь распахивается.       Я замираю.       За дверью в портале оказывается не комната, а санузел; вода, смывшая что-то, не краном в ванной, а сливом в унитазе.       Кайл выходит из туалета в болезненную вразвалочку, неспешно, постанывая и придерживая штаны на своём паху, будто ссать для него было му́кой. Будто ему кто-то недавно там всё пяткой отбил намертво, право…       «А-а, ну да. Это я. Я специально». Извиняться не буду.       — Ой, — брякает Еля рядом, когда видит волочащего ноги брата.       Кайл останавливается. Поднимает глаза на звук голоса и наталкивается на портал вместо привычного продолжения дома. Несколько мгновений Кайл тупо таращится на пространство, схватившись за свой пах ещё крепче, и совсем не понимает встретившую его другую реальность. Не такую картину он ожидал увидеть, когда на ходу пытался застегнуть ширинку.       Затем Кайл пробегает взглядом по двум коншко’шу, валяющимся у портала, по веткам деревьев, что торчат с двух сторон от чернильной арки портала… которая выводит к раскисшей лужайке у склада, посреди которой стоим мы.       — Е-Еля?.. — Мозг Кайла наконец сращивает правду с магией. Испуг на его лице преображается в злое изумление, когда он узнаёт в улице улицу, в брате брата, а в грязных лохмотьях рядом с братом — паскуду.       Когда наши со старшим Монтехо взгляды встречаются, в груди у меня что-то само собой закручивается. Колючая проволока из обиды, гнева и ненависти. Мышцы во всём теле против воли завязываются, словно прутья. Я сразу вспоминаю, как сегодняшним утром — всего несколько часов назад — Кайл отнял у меня Елину куртку и часы Тома. Вспоминаю о своих порванных рукой Кайла штанах, через которые теперь дождь льётся на голую ягодицу. Я мысленно повторяю про себя тот самовлюблённый, многообещающий тон, с которым Кайл обещал сжечь меня на костре посреди Тик’аля. «И не сжёг даже! Не сделал! Ещё один кривострел хренов!»       Он не убил меня, хотя обещал. Все только и делают, что обещают, а потом уходят… И самое гадкое, что теперь я даже не знаю, хочу ли я умирать. Это немыслимо! Невыносимо!       Не то я и правда схожу с ума, не то Елины повадки меня заразили, но впервые в жизни я ловлю себя на потаённом, слабом, но явственном желании броситься на Кайла с кулаками. Не думая. Без причины. Сломать ему не только нос, но и все пальцы, которыми он зажимает свои драгоценные, распухшие яйца. «И разбить окончательно яйца».       Между нами с Кайлом два метра и два поверженных коншко’шу. Между нами портал и десятки городских кварталов… Единственное, что заставляет меня в конечном итоге остаться стоять неподвижно и молча, — даже не Еля, а ошейник. Серебро не пропустит меня сквозь портал, я пленник простокровного мира.       Последние признаки изумления с лица Кайла меж тем стираются. Злоба вспыхивает в глазах ярче, смешиваясь с недовольством, осуждением и хмурой угрозой, сверкнувшей в холодных голубых радужках.       — Еля. — Повторяет Кайл, гундося из-за забитого запёкшейся кровью и ватой носа. Потрёпанный вид, однако, всё равно не мешает ему выглядеть опасным. Даже наоборот, он теперь похож на дикого волка, которого обклевали коршуны и которому уже не страшно портить шкуру. Кайл выше нас с Елей. Шире меня в плечах раза в два, а то и больше. Если придётся мериться грубой силой, все козыри у него, он это знает.       Не сводя с Ели глаз, Кайл демонстративно, с каменным выражением застёгивает ширинку. Затем он снова медленно переводит свой прожигающий морозом взор с младшего брата на меня.       — Ты, — цедит Кайл. — Ты, мразь! — Он вскидывает руку и указывает на меня пальцем. — Знал же я, что это ты околдовал Елю, говорил я им! Да когда ты уже наиграешься, аурокровка?! Отпусти Елю, блядь шаманская! — Он набирает в лёгкие воздух, выпячивая грудную клетку. — Еля, отойди от этого чудища!! Не то оно…       — Нет, — спокойно обрывает брата Еля.       Даже не моргнув, Елисей выпрямляет свою побитую, мокрую спину и на глазах Кайла берёт меня за руку. Ладонь Елисея уверенным жаром сжимает моё запястье, и при виде этого Кайла прямо-таки перекашивает от возмущения и отвращения.       — Не обессудь, Кайл, — добавляет Еля. Говорит это с нескрываемой издёвкой, которая поразительным образом сочетает в себе холод неповиновения Кайлу и жар заботы обо мне. — Тут нужно было срочно выкинуть куда-нибудь подальше двух твоих друзей, мешающих Ло играть со мной, как я люблю, и, похоже, я о тебе подумал. Вот портал к тебе и привёл. Сделаем вид, что мы друг друга не видели?       Кайл в бешенстве, он багровеет. Сжав в кулаки руки — определённо решив, что и на сей раз в проказах Елисея сокрыт мой злой умысел, — Кайл раздувает ноздри, из которых смачно вываливается вата. Не обращая на это внимания, Кайл открывает рот и делает ещё более глубокий, резкий вдох, чтобы заорать во всю глотку и созвать на подмогу всех, кого можно. Одновременно с этим он шагает, невзирая на ауру, нам навстречу, но… не судьба.       Еля взмахивает свободной рукой, и портал, как рассеявшийся дым, затухает.       Под дождём в тишине, шаманская блядь остаётся на свободе.       Играться наедине с Елей.       ✺✺✺