Будь мы мятежниками...

      ✺✺✺       (Лоретто)              Выждав, пока эхо ругани снова разнесётся за углом и заглушит мои шаги, я крадучись пересекаю улочку.       Нужно действовать быстро. Пока Еля не вернулся и не начал приставать со своими вопросами, на которых у меня ответов нет.       Передвигая непослушные ноги, я с запозданием понимаю, что с каждым шагом меня охватывает нарастающий мандраж. Не тревога и не усталость, как прежде, пока Еля был рядом, а какое-то благоговейное волнение. Оно расползается по телу холодными волнами, заставляя дышать чаще и стискивать колени.       Оттого, видно, когда моя цель — висящие у забора оранжевые носки — наконец прямо передо мной, я медлю. Переулок вокруг подёрнут туманом, в какой превращаются лужи, нехотя высыхающие в сырости трущоб, сумрачный и по-прежнему всеми забытый. Некому меня увидеть и осудить… Но я замираю, смутившись.       «Ну и зачем тебе носки, куратор? — слышу в голове ворчливый тон, каким спросил бы Еля. — Мало тебе простыни и деревянной маски? Весь мусор сегодня коллекционировать будешь?»       Я даже оглядываюсь на всякий случай назад, на нишу одного из домов, в которой мы с Монтехо несколько минут назад целовались, но там никого. Только тени.       Снова гляжу на носки. Заламываю руки, маясь. Правда, а зачем они мне?       «Но так манят…» — как погреться под лампой.       Нет, носки всё-таки слишком прекрасны, только изверг мог их тут бросить. Монтехо просто ничего не смыслит в дарах свыше. Сглотнув, я перебарываю себя и тяну к находке свои дрожащие пальцы.       Вблизи носки ещё красивее, чем были издали — это не преувеличение. Как две дольки солнца над лужами. Волшебные! Конечно, влажные из-за недавнего дождя, мятые, с дыркой на одном — на большом пальце, — но всё равно просто неземные. «А может, у меня загрубели пальцы, и всё теперь кажется нежным, как поцелуи в щёку?»       Неважно.       — Здравствуйте, — улыбаюсь я двум носкам, осторожно их щупая.       Те молчат в отличие от Елисея.       — Пожалуйста, извините. — Мне искренне жаль пачкать оранжевый хлопок своей грязной кожей, но я не могу удержаться. Виновато хихикнув, рывком стаскиваю носки с прищепок. Таращусь на них и опять расплываюсь улыбке, как в пьяной неге. Ничего больше вокруг не замечаю. Даже не помню, зачем ушёл Еля.       Не знаю, что происходит, но меня одолевает такой искренний восторг, когда два куска солнечной ткани лежат в моих ладонях… Будто меня приворожили. В день примерки своей первой мантии со мной случилось похожее.       Правда, ту мантию мне тоже пришлось украсть. И ходить потом в ней было некуда. Это было ещё во времена расцвета правления Монтеховской монархии, мантии тогда только-только вошли в моду. Ныне все верят, что шаманы носили их издревле, что это священное одеяние, в каких ходили наши мифические предки — боги. Но истина, как часто бывает, кроется в скучном: настоящим шаманам, хранителям традиций нашего свободного племени, всегда было плевать на наряды. Они носили то же, что обычные люди. Дорожили знаниями, а не вещами и утварью.       Монтеховские мантии же поначалу выглядели куда официальнее, строже, чем сейчас: никаких вытачек для приталенных силуэтов, никаких атласных застёжек. В чём-то эдаком расхаживали лишь высопоставленные чины — священники и приближённые к королям колдуны-советники.       А мне тогда просто захотелось примерить модную тряпку. Почувствовать себя напыщенно, высокопарно! Частью общества, а не изгоем! Три предыдущих недели мне нечего было есть, за исключением того, что можно найти на свалке за пригородным базаром. Три недели прятаться от коррехидоров, которые открыли очередную охоту на ведьм и жгли костры на каждой площади. Ни в одном поселении от них нельзя было скрыться. Не выспаться без пугливого трепета в сердце, запаха жжёных волос и гари. Ни дня передышки. Даже ещё до того, как Кабракан стал анклавом и отгородился защитными чарами от Большого мира — когда можно было без удостоверения личности и честного слова путешествовать на своих двоих по любым землям, — спрятаться от людей было сложно. Ещё сложнее найти работу и праведно заработать на хлеб, когда у тебя на полшеи рабская метка «ведьмы».       И вот после тех трёх голодных недель удача мне улыбнулась. Кто-то на базаре, у прилавка с коврами, забыл свою парчовую сумку. А в ней: доверху шоколада, колбасы и картошки. Неслыханное везение! Из всего нового, что привезли в наши земли завоеватели, это было единственное хорошее, нужное, — и всё мне.       (Ещё, говорят, заморские покорители привезли на наш материк оспу, сифилис и гонорею. Но их в сумке, слава Предкам, не оказалось).       Свою парчовую находку мне едва удалось дотащить до ближайшей заброшенной хижины, где можно украдкой перекусить. Трудно незаметно сновать в толпе с ношей, которая почти равна твоему весу.       В хижине же, нажравшись с непривычки до тошноты и дремоты, меня тогда так разморило, что поначалу тряпьё на дне сумки лишь разочаровало. Была надежда, что там будет завёрнуто ещё что-то съестное… Фрукты? Или бутылка вина, чтоб забыться. Было б славно… А там тряпка! Зачем мне чужая, вонючая пóтом тряпка?!       Однако тряпка выглядела неношеной и совсем не воняла.       Разумеется, мне стало интересно.       И, каково же было моё изумление, когда свёрток ткани оказался не чем иным как мантией! Из дорогущего хлопка, без единого пятнышка. Цвета моих волос — горького шоколада.       «Выходит, мне посчастливилось обокрасть чьего-то лакея, который нёс богатства своего господина? Священника? Или советника? Явственно некой важной птицы, которой по букве закона дозволено колдовать, пока обыкновенных ведьм за это жарят на кострах, как свинок…» — меня тогда эта мысль очень развеселила. Важные птицы теряют сумки! Как простолюдины! Теперь я важная птица! Посмотрим, кто будет играть эту роль красивее?       Именно в тот вечер в моей голове зародилась судьбоносная идея: любой ценой стать наставником, что носит мантии и изрекает свои мысли с умнейшим видом. Приманить к себе на учёбу отпрыска Монтехо.       И сломить его волю.       Отнять его жажду жизни, как костёр отнимает кожу у ведьмы!       Но не торопимся, это позже. До сих пор помню, как, нацепив мантию на свои костлявые от постоянных тревог и недоедания плечи, я стою посреди хижины. Закат просачивается сквозь щели стен. Пальцы измазаны съеденным шоколадом. В сумку с остатками еды уже норовят засунуть нос крысы. А мне всё это неважно! Я смеюсь, пританцовываю, кружусь в своей мантии! Её широченные рукава словно крылья! Я купаюсь в лучах победы! Я птица! Я на вершине мира!       Порой очень мало надо для счастья. Или очень много? Мне, для минуты счастья, потребовалось три недели голода и столетия горя. «Ну или банальная тряпка».       Наряд тот, конечно, пришлось оставить крысам на рассвете. Однако он успел вселить в меня надежду. Стать для меня символом достижения всего недостижимого. Чудом! Наполнил меня сбивающим с ног, детским восторгом, гордостью и новыми мечтами. Так, пожалуй, впервые в жизни видишь радугу в небе и думаешь: нет сомнений, раз тебе повезло её лицезреть, то ты этого заслуживаешь. В тебя верит кто-то незримый. Тебе дарят подарки. Заранее благодарят за заслуги.       «Ты на верном пути, amigo».       — Так надо… — Сжимая теперь оранжевые носки в руках, я снова чувствую себя ребёнком, получившим подарок. Ничего мне больше не надо. — Ха, так надо! И с жадным восхищением, с каким полоскальщик королевских горшков примерял бы корону, я тут же, под забором, надеваю носки на свои босые, стёртые ноги. Носки, однако, оказываются не такими роскошными, какой осталась в моей памяти первая мантия. Носки не в размер. Больше и длиннее, чем выглядели — буквально чулки, притом растянутые и какие-то несуразные. Приходится свои рванные штанины заправить в них, как в сапоги, чтоб не сползали.       Зато стоять на земле сразу легче. Осколки и камешки не так сильно впиваются в пятки. И коленям теплее.       «Мне и в голову до сих пор не приходило, что мне вообще холодно, — понимаю я, рассматривая получившуюся обувь. — Не потому ли Еля говорил, что я едва шевелюсь? Настолько окоченели конечности? И не поэтому ли меня трясло, и мне вздумалось натянуть на себя простыню до этого?»       Вот и вся магия, что так манила? Организм требовал… согреться?       — Что ж, спасибо, Предки, хоть за тепло, если не за дорогу до дома, — шепчу, подняв глаза к небу.       «Хотя…»       Я вновь замираю. Трепет непреодолимого предвкушения, щекочущий горло, меня всё-таки не отпускает. Интуиция требует ещё чего-то. У меня слишком хорошо работает интуиция. Подозрительно это, учитывая, что она питается от магии, а аура мне недоступна. «Неужели?..» — Я даже проверяю на всякий случай, закрываю глаза и мысленно ищу внутри себя пламя ауры, но не нахожу, конечно же, ничего. Лишь холод в грудине, словно к моему сердцу приложили осколок такой же ледяной, каким ощущается обруч на шее.       «Что тогда может меня манить? Предки?»       Вынырнув из прошлого, кашлянув, я вспоминаю вдруг, что пока Еля вдали, запутывает своими порталами наши следы для Кайла, у меня тоже есть дело. Мне надо отсюда убраться. Мы договорились, что я встречу Елю у кладбища, которое начинается как раз неподалёку, за пустырём.       Но действительно ли мне нужно его встречать?..       «Улицы, крысы, носки, лакеи…»       Во всём должен быть смысл.       В той мантии был. В носках есть — наверное. А какой смысл в нашей с Елей новой встрече? Мы вместе уйдём из Кабракана, а что потом? Елисей рушит свою жизнь ради меня. Отрекается от всего, что ему дорого. Не думает. Естественно, он действует на эмоциях, он запальчив, он спешит любить и бороться. Однако я куратор, и мне полагается думать за двоих.       У меня, в контраст Елисею, всегда прежде был чёткий ход действий, распланированный до самой смерти. Не хаотичная беготня, а продуманное уравнение. Задача, дарованная свыше. Отныне же в голове лишь тревога и ворох бессвязных воспоминаний.       «Ошибки, мантии, апельсины, предки…»       — Что делать, Предки? — Втянув в плечи шею, поджав пальцы в носках, нахохлившись в простыне, как в пончо, я в растерянности таращусь из тени проулка на перекрёсток, залитый солнечным светом. В каждой жизни — и жизни человека, и тряпки, — тоже есть смысл. Какой в моей жизни смысл? Доказывать своё право носить мантии мне больше некому. Идти за Елей дальше? Для чего? Чтоб дальше сходить с ума? А я схожу явно, раз ничего не решаю.       «Колбаса, шоколад, гонорея… Нет. Не было никакой гонореи».       Пока мой Монтехо вёл меня по городу, разговаривал, сжимал меня в своих горячих объятиях и со слезами на глазах умолял меня не сдаваться, всё было как будто понятно — я помогаю Еле. Смиренно выполняя его волю, я извиняюсь перед ним за всё, что с ним по моей вине приключилось. А теперь с ним снова всё хорошо и — мне ничего непонятно. Кому я помогаю?       «Ты на верном пути…»       «Но это твоя ошибка, amigo».       Солнце слепит, выглядывая из-за крыш, и я надвигаю на лицо маску. Сквозь её глаза-щёлки ещё раз осматриваюсь, припоминаю схему улиц, ищу зацепку. И замечаю торчащую из-за тех же крыш огромную мраморную голову.       Если память меня не подводит, это скульптура одного из Монтеховских полководцев. Он заслужил мемориал тем, что однажды очаровал короля своим предложением: вместо того, чтобы сразу убивать шаманов, восстающих против навязанной им рабской участи, как насчёт того, чтоб сначала резать им сухожилия на ногах? Чтобы безмозглые дикари не смогли сбежать. Ползли и давились грязью. И до самой кончины надеялись, что смогут снова стать свободными.       «Знатный был полководец, — думаю, жуя губы, всё волнуясь. — Надеюсь, у Кайла нет такого».       «Интересно, а гонорея у него есть? Или нынче ею уже никто не болеет?..»       Только тот предок Кайла и Ели недооценил дикарей. Когда он приказал остальным рабам создать памятник истязателя их соплеменников, он не учёл одну маленькую деталь:       Ненависть — подруга подлости.       Рабы, разумеется, высекли скульптуру, как велено, но вместо подлинного лица полководца наделили статую лицом, какое им самим было по вкусу. Шаманским лицом.       Король Эрнандо де Монтехо долго бесился. Говорят, он сквернословил, размахивал розгами, клялся пристрелить горе-мастеров и бросить их трупы сохнуть на солнце… однако так и не сдержал слов. В конце концов поверил, что дикари не со зла: попросту не умели они вырезать профили правильно. Не понимали, как отполировать камень так, чтоб тот был похож на реального человека. Поэтому у статуи лик с высокими скулами, широкими лбом и раскосыми глазами — среднестатистический шаманский образ. А может, Эрнандо и не поверил? Лишь других резчиков по камню у него не нашлось, и оттого он никого не казнил. Ибо иначе бы вовсе остался без подданных. Кого завоевал — тем и приходилось довольствоваться.       Лучше ведь быть королём дикарей, нежели слыть дикарём среди других королей.       — Лучше иметь свой дом, чем выпрашивать ночлег в чужой кровати…       «Мне нужен свой дом. С апельсинами и шоколадом».       Щурясь сквозь маску, глядя на памятник издалека мне и вовсе сейчас чудится, что на нём лицо моего отца. И при мысли об этом я сжимаю простыню на груди крепче.       Малодушно, пожалуй. Мне давно незачем бояться отцовского неодобрения. Но статуя — в четыре человеческих роста — смотрит на меня из-за квартала трущоб грозно и с неким невысказанным порицанием.       Отец так же смотрел, когда ему не нравилось, что я много балаболю о книгах, какие читаю вместо того, чтобы, например, нарубить дров.       «Чем помогают книги? Книги тебя не согреют. Что бы Духи ни поведали тебе в Пещере Бабочек, на одной избранности не выживают, Лоретто. А хранителем знаний нашего племени тебе вряд ли статься, ибо же ты много болтаешь, — на сей раз чётко слышу его низкий, скупой на похвалу голос над ухом. Странно, что мне лучше всего помнится его голос, живой, хотя в последний раз мои глаза видели его тело, изуродованное руками Эрнандо. — Болтливых любят бить, Ло. Мудрость приходит с годами, а ты до мудрости не дотянешь. Закидают тебя раньше камнями».       С тех пор я и не болтаю.       Отец редко говорил, но всегда по делу. Как не прислушаться? Тем более, что я был самым младшим ребёнком в семье, таких не жалеют, от таких не скрывают жестокую правду. Первый ребёнок — это драгоценность, не пойми как её хранить, что с ней делать. Второй — тоже благословение рода. Третий — уже как будто забавно. Четвёртый — получился случайно, ну тогда пусть по хозяйству поможет, а потом погуляет…       Вот я, видимо, до сих пор и гуляю.       Мои отец с матерью выросли в старом мире, где нужно бороться за урожай с засухой и дождями. Выгрызать своё право на жизнь трудом и молитвами. Старомодно. Тяжко. Честно. Магия у нас не считалась чем-то особенным, а вот чтение… да, было уделом великих. «Не трать время, притворяясь великим», — родители никогда не видели практической пользы в моей исписанной бумаге. Им важнее было иметь результат: одеяло, которое ты связал. Огород, который вспахал. А писанина? Какой результат дают буквы? Мудрость? Да, но мудростью не наесться. Студёной ночью не укрыться.       Может, они были правы. Мудрость пожинает плоды лишь в долгосрочной перспективе. Она учит составлять каверзные планы для мести убийцам, выживать в ворованных носках и искать во всём смысл. Но стоит ли долгий путь своей цели?..       «Мне тоже полагалось жить и умереть в старом мире, до рождения Ели. Простите».       Поёжившись, я делаю неуверенный шаг в сторону монумента.       «Каковы шансы, что Великие Духи много веков назад вдохновили рабов вырезать статуе лицо именно моего отца?» — возникает идея. — Или вообще матери?»       Точно, надо пойти проверить.       Тогда же я и лица их вспомню, верно? Они как размытые пятна в памяти — это очень грустно. Как я буду смотреть маме с папой в глаза, если они и впрямь ждут меня на том свете? Забывший родительские лики ребёнок — вот, скажут, чему тебя научили книги. «Трахать Монтехо и забывать предков».       Обшарпанные дома грудятся вокруг меня, как безмолвные, древние стражники, провожающие взглядами. Следят, как я медленно, с замиранием сердца, с пристыженной тоской, направляюсь вдоль забора в сторону перекрёстка.       Там всё ещё кто-то ругается. Может, там Кайл который давно уже напал на наш с Елей след и ждёт, чтобы меня на глазах у Ели прирезать? Или какая-то бесстрашная, сварливая бабушка, которая вышла выгулять пёсика? Именно бесстрашная, ведь всем известно, что не стоит высовываться на улицу, когда в разгаре очередная война за рабов.       «Но я другое дело, мне можно».       Так надо.       Миновав половину забора, однако, я понимаю, что там не бабушки и не Кайл. Различаю несколько незнакомых голосов, хриплых и немного вибрирующих от несдержанной злобы:       — …отдай, отдай, не то пристрелю, как дикую канарейку! — орёт один с сердитым энтузиазмом.       — Кишка ль не тонка пристрелить? — бурчит другой. — Возьми кукурузу.       — Зачем мне кукуруза, когда у тебя есть копчёный кижуч?       Я вслушиваюсь, но дальше следует лишь возня без слов. Звон бьющихся окон, топот на месте. «Кажется, драка за кижуч».       Инстинкт самосохранения посоветовал бы остановиться. Пойти другой дорогой. Но мне во всём важен смысл. Попросту отправившись на обещанную встречу с Елей, я не сбегу в свой родной, старый мир. А всё, что мне остаётся в этом, так это исправлять свои же ошибки. Этим я здесь занимаюсь отныне.       Только как же это меня притомило, боги! Как одиноко, как мучительно далеко от всего, что знакомо с детства! Даже если того света не существует, даже если в бегстве нет никакого смысла, мне б хоть забвения, право… Покоя.       Я бесшумно следую дальше.       Еля на сей раз не брал с меня обещаний ничего с собою не делать, так? Это будет не ложь, не ошибка. Да я и не стану делать что-то с собою — лишь ему помогу напоследок. Спасу Монтехо, который, влюбившись в меня из-за моего же пошедшего под откос плана мести, всюду меня за собою таскает.       Может, для этого Предки и заманили меня сюда носками?       Может, всё-таки домой мне дорога ещё открыта?       Елисей не осведомился, как он пройдёт до кладбища мимо пирующих на перекрёстке вандалов, если телепортирует обратно сюда же, как ему было велено. А моя задумка по умолчанию заключалась в том, чтобы этих вандалов увести прочь до того, как Еля вернётся. Правда, у меня не было идеи, как это сделать…       Магии у меня нет.       «Но у меня есть носки. Следовательно, и ноги. Я могу бегать».       Точно.       И меня вдруг осеняет. В груди зарождается что-то опасливо хрупкое, сладкое, тёплое как шоколадка, растаявшая под лучиком света. Я смотрю на дырявые носки, на небо, на мусор, кружащийся ленивым вихрем на углу перекрёста… Всё складывается точно, как надо! Знаю! Вот, куда вели меня все эти века Предки. «Мой звёздный час всё-таки пробил».       План в голове молниеносно выстраивается и обретает смысл:       Я выманю вандалов. Уведу за собой. Они меня догонят, но неблизко отсюда. Еля окажется в безопасности. Вандалы, конечно, меня потом убьют. Наконец-то! Но это будет даже без пыток, как сделал бы Кайл. А, оставшись один, Еля будет спасён. Раз и навсегда. Ему не придётся ради меня опять рисковать и обо мне печься. В одиночку ему будет куда проще позаботиться о своём здоровье; он быстро найдёт себе славное место под солнцем и новое любовное увлечение. Он на меня обидится, верно, но ничего. Одумается. Поймёт и ещё поблагодарит, когда повзрослеет. А я… мой грех будет отпущен. Моя месть над Монтехо свершилась, однако юный Елисей Монтехо, который мне в этом против воли помог, не будет из-за меня покалечен. Свобода, Лоло, покойся с миром!       «Идеально. Месть, где нет ни одной жертвы и сдох только мститель… — я хмурюсь. — Или глупо? Нет, категорически, идеально».       Поправив на плечах простыню, я воображаю, что меня окутывает моя первая мантия. Уверенность, а не обычный хлопок. Зачем-то приглаживаю причёску. Поднимаю с земли голубиное пёрышко и втыкаю за ухом. Набираю полные лёгкие прогревшегося под солнцем воздуха. Мне становится ещё теплее. Веселее. Эйфория, как от глотка текилы, наполняет меня до самых кончиков пальцев.       Я делаю последние несколько шагов и оказываюсь на углу дома. У меня на виду перекрёсток, и я на виду у всего перекрёстка.       «Ну, в последний путь».       Начинаем!       ✺✺✺