Будь мы мятежниками...

      ✺✺✺       (Лоретто)              Как отставшие от похоронной процессии, мы с Елисеем молча идём вдоль какой-то всеми забытой дороги. Оставляем кому-то после себя подорванный дом, пришибленную Нур и следы крови, размазанной моими пятками. Забавное сочетание, наверно. Не знаю, правда, куда мы теперь идём? Вряд ли сможем обогнать Кайла или судьбу, так зачем Еля меня за собою водит? Одному ему было бы веселее.       Если очень напрячься, задуматься, я, пожалуй, кое-что всё-таки чувствую, пусть и осознаю это лишь разумом, а не сердцем. Я чувствую себя виновато. Ведь и дом, и Нур, и следы крови из-за меня. И Еля страдает ради меня. «Это слишком, всё должно было быть не так. Мир не должен под меня подстраиваться». Но, если я развернусь и пойду прочь… брошу Елю в таком состоянии? Забинтованного? Подавленного? Нет, надо было уходить раньше; теперь буду ощущать себя ещё более виновато, ежели уйду.       Вот почему неспешно, покорно, я просто шагаю и слушаю, как Еля шмыгает носом. Весь его запал, с которым он вёл меня со склада до этих самых улиц, исчез, и Елисей плетётся, сжимая до побелевших костяшек трость и то и дело на меня поглядывая.       Так утекает какое-то время. Минут двадцать, хотя чудится, будто больше — ещё одна упущенная жизнь. Тучи на небе истончаются, капать на голову перестаёт вовсе, и на горизонте сквозь облака, похожие на мои лохмотья, начинает просачиваться солнце, греющее мне маску.       Это приятно.       Щурясь в маске, следом за Елей я огибаю обветшалые домики с разбитыми окнами и несколько улиц, и сворачиваю в переулок, подёрнутый влажным туманом. Здесь развешены чьи-то застиранные полотенца и наволочки — они, видно, должны были сохнуть, но о них все забыли. После трёх дней проливного дождя и ветра бельё превратилось в замызганные, спутавшиеся тряпки и отсырело. В тумане куски ткани похожи на колышущихся на ветру призраков.       Пахнет от призраков прелым сыром и известью. «Интересно было б узнать, что это значит…»       — Твоя маска пугающая, Ло, — нарушает вдруг тишину Еля, нервно отпихивая от себя простыню, развевающуюся на натянутой меж домами верёвке. — Нарисовано на ней не пойми что. Ухмылка или гримаса… Ты в ней как хохочущий демон.       — Можешь трахнуть меня в ней, если хочешь.       Повисает пауза.       Сквозь глаза-щёлочки маски я могу разглядеть только часть улицы прямо по центру, Елино лицо сбоку вне поля зрения. Однако, судя по звуку, он недовольно вздыхает. «Странно. Ему не нравится моё предложение? Мне казалось, оно вдохновит — Еля вроде бы всегда меня хочет трахнуть».       И разве трахнутые вещи не перестают быть пугающими?       — А если я трахну тебя, будет лучше? — пытаюсь я снова. — Я так… тоже умею.       — Бутерброд с тунцом из меня ещё предложи сделать, — кисло бурчит Еля. — Совсем всё уже плохо.       «Плохо? По-моему, я выгляжу безупречно, меня же не видно». — Я поправляю маску, тайно под ней улыбнувшись.       Однако непонимание мыслей Ели по новой меня удручает. Внешняя безупречность не меняет внутри меня ничего, только скрывает. А без смысла, в тишине, я не могу вот так вот идти постоянно, ибо сразу замечаю, как в голые ступни вонзаются комочки земли, осколки стекла и щебёнка. От этого почему-то тянет плакать, а я ощущаю себя ещё более виновато, когда плачу. Только слёзы как будто бы не идут у меня, что, опять же, неправильно.       Так что я пробую переключиться на Елю вновь. Он пока в моём мире самый нормальный.       — Если бы ты и впрямь убил Нур, — я осторожно меняю тему, — в твоей жизни ничего бы всё равно не изменилось, Монтехо. Так что ты зря там разволновался сегодня. И это только в первый раз убивать страшно. Как и первый раз получить пулю. Но на самом-то деле убивать легко, а вот умереть шансов не так уж и много, я точно знаю.       Еля долго молчит. Слышу лишь, как он ритмично шоркает ботинками.       — Тебе захотелось поболтать сейчас? — доносится наконец из-за маски его измученный голос.       — Нет. Но ты молчишь, и это для тебя странно. Я ничего не понимаю, когда странно.       Еля опять вздыхает с какой-то прискорбной вселенской усталостью.       — А тебе не странно… — начинает он, но сомневается, замолкает. Дышит тяжело, но упрямо плетётся вперёд всё быстрее и быстрее. — Тебе не странно и не страшно вспоминать о том дне, когда мои Монтеховские предки заставили тебя своими руками застрелить твоего первого парня, Ло?       — Да не очень. Разве что грустно.       — Боги, ты разговариваешь как деревяшка.       — Это потому что на мне деревянная маска.       — Нет, Лоретто. Это потому что у тебя в голосе ни капли эмоций!       — А-а… Извини. У меня так бывает.       Где-то за развешенными тряпками вдалеке раздаётся эхо, похожее на голоса. Еля его не слышит. Настырно шаркает ногами и своей тростью по гравию.       — Забудь, — продолжает он, шумно набирая воздух в лёгкие сквозь зубы. — Плевать. Всё станет с тобой как раньше, Лоретто, как только мы найдём, где отсидеться. Знать бы только где, потому что мои…       Новое эхо. Грубое, как взмах розгами.       — …братья знают, что мы бродим по городу, и знают, что мы вышли со склада. Наш путь прочертить по карте раз плюнуть. Если же они отправили людей в разные районы и все кроме Нур вернулись, Кайл точно догадается, что она нас нашла там, где искала. А потом к Кайлу вернётся Йен с двумя дегенератами, которых я в озеро телепортировал, и они будут знать, что я бегать теперь не могу. Поймут, что мы далеко от Нур не ушли. Тут рядом, за полем, поместье у деда Джаи, кстати. Может, у них отсидимся? Хотя кто там тебя от Кайла защитит… Не дед же с деменцией, он ещё больше глюков ловит, чем ты сейчас. Без обид, куратор.       Я не обижаюсь. Еля никогда не понимал моего мировоззрения. Однако нужно ему помочь думать, раз я куратор. Сказать:       — Тебе надо обработать рану, Еля. В лазарете. А лучше залечить магией, но сначала тогда пулю извлечь. Джая такое не умеет. Ежели мы пойдём к ней и Прану, время упустим, и твою ногу, возможно, останется потом лишь ампутировать.       Шершавый шорох. Этот у меня под ухом, словно по каменистой земле чиркнули подошвой, как спичкой, и из-за него Елины шаги стихают.       — Ампутировать? АМПУТИРОВАТЬ, ЛОРЕТТО?! — Его истерично высокий вопль разлетается во все стороны. — И ты так спокойно мне говоришь об этом?!       — А что? Без ног люди живут вроде.       Нет ответа. Слышно лишь ветер, хлопающий, словно флагами, висящими вокруг простынями.       Тоже тогда остановившись, подождав пару мгновений, но так ничего и не дождавшись, я приподнимаю маску. Натягиваю её на макушку и оставляю, как козырёк от солнца. Кругозор становится сразу в разы объёмнее, шире — небезопасно это. Зато теперь я вижу не только уходящий вдаль проулок, но и стены тесно стоящих домов по обе стороны от меня, и их запертые, облупившиеся двери. И Елю.       Мой Монтехо замер на фоне цветастой простыни, колышущейся за его спиной, как мятая накидка. Плечи сгорблены, волосы взъерошены, а на лице растерянность и испуг. Глаза влажные. Красные губы трясутся. Тем не менее Елисей самоотверженно, стойко продолжает молчать и сжимать свою трость, вонзённую в землю. Смотрит на меня и ни слезинки не проронит.       — Можешь порыдать, — разрешаю я, кивая. — Ты же хочешь? У деревяшки не получается, но ты можешь, я не помешаю.       Стискивая трость, Еля отрицательно трясёт головой.       — Я не буду вываливать на тебя свои переживания, Ло. Тебе и без этого нехорошо.       — Тебе тоже.       Еля смотрит на меня своими большими голубыми глазёнками, не мигая. Не плачет.       Секунда.       Две.       Три…       Четыре.       Звон разбитого окна где-то за поворотом долетает до меня одновременно с тем, как Еля бросается ко мне на шею. Это такое дикое сочетание: неразберихи и тёплых объятий.       Перед глазами проносится простыня. Елина трость с глухим шлепком падает на мокрую землю. Стена заслоняет небо. Мизинчик левой ноги стукается о ступеньку веранды — больно так, что запищать бы.       Пять секунд.       И я нахожу себя в новом месте. Когда звон очередного разбиваемого стекла, крики и чей-то топот звучат уже где-то совсем близко за поворотом, я оказываюсь вплотную к Елиной груди. Сам он вжимается спиной в запертую дверь, на веранде неизвестного дома. Дверь утоплена глубоко в толстую, каменную стену, и окутанный сумраком дверной проём, как ниша, скрывает нас от посторонних глаз — и посторонних от наших глаз, когда люди пробегают мимо нашего переулка.       Затем вновь воцаряется тишь да гладь.       — Прости меня, прости… — шепчет Еля, стискивая меня трясущимися руками за талию и медленно сползая спиной по двери на её ступеньку. — Прости, Лоретто…       — За что? — спрашиваю я так же тихо. Он испугался? «А может, тут тайна какая-то?»       Гул вандалов (или революционеры нас ищут?) стихает, всё снова до безмятежности мирно, однако Еля не отвечает. Он просто садится, разваливаясь, и утягивает меня с собой. Мне приходится согнуть колени. Простыня, что до этого вилась вокруг, теперь слетела с верёвки и обмотала нас как подарочная упаковка, отчего со стороны, очевидно, мы выглядим как огромный ворох скомканного белья. Только наши головы торчат сверху.       — Ты нас только что спрятал, спас, Еля, — добавляю я, как мне кажется, его подбадривая. — И не твоя вина в том, что из-за моей мести твоим предкам ты оказался втянут в эту войну. За что ты просишь прощение?       — Но и не твоя вина в том, что с тобой сделали мои предки и тебе ничего не оставалось как мстить…       Слёзы наконец начинаются катиться у него по щекам. Крошечные сначала, стыдливые. Не в силах больше сдерживаться, Еля опускает голову, утыкается мне в ключицу и всхлипывает. Беззвучно. Потом, чувствую, его слёзы льются по моей груди всё быстрее. Он сегодня весь день был такой решительный, заботливый и непобедимый… Самоотверженный и бесстрашный, почти что каменный. Воюет со всем миром ради меня. Идёт против родного брата. Удивительно, что он вообще так долго продержался — камни очень хрупкие по своей природе.       Постепенно эмоции берут верх, и Еля всхлипывает уже в голос. Раскачивается, словно в припадке в обнимку со мной. Рыдает, как школьник. Он такой широкий, горячий, уязвимый и так близко, что мне даже неловко.       Момент ощущается вдвойне неправильно, потому что мне его искренне жаль, я понимаю, что ему страшно и больно, но — я ничего не чувствую.       По-прежнему не хочу даже охать.       — У меня н-ничего не выходит, куратор… — отрывисто нашёптывает Еля мне в шею. — У меня не получилось помочь тебе… Тебе плохо, ты видишь то, чего нет, и говоришь как мёртвая кукла. Я боюсь тебя ранить. Боюсь, что тебя ранит кто-то ещё… Я пробую всё, но становится только хуже… Руки исчезают в фонтане, ноги в пулях отваливаются… А Кайл знает, что я шаман, Ло! Он и без того хотел тебя убить всем на потеху, а теперь захочет и поиздеваться! И я не знаю, куда мы идём. И мне б-больно. Нога… хочется отгрызть её, её словно жарят. Ло… я сдохну. Да, но я не могу сейчас сдохнуть! Тебе надо… у тебя магии нет. Но у меня нет надежды. У меня всегда была надежда, а теперь… мир дерьмо, Лоретто! Я хочу подарить тебе счастье, а есть только дерьмо!..       Еля тараторит и тараторит, заикаясь, сбиваясь, бессвязно и на одном дыхании, пока стискивает меня всё крепче. Мне с ним жарко. Он погружает меня в гипноз своими объятиями и голосом.       — Еля. — «И в нём столько эмоций… Они мне нужны, я знаю».       — Кайл убьёт нас. Одного на глазах у другого. И мы даже в один рай не попадём, потому что я читал о шаманском рае, их там у вас столько разных за все заслуги!.. У меня нет заслуг, мы разминёмся…       — Еля.       — …Ты едва шевелишься, у тебя всё лицо в синяках… Ло, ты ходячее великолепие, и посмотри, что сделал с тобой мир! Дерьмо! Дерьмо этот мир!.. Ненавижу!.. Не-на-вижу-у…       — Еля. Еля, тс-с. Прервись. Посмотри на меня.       Взмахнув слипшимися ресницами, Еля поднимает свой жалобный взор, когда я обхватываю его щёки и заставляю оторвать от моей шеи лоб.       — Прости, Ло, — повторяет Еля. Глядит на меня, широко распахнув доверчивые глаза, которые блестят в сумраке словно частички омытого дождём неба сквозь тучи. Это красиво. — Я тебя недостоин.       Поглаживая большими пальцами Елю по щекам, размазывая его слёзы по грязи, я выдавливаю из себя улыбку:       — Ты обнимаешь меня, Монтехо. Это уже больше, чем мне было нужно.       Елины руки инстинктивно сжимают мою талию крепче.       — Но я…       Не давая ему возразить, я склоняюсь и припадаю к его губам своими. Еля делает резкий, изумлённый вдох. Замирает, вцепившись в мои бока, дёрнув их к себе ещё ближе. Приходится поддаться, приподняться и сесть ему на колени, широко расставив свои, оседлать его бёдра, чтобы не давить на свежую рану. Елины ладони тут же опускаются мне на ягодицы; я ощущаю его загрубевшие пальцы на своей коже, там, где Кайл порвал штанину.       Мой ошейник упирается Еле в кадык, но он как будто не замечает обжигающего прикосновения серебра. Лишь дышит тяжелее и горячее, прилипает ко мне своей грудью, руками, губами. Он очень горячий… аж страшно. Страшно, и это чудесно! Восхитительно! Я чувствую это!       Я неспешно касаюсь его губ кончиком своего языка. Еля медлит, лишь приоткрыв рот мне навстречу. Я даю ему время прийти в себя, осторожно посасываю его влажные губы: провожу языком по пухлой нижней, затем по солёной верхней, зажимая её между своими и маня к себе. Выдыхая, Еля тянется тогда своим языком ко мне — тоже несмело, точно чего-то боясь. Ох, ну какая это такая весёлая, будоражащая игра! Возможность находить места, от которых он притихает и млеет… Углублять поцелуй. Страстно и грубо. Притягивать его за затылок к себе. Нежно и мягко. Ощущать Елино дыхание, щекочущее мне нёбо. Нетерпеливо и сладко.       Поцелуй Елисея меня обжигает, как электрический разряд. Мы сталкиваемся языками всё настырнее, отважнее и жаднее. В груди у меня всё трепещет. Одиночество отступает на второй план. Каждая клеточка тела отзывается на Елины прикосновения, наполняя меня чем-то живительно новым. На миг я даже забываю, где мы! Я продолжаю его целовать, и Еля беззвучно постанывает мне в губы, а потом и вовсе перетягивает всю инициативу на себя. Я позволяю ему, расслабляясь в его раскалённых объятиях. Потому что это чудесно. Потому что меня словно греет моё личное солнце. Я чувствую, что мы живы.       «И будет правильно, если так будет всегда».       Жаль, новый подозрительный шорох за домами заставляет меня вернуться в настоящее на мгновение. Не без усилий я отстраняюсь от Монтехо. Повернув голову, дыша ему в щёку, прислушиваюсь.       Еля ничего не слышит, его щёки горят, он снова тянет меня к себе.       — Я хочу ещё, Ло, — томно бормочет он и стискивает мои ягодицы, глядя на меня из-под светлых, почти белых на кончиках, ресниц.       Однако неясные, дребезжащие звуки, будто кто-то переворачивает мусорные баки в соседнем дворе, продолжаются, и теперь я всё чувствую. Мне тревожно.       — Разве мы не спешили? — уточняю я вполголоса, пытаясь выгнуть шею и выглянуть из нашей ниши.       — Не помню.       Я хмурюсь, кошусь на него. Похоже, Елина пылкость меня починила, а вот моя инициатива Елю сломала. Он смотрит на меня, но в глазах у него туман.       — И вообще от меня плохо пахнет, мне говорили, — я пробую спустить его с небес на землю тогда так. — Мне три последних дня мыться негде.       — Ну мне тоже, — беспечно пожимает плечами Еля. — Так что я принюхался, не чувствую вонь. А на вкус ты как дождевая вода с мёдом. Как обезболивающее и умиротворение. Мне сейчас больше ничего и не надо.       — Ладно, допустим. Но нас ищут, Монтехо. Ты уже сможешь призвать ауру и телепортировать или мне успокоить тебя ещё раз поцелуем с грязью и мёдом?       — Дождём и мёдом. И, — сквозь блаженный туман в Елином взоре мелькает грусть, — какая разница, если тебя в ошейнике портал не пропустит, Ло? Или предлагаешь мне тебя бросить на растерзание братьям, а самому смотаться? Нет уж. Да и прятаться нам негде, сколько ни телепортируй…       — До Леса Белых Камней недалеко.       — До Старого кладбища? Предлагаешь найти могилу для моей ампутированной ноги заранее?       Я хихикаю, или по крайней мере пытаюсь. Без нежности Елисея эмоции опять куда-то быстро улетучиваются. Соображать соображаю я пока ясно, а вот мир какой-то безрадостный, не хочется думать, тревога одна.       — Нет, — говорю в итоге. «Так нельзя».       Ища в голове идеи, я отлепляю от своих ягодиц руки Ели, борюсь с обмотавшей нас простынёй, встаю на ноги. Еля во фрустрации наблюдает, как я выглядываю из дверной ниши в переулок, но там никого. Однако шум всё доносится из-за соседнего дома, а следовательно, убраться нам надо. Причём непонятно теперь как, ведь назад идти нельзя, а впереди мы вряд ли вдвоём проскользнём незамеченными — Еля хромает и оттого шоркает ботинками. Вспарывает землю, как рылом кабан. Если же тупо сидеть на месте и ждать, нас точно кто-нибудь исподтишка стукнет.       — Кайл не додумается, что мы пойдём на кладбище, — начинаю рассуждать вслух шёпотом. Мимоходом разматываю и накидываю на свои плечи простыню. — Прячутся обычно в подвалах, на задних дворах, поближе к цивилизации. Кайл будет считать, что мы пойдём искать еду или мне ботинки. Но в лесу хорошо, Еля, я обещаю.       Еля не верит мне.       — Если у Кайла остались рабочие амулеты, — говорит, — он сможет отследить энергетический след моей ауры от портала. Найдёт нас ещё быстрее.       — Но не найдёт, если ты поступишь хитрее. Откроешь портал за порталом за порталом. Эдакий коридор через разные точки анклава, а потом замкнёшь его, вернувшись на то же место. Тогда энергетический след запутается, будет петлёй без конца и начала. Простокровки не решат же, что ты, как идиот, телепортировал столько раз, чтобы просто вернуться и сдаться? В худшем случае подумают, ты возвращался, потому что что-то забыл здесь. А пока разберутся что к чему и будут рыскать на других концах города, ты уже далеко.       — О… Боги, ты даже с поехавшей крышей думаешь лучше, чем я.       — Я не думаю, Монтехо, я действую по наитию. Работаю с первым что придёт в голову. — Укутавшись в простыню, я подбираю с земли упавшую трость и протягиваю Еле. Нехотя, но он её принимает и тоже карабкается на ноги.       — Как когда тебе вздумалось взять маску? — спрашивает мрачно.       «Маску? Точно…» Я тянусь к макушке, на которой у меня по-прежнему болтается странно-прекрасная деревянная рожица. Она уже будто бы стала частью меня.       — Да, наверное. — Хотя я до сих пор не понимаю, зачем предки мне её показали.       Поглядев в неуверенности опять в переулок, прислушавшись, я перевожу взгляд на Елю. Пока мои мысли мне ещё ясны, говорю:       — Ну что? Решили? Разойдёмся ненадолго. Телепортируй, потом возвращайся сюда же и иди к кладбищу. Я пойду по другой дороге, так две калеки вроде нас будут тише. Шансов нарваться на недоброжелателей меньше, да и искать будут двоих шаманов, на одного не обратят внимания.       В усталой прокрастинации Еля крутит в руке кончик трости, на неё опираясь, пожимая одним плечом.       — А с тобой точно всё будет в порядке? — уточняет, не поднимая на меня глаза.       — Четыре века меня не убили. Думаешь, сегодня мой звёздный час? — «Я вот уже сомневаюсь».       — И ты не сдашься в случае чего без боя?       — Не сдамся. Вселенная не посылает нам уроки, которые мы не в силах пройти. Иди, встретимся на поляне, на которую ведёт тропинка возле склепа твоего прадеда и его брата. Дорогу до склепа помнишь? Найдёшь? Минут двадцать, и мы снова будем вместе. Помешкав, Монтехо кисло кивает. Вздыхает. И вдруг смотрит на меня исподлобья с ухмылкой, пусть и немного вымученной:       — Знаешь, я всё-таки тебя трахну, Лоретто. Без маски. И с обеими, не ампутированными, ногами, меж которыми зажму твою задницу, когда мы со всем этим разберёмся.       — Звучит весело.       Поглядев ещё раз внимательно мне в глаза, точно заподозрив о моих мыслях, задумавшись, Елисей в конечном итоге лишь молча выпячивает нижнюю губу и вытаскивает из кармана серебряный кастет, который невесть когда успел спереть у Нур.       В ответ на мою вскинутую бровь, Еля уверенно кивает ещё раз и суёт оружие мне в руки.       — Ты бить умеешь, я знаю, — говорит. — Никого не жалей и не сомневайся. Я скоро. — И он телепортирует, растворяясь чернильным облачком. У него это стало получаться куда эффектнее. «И как легко его убедить, однако».       Но это хорошо, что он привык меня слушать. Я знаю, так было верно.       В груди без Ели, правда, сразу становится зябко, в голове тоскливо. Я смотрю на пустое место перед собой, где только что стоял он, потом на кастет, оставшийся лежать у меня в руке. На четыре кольца, спаянных воедино и с внешней стороны заострённых для максимальной фатальности удара. Они ещё тёплые от прикосновения Монтехо.       Помедлив, я нацепляю кастет на свои голые пальцы, уже отвыкшие от колец. Представляю, что так держу Елю за руку, но фантазия у меня выходит так себе, я ей не верю. Метал поблёскивает, будто бы намекая, что он не Еля. Он важный, опасный и высокомерный — слишком высокомерный для моей чумазой ладони. Не для меня.       «А что тогда для меня?»       Подняв голову, я рассматриваю безмолвные, как склепы, дома вокруг. Гляжу на дорогу, усеянную битым стеклом. Изучаю ржавый заборчик на краю переулка, за которым по-прежнему кто-то с кем-то сердито шушукается. Мне теперь, согласно своим же словам, надо идти, пока меня не заметили, но не хочется никуда идти.       И в этот момент мои глаза вдруг находят их.       Моя депрессивная тревога сменяется удивлением. Смятением. И, наконец, робкой радостью. У забора, на проволоке, на прищепках висят два носка. Одинаковых — что среди местных бараков уже феномен, добротно хлопковых и вполне чистых. А главное: неповторимо оранжевых, прямо как полосы на моей простыне. Как апельсины.       Два носка. Они такие чудесные…       «Интересно, а что они значат?»       ✺✺✺