Будь мы мятежниками...

      ✺✺✺       (Лоретто)       Светло.       Босые пятки царапаются о брусчатку. Перьев нет. Еля вёл меня по городу и исчез… кто-то напал сзади. Выстрел? Это всё испытания предков, я помню — нужно пройти их, чтобы вернуться домой.       «Домой?»       «Еля».       Моргнув, я провожаю взглядом темноокую, которая секунду назад таскала меня по улице за волосы, а теперь без чувств стекает с меня на землю. Резко оказавшись без необходимости отбиваться, я чувствую себя неправильно. Неприкаянно. Слишком легко. Поэтому уходят долгие пару мгновений — шкрябающие по ушам чьими-то воплями противно, как нож по стеклу, — прежде чем я соображаю, что надо подняться на четвереньки и обернуться.       Как же болят четвереньки…       Вот, теперь вижу. Пуля мне не приснилась. Елисея опять угораздило вляпаться в неприятности, причём совсем близко ко мне, будучи со мной буквально бок о бок — почти что в моих объятиях!       «И чья тогда это вина?» — при виде Ели, валяющегося в луже рядом на раскоряку и стенающего, как недобитая капибара, моё сознание удивительным образом проясняется. В душе открывается какая-то старая дверь, а за ней: непримиримая смесь тоски и гнева. Отчаяния и надежды. Сразу хочется подползти и погладить своего Монтехо по щеке, пригреться, пожалеть, поцеловать в раскрасневшиеся губы. Напомнить и ему, и себе, что мы настоящие.       Желание приластиться в свою очередь вонзается в сердце щепками, потому что ну прадеда твоего в ауру, Монтехо! Я же никогда не сдохну, если ты вечно сам помираешь и тебя спасать надо!       Жаль, что это лишь мысли. На реальные чувства у меня не осталось ни сил, ни воли их в себе раскапывать.       — Не кричи, — шепчу я, перебираясь через каменные кирпичи дома, чья стена рассыпалась от снаряда стрелявшего. С трудом, но растолкав тяжеленные, пыльные обломки между нами, я оглядываю его окровавленную ногу. — Где пуля, Еля? В тебя попали? Где пуля?       Монтехо позволяет мне повернуть себя набок, но и продолжает вопить нечто нечленораздельное, вцепившись в моё колено и глядя мне за спину. Не отвечает на вопрос. Лишь плюётся дождевой водой и восклицаниями. Непонятно, больно ему или страшно, или просто настроение поплакаться?       И откуда в нём столько эмоций? Хотя, может, это не в нём много эмоций, а во мне мало… Я знаю лишь, что что-то нужно делать. Чувствовать. И, если убеждать себя достаточно долго, то, наверное, я вновь смогу найти в происходящем смысл.       Я начинаю осторожно щупать Елино горячее бедро, прилипшую, красную от крови штанину, чтобы найти, понять хоть что-то, но Еля не реагирует и на мои прикосновения. Глядит куда-то и ноет. Возникает даже мысль, что нас нашёл кто-то ещё, но если бы было так, меня бы уже снова ударили. Да и на улице вокруг тихо, только дождь моросит по крышам. В этой части Кабракана и без того каждый второй дом заброшен, а после стрельбы, очевидно, и оставшиеся люди попрятались.       — Ло? Я её… Я… Ло… что де-елать…       Шум дождя успокаивает, а вот от стонов Ели только-только проясневшие мысли опять заволакивает туманом. Голова раскалывается надвое. Появляется идея сделать из Елиной рубашки ему же кляп, чтобы заткнуть ненадолго. Фантасмагорично, что я могу ненавидеть жизнь и всё равно за неё цепляться, а Еля — обожать и притом вечно об неё спотыкаться.       Вздохнув, я оставляю Елину ногу в покое. Поворачиваюсь, чтобы понять, что его так интересует — больше жизни, больше собственной огнестрельной раны.       — Делать с чем? — спрашиваю.       Заметив, что привлёк наконец внимание, Еля стискивает моё колено ещё сильнее, приподнимается на локте, брызнув лужей, и принимается вопить ещё запальчивее:       — Я убил её! Вот! Ло! Нур! Я убил Ну-у-ур..? — на последнем слове его голос дребезжит и затихает. Еля переводит свой сияющий взгляд с меня обратно на неподвижное тело Нур и едва слышно добавляет: — Я не могу быть убийцей, Лоретто.       Когда я не возражаю, Еля опять смотрит на меня. Легонько щипает меня за колено. В его глазах под намокшей кудрявой чёлкой медленно, но явственно разгорается истерика.       — Я уб-бил её? — повторяет он несмело. — П-правда?       — Откуда мне знать.       Еля молчит, поджав губы.       — Даже если убил, что с того? — не понимаю. «Разве нормальные люди в любом случае не умирают?»       — Я не могу быть убийцей, — только и повторяет свою странную фразу полушёпотом Еля.       Да, я помню, что нужно что-то делать. Истинные шаманы всегда что-то делают: общаются с предками, медитируют, странствуют, — а если я откажусь от этого, снова спрячусь, то так и не выясню, какое мне уготовано последнее испытание. Не пройду его, никогда не отправлюсь к духам… Нельзя мне жить вечно? Нет, нормальные люди умирают.       Видя, что я продолжаю просто сидеть в прострации в его луже, Еля подсказывает:       — Надо посмотреть. Пожалуйста. Я не специально, Ло… вдруг она правда не дышит?       Нужно что-то делать. Еля говорит, нужно проверить.       «Ладно».       Разгибаюсь. Поправляю тянущий шею к земле ошейник. Ползу обратно по кирпичам; их острые, битые грани впиваются в ладони и ощипанные колени, заставляя морщиться, будто бы не пуская.       Когда темноокая оказывается перед глазами, я склоняюсь над её неподвижным телом, как просил Еля. Нур лежит, раскинув руки, спящая на брусчатке как на перине, дождик плещется в ямочке меж её сдвинутых низких бровей, на виске пунцовый, кривой след от кастета, которым зарядил в неё Еля. Ещё несколько минут назад она клялась меня «грохнуть», а теперь вот. Спит. «Интересно, что ей снится?» Мне становится немного завидно — если она отчалила на тот свет раньше меня… все отчаливают раньше меня.       Протянув руку, я начинаю прощупывать на её шее пульс; кожа у неё теплее, чем мои пальцы.       — Поэтому я и предпочитаю магию, — говорю Еле зачем-то. Но он ведь всё ещё мой ученик, верно? Вряд ли. — Грубую силу никогда нельзя рассчитать.       Веду рукой по безвольному горлу, пульс нахожу. Тот стучит ровно.       — Дышит.       За моей спиной Еля с облегчением тихонько стонет. Монтехо и правда так важно не быть убийцей? Ещё одна странность. Монтехо же всегда были убийцами… «Разве нет, Еля?» Но Еля почему-то не отвечает на мои мысли, и меня вновь вводит в транс шум дождя, размывающего вокруг дорогу. Дождь третий день что-то шепчет, но я не понимаю. Так что, вновь оставшись без дела, жду нового знака свыше. «Как вернуться домой?»       «Дороги, испытания, ритуалы, лужи…»       «Откуда тут Еля?..»       — Мне очень больно, — вдруг признаётся он. Наверное, прошло всего пару секунд, но мне кажется, я дремлю с открытыми глазами веками. — Йен меня подстрелил, Ло. Но надо уйти отсюда, пока мои братья нас не догнали. Ты поможешь мне в-встать? А?       Вопрос с Нур решили, и Еля наконец вспомнил о боли. И его голос теперь звучит совершенно серьёзно. Он перестаёт ныть, стонать и говорит как-то сдержанно, словно боится спугнуть птиц громким словом.       Всё рассматривая неподвижную Нур и её веснушки, я под стать сдержанно спрашиваю у своего Монтехо:       — А ты сможешь? Встать?       — А ты сможешь меня поднять? Тебе лучше? Ты больше не… не бредишь?       «Не знаю».       — Я никогда не брежу. — Но его намёк меня тревожит. Со мной что-то не так? Обычно мои фантазии заканчиваются плохо.       «Только Еля об этом не знает».       Отказываясь встречать Елин вопрошающий взор, я в очередной раз ползу, перебираюсь через кирпичную крошку, которая уже забила мне все ногти. Снова оказываюсь перед вытянувшимся на боку на мокрой земле и щебёнке Елей. Он лежит неподвижно, но в то же время напряжённо, беспокойно. Глядит на меня краем глаза, подперев щёку локтем в луже, ждёт, как верный щенок. Он мне доверяет — а я не знаю, что с этим делать.       На сей раз, когда я рядом, Еля охотно тыкает пальцем в то место на бедре, чуть повыше колена, куда угодила пуля.       Мне приходится постараться, разорвать его штанину и приглядеться, чтобы сквозь разводы грязи и крови, и туман в голове разглядеть рану как следует, не щупая и не ковыряя. Но вскоре становится очевидно, что повреждение не смертельное — нечему завидовать. Пуля отрекошетила от дома, так что ей не хватило инерции, чтобы пробурить Елины мягкие ткани глубоко. Она едва ли растерзала кожу и под ней и застряла, точно гвоздь или большая заноза. Конечно, и от такого можно истечь кровью до обморока и полусмерти… но всё же совсем не быстро.       Однако вытаскивать металлическую занозу прямо здесь и сейчас всё равно чревато, можно лишь занести инфекцию и разбередить нервы. Тем более, пуля как-никак, а закупоривает проделанную ею же дырку, и если я попытаюсь её извлечь голыми, отвыкшими от кропотливых дел руками, точно раздеру плоть и кровь начнёт бить ключом — Еля такое едва ли оценит.       — Всё печально? — спрашивает Еля, выгнув шею и следя за моими руками.       — Если б всё было печально, Монтехо, ты бы не спрашивал. И уж точно не просил бы меня искать пульс у потенциального трупа по соседству.       Еля хмыкает. Улыбается было мне, но, не увидев на моём лице отклика, тушуется и тут же опускает глаза. Всё равно видно, что он зачем-то глотает эмоции и не позволяет себе свои любимые стоны и вопли.       «Ритуалы…»       Оглядев свою мантию, я не нахожу на ней достаточно уцелевшего лоскута. Еля тоже весь чумазый. Срывать одежду с Нур как будто бы малодушно, поэтому, обернувшись, поднявшись, я волочу ноги к сломанному дому. Стена, что треснула, обнажила внутри чью-то заброшенную мастерскую, и среди слоистой паутины и склизких, почерневших от плесени инструментов для обработки дерева вскоре удаётся найти более-менее чистые полотенца.       — Анӓи, — говорю я дому, кашляя от пыли. «Спасибо».       Еля всё с тем же затаённым любопытством наблюдает, как я возвращаюсь, присаживаюсь у его ног и тщательно перевязываю его раненную ногу, затягивая на бедре два лоскута белой ткани. Еля охает. Кашляет. Давится эмоциями, их скрывая за намёком на улыбку, когда получившийся тряпичный жгут стягивает его повыше колена. Но кровь тут же перестаёт пропитывать штаны дальше, а значит, всё верно. Ритуал исполнен, предки довольны.       Или… не особо? Потому что, когда я пытаюсь помочь Елисею встать, он опять скулит и цепляется за меня, как за дерево. Мои ноги подкашиваются, мы оба падаем, сталкиваясь плечами и рёбрами, ударяясь подбородками, смешиваясь в одно несуразное тело, но камни на земле сдирают кожу с щиколоток почему-то именно мне. Может, потому что только у меня ноги босые.       — Прости, — говорит оказавшийся подо мной Еля.       «За что?» Я могу встать. Вернуться в мастерскую. Отломать от рассохшегося столярного стола молотком ножку — трухлявое дерево поддаётся без возражений. И я уже разворачиваюсь, чтобы пойти и вручить ножку Еле вместо трости, для которой я не гожусь, но внезапно мой взгляд наталкивается на чьё-то лицо в углу дома.       Сердце ёкает, я замираю.       «Предки?..»       Из темноты угла, за перьями, сотканными из паутины, на меня смотрят огромные, тёмно-фиолетовые, как ягоды асаи, глазищи. Они сидят на не менее огромном треугольном лице, поперёк которого, от уха до уха, тянется хищная, с изломом, улыбка. На двух щеках у лица два серпа луны. На лбу — квадратное солнце.       Сглотнув, я невольно перестаю дышать. Благоговея, смирнея, тянусь к своей шее, как по приказу. Туда, где под серебряным ошейником, слева, у меня татуировка точно такого же солнца, что оставили мне прародители Елисея в качестве напоминания, что я принадлежу им, а не себе… На моих глазах отчего-то наворачиваются слёзы.       Чувствуя себя приворожённым телом, я не могу отвести взор от фиолетовых глаз, что смотрят из тьмы в мои. Они меня видят, вот-вот набросятся и вырвут мне душу. Но чьи они? Предков? Или Монтехо?       Что они видят?       «Почему они молчат?!»       — …Лоретто? — доносится Елин голос с улицы. — Что там?       Моргнув, я крепче сжимаю ножку от стола, которую нужно было отдать Еле. Мышцы сводит, и я будто возвращаюсь в свою шкуру. Вспоминаю, что надо дышать и машинально дёргаюсь в сторону Елисея, отворачиваюсь от чужого лица лишь на мгновение, но когда вновь поднимаю голову и ищу пару фиолетовых глаз… магия рассеивается. В темноте никого нет. На стене, под паутинами висит просто деревянная, выкрашенная в страшную рожу маска.       Однако что-то ведь меня к ней притянуло, не так ли?       — Ло? Ты что делаешь?       Спиной чую, что Еля следит за мной, когда я подбираюсь сквозь мягкую, как рваный шёлк, паутину поближе к маске. Колеблюсь миг, но руки сами тянутся к деревянной рожице. Вырезана она бережно, но не очень умело: щёки плоские и не симметричные, вместо носа — огромная дырка. Но я всё равно стряхиваю пыль с маски и её надеваю, завязывая на затылке тесьму. Мир не начинает играть тут же новыми красками, как мне казалось, должно бы, однако две щёлочки на месте глаз, что подведены и с внешней, и с внутренней стороны фиолетовой краской… они словно замочные скважины. За ними почти ничего не видно. Зато и я чувствую себя невидимо, безопасно, как за запертыми ставнями.       — Это что за…       — Херня? — Вижу сквозь щёлки, как Еля, вскарабкавшийся-таки сам на ноги, стоит среди кирпичных обломков и таращится на меня в недоумении, когда я подхожу к нему.       — Зачем тебе маска, Лоретто?       — Не знаю, для ритуала.       — Для какого ещё ритуала?       — Не знаю.       — Снимай тогда. Нам бежать надо! Как ты в ней под ноги смотреть будешь?       — Я не знаю, Еля! — Он тянет ко мне руки, но я отскакиваю, протягивая ему вместо себя столовую ножку. — Так надо!       Еля никнет. Бубнит что-то себе под нос, с демонстративной удручённостью берёт деревянную ножку и, опираясь на неё, прихрамывая, ковыляет прочь от меня, на середину дороги. Идёт дальше в ту сторону, в которую мы прежде спешили.       Я иду следом, потому что так надо.       ✺✺✺