Будь мы мятежниками...

      ✺✺✺       (Лоретто)              Перекрёсток восхитителен.       Ещё не высохшая после дождя влага отражает солнце, и блестящие капельки сверкают как алмазные крошки. Они искрятся на черепичных крышах, шершавых стенах, в разбитых стёклах и многочисленных лужах, которые похожи на жидкие зеркала. Солнечные зайчики пляшут в тёмных закутках меж мусорных баков. Ветер играет с склянками и фольгой, которую золотит небо.       На миг я будто впадаю в транс от этого великолепия. Роняю кастет. Стою, дышу и любуюсь. «Я там, где надо. Интуиция не обманула». В сердце расцветает удовольствие, на губах — улыбка.       Тут самая вершина косогора, на котором разместились трущобы, и дальше за домами я вижу и пышный лес, который таит среди своих деревьев Старое кладбище. После плесени на складе и всех холодных улиц в низине тут так свежо, тепло и вольготно, будто я и впрямь уже росту цветком на Аколлале.       — Почти дома… — обещаю себе я, затаив дыхание. Этот день теперь уж точно создан для моей кончины. Сегодня я заслужу умереть красиво.       Ставни ещё обжитых домов вокруг наглухо заперты, а заброшенные окна выбиты и зияют чернеющими провалами. Никаких лишних свидетелей. Никакого позора. Безупречно. Лишь в самом центре пересекающихся дорог стоит та самая мраморная статуя, но она пусть смотрит.       И как раз у её ног, вместо подношения, и устроились трое неизвестных, которые мне сегодня помогут.       Правда, они пока заняты, всё ещё бранятся. Подожду, ничего страшного.       — …мне кижуч нужней, мне детей кормить надо!       — А кому не надо? Думаешь, а-бишь, я тут шляюсь, как жулик, от нечего делать?..       Спорщики не похожи на людей Кайла ни лающим говором, ни темой беседы, однако я всё равно разглядываю их, взвешивая идеи.       Двое мужчин и одна женщина. Или наоборот? Непонятно. Голоса у них всех уже охрипли от ругани, а лица без отличительных черт и возраста: покрыты таким слоем пыли, что лишь глаза сияют. Одеты все тоже в бесформенные обноски, будто всю ночь накануне лазили по зарослям и помойкам. У одного человека на предплечье загноившаяся и рассечённая по новой рана. У другого ухо багровое от синяка. Он-то и орёт во всю глотку, как петух, размахивая пистолетом перед третьим — который, неуклюже выставив ногу, сидит на земле и судорожно обнимает мешок, откуда виднеется кукуруза и вяленая рыба.       — …за меня жена тревожится! Она даже пускать меня на улицу не хотела, сжальтесь!       — Меня тоже. Говорила, тут кого-то за дворами закололи ночью.       — Так жене жену слушать надо! А я человек честный, у меня есть работа! Я ювелир вообще-то! Хочешь, обменяю рыбу на малахитовую подвеску?       — Сам жри свои подвески! Я вот аптекарь, и что? Повстанцы вчера пришли и все полки у меня вычистили. Видите ли, им надо! А мне жить на что теперь надо?..       — …сверните языки оба! Мы втроём эту заначку нашли. Где моя доля?       Я напрягаюсь. Начинаю семенить коротенькими шажками, чтобы подбираться поближе. Жду, когда меня заметят.       К моему разрастающемуся смятению, людям плевать на окружающий мир. Их голодные желудки волнует только добыча.       — …делись, мрази, все магазины уже распотрошили!       — Я тут при чём? Слыхал, столовка «Кардамон» работает. Туда и валите.       — Туда пускают только повстанцев.       — Ну так все вопросы к повстанцам!       — А они тут при чём? Во всём виноваты аурокровки! Они воровали людей для растления и жертвоприношений, повстанцы им отмстили.       — Нет, аурокровки нас оберегали, бестолочи. Тварей всяких, аки вы, искореняли. Пока Кайл Тамм нас не проклял, пролив их кровь. Теперь идут ядовитые дожди, а на улицы вылезли демоны и разбойники.       — Да ты сам разбойник!       — Я всего пару окон разбил! Говорю, я еду ищу просто! Эй-й, уйди, прибью!       Один из конфликтующих пытается вырвать из рук другого мешок, но как-то нерешительно, ювелирно. Несколько початков кукурузы вываливаются и катятся по земле, пачкаясь в луже. Третий разбойник все початки тут же резво бежит собирать, за что получает по голове дубинкой от их названного владельца.       Все трое снова орут, перекрикивая друг друга. Двое кружат над заветным мешком, как вороны, третий кидается на них, как змея. Лица всей компании внезапно перекашивают оскалы — такие обезумевши свирепые, что мне не по себе. «Может, они и не прикончат меня без издевательств?» — В конце концов, отчаяние даже самых интеллигентных людей превращает в садистов.       Голод вынуждает воровать, обида — предавать, страх — отворачиваться, когда другие молят о помощи. Не потому что людское нутро плохое, нет, а потому что голод, обида и страх — три сестры, дочери отчаяния, что очень быстро сводят с ума. Они сильнее, чем вера в богов и шаманов…       Мне вдруг снова становится грустно. Радость предвкушения заглушают воспоминания, и уныние давит на плечи. В голове рождается мысль о том, что именно отчаяние некогда сподвигло меня на мечту сломить душу моего невинного, розовощёкого Елисея. В чём Еля был виновен в нашу первую встречу?       Разница между мной и этими людьми лишь в том, похоже, что моей целью была душа врага, а не тело. Это кропотливее, но куда приятнее, если у тебя есть пара столетий, чтобы поразмыслить…       — …еду мне даровали мои молитвы! Я не буду делиться с вами!       — Ты её нашёл всего на пять минут раньше нас, ослина!       — И то была шаманская воля!       — Ах ты ж их больной фанатик!..       Раздаётся выстрел.       Я вздрагиваю, едва не поскользнувшись. Глаза невольно распахиваются шире, и я замираю посреди лужи, чувствуя, как мои носки медленно промокают, покрывая ноги мурашками. Однако картина у статуи не поменялось. Из стрелявшего «ювелира» никудышный разбойник. Он промазал. Пуля улетела в подворотню, а сам он испугался так, что побледнел и выронил пистолет.       И все трое на миг затихли.       «Может, стоит посоветовать им не орать? — размышляю я, пробегая глазами по тёмным переулкам вокруг. — А то и их кто-нибудь другой услышит и пристрелит раньше, чем они научатся целиться и меня прикончат…»       Или предложить им съесть меня? Им это понравится, верно? Им ведь еду надо. А на мне чуть-чуть, но жирок же остался на ляжках…       Или показать им пригодные в пищу растения?       Так ничего и не решив, я вздыхаю. Печалит меня, пожалуй, на сей раз даже не смерть, которая опять задерживается. Марисела однажды и забрала престол у узурпатора Монтехо коварством, на что не имела права, но хотя бы её Красный Восход давно миновал, и та боль забылась народом. Только я ношу её в памяти. А теперь земли снова принадлежат династии Монтехо — Кайлу, — но начинается всё по кругу. Поиск виноватых. Око за око. Реки крови.       Что Кайл будет делать, когда Марисела ответит? А когда горожане съедят всю кукурузу, то взвоют от голода и пойдут уже не только против шаманов. Каждый пойдёт против каждого, как эти трое. Даже если из Кайла получится что-то годное на троне, новые законы, как и правители, приживаются не сразу. Люди же становятся алчны и жестоки, непредсказуемы даже для самих себя в моменты неопределённости. Самое гнусное выходит наружу, и, точно гнойная рана, это очень долго потом заживает.       Требуется немало времени, чтобы отмыть сознание — как и кровь с улиц.       «Клетки, серебряные ножи, сухожилия, жжённые на костре волосы…»       В своей голове мне уже тошно. Мой едва проклюнувшийся, воодушевлённый настрой окончательно вянет. Я опять вздыхаю и чувствую привкус желчи на языке, живот сводит, будто предлагая проблеваться и выплеснуть с рвотой мысли.       Хуже всего ещё то, что мне уже даже никого винить в своей боли не хочется. Я знаю, как жутко терять знакомую, стабильную жизнь. Я разделяю горести людей, я им сочувствую. «Мне… и Кайла теперь будто жалко», — понимаю с каким-то смутным ужасом, вставшим поперёк глотки.       Тем временем битва насмерть за мешок еды продолжается.       Поняв, что беседа и крики не приносят результатов, а стреляет он бездарно, «ювелир» подхватывает свой пистолет и начинает им размахивать как ручкой секиры. Выглядит это комично, словно он колошматит чем-то невидимым воздух. Его друг (подруга?) вприпрыжку подлетает и принимается тягаться с третьим за мешок. Рыба, торчащая из мешка, забавно виляет хвостами, переливающимися на солнце.       Люди в ярости, в панике, на грани истерики. А я лишь нервно хихикаю, не зная, что делать. Живые существа на эмоциях частенько похожи на актёров на сцене: неуклюжие выпады, громкие возгласы, неразумные доводы. Как потерявшиеся дети. «Как я». И я, как ребёнок, хихикаю.       Мне остаётся около дюжины кутму до драки, но меня всё ещё никто не замечает. Ярость — это всегда забавно. Но только пока кто-то кого-то не покалечит…       — Оставьте хоть рыбу! — голосит владелец мешка, отбиваясь, когда его тычут лицом в землю. Из всех троих теперь каждый бьёт каждого.       — Убери руки!       — Твоя Иш-Чель — это бездомный мужик, в аурокровку ряженный, слышишь! Получай! На те! Богиня с отрезанными бубенцами, г-ха! Кайл ей их у всех на глазах отрезал! Она тебе не поможет!..       — Таких красивых мужиков не бывает! Я её на площади три дня назад видел! И ей волосы резали, а не…       — Отпусти, руку сломал! Больно!..       — Моя кукуруза-а!       Голоса превращаются в бессвязные вопли. Брызги грязи из луж, сияющие на солнце. Мельтешащие конечности. Сыплющаяся на землю дождём кукуруза и рыба, которая тоже уже идёт по руку вместо дубинок. Я всё терпеливо выжидаю, но чем дольше, тем хуже. Люди дичают. А у меня голова начинает болеть от их охов и ахов.       — …В канализации гнить будет твоя богиня! И ты тоже, раз нарываешься!       — Спасите! Призываю демоно-о-ов!       — Их не существует, придурок!..       «И вот так сейчас выглядит весь анклав», — думаю я, морщась. И Елисею ещё не нравилось, что я веду себя странно? Да это он странный. До странности добрый. Когда разбойники настолько увлекаются, что забывают о причине стычки и уже просто возюкают друг друга по грязи, мне становится ясно, что ждать нет смысла. Либо они прямо сейчас в порыве бешенства за мной бросятся, как мне надо, либо я пойду искать другую кучку. Надоели. Еля мимо них тоже пройдёт беззаботно, а я найду кого-нибудь опасного, кто ещё может моего Монтехо покалечить на пути к кладбищу, и как раз нейтрализую. Предки помогут. Таких страждущих безумцев в городе много, когда никто не соблюдает законы и чувствует волю.       «Решено», — поправив перо за ухом, я расправлю плечи. Стараюсь выглядеть максимально привлекательно как закуска. Делаю последний шаг, огибая осколки разбитой бутылки на земле и початок кукурузы.       И я уже открываю рот, чтобы громко поздороваться и тем самым привлечь внимание, но не выходит. У меня до сих пор в горле першит. Похоже, мой организм простудился на складе. Оттого вместо слов изо рта вырывается поток кашля, сухого и рваного, и маска на лице вибрирует, разнося кашель у меня в ушах раскатистым эхом.       На перекрёстке внезапно воцаряется тишина.       — Извините, — машинально выдавливаю я из себя сквозь кашель. Голос хрипит, как рык у пантеры. Я с трудом усмиряю приступ, выдыхаю и пытаюсь разглядеть сквозь съехавшую маску что-либо, но ничего не вижу. Люди… разозлились, что я мешаю им, да? Пора бежать наутёк и молиться о лёгкой смерти?       — ДЕМ-М… ОНЫ!       — А-а? — Я тянусь к маске, чтобы поправить её и присмотреться. Но рука, как назло, путается в простыне, и я теряю драгоценную минуту.       — …что я говорил, суки?! Аурокровки их больше не прогоняют!       — Демоны! Демон, не трогай нас!       — ПОМОГ… ИТЕ!..       Раздаётся неясный стук, точно что-то неустойчивое бьёт землю.       Потом это что-то хлюпает и плавно стихает.       Когда мне наконец удаётся распутать простыню и приподнять деревянную заслонку с лица, чтобы разобраться в происходящем… здороваться мне не с кем. Трое, что были избраны моими убийцами, мчатся прочь, разбрызгивая сапогами лужи; я вижу, как их ноги мелькают за ближайшую подворотню, а потом и звуки шагов исчезают.       Смутившись, я сглатываю.       «Предки..?»       С минуту я просто стою в рассеянности и таращусь. Озираюсь, но никого больше нет. Смотрю на следы сапог вокруг меня и рассыпанную, забытую всеми кукурузу и рыбу. Пахнет невкусно, но живот урчит.       С отвращением, с волной тошноты под растерзанным кашлем горлом, точно противясь идее, мой разум подсказывает лишь одну мысль сквозь саван смятения: «Люди увидели не тебя, Лоло. Не человека и не шамана. Даже не богиню Иш-Чель! А… демона?»       Я демон.       Демон — я.       На лице у меня маска с разукрашенной рожицей, которую Еля называл «хохочущей гримасой». Сверху над маской торчат клоками свалявшиеся от пота и грязи, как гнездо, волосы и птичье перо за ухом. Моё туловище обмотано простынёй как куча мусора в тряпичном пакете. Рабский ошейник под ним не видно. Зато видно ноги — тонкие икры в ярко-оранжевых носках, которые торчат снизу как куриные лапки.       Вдобавок ко всему я кашляю, как подавившаяся комом шерсти кошка. Дрожу, как привидение. И подкрадываюсь — появляюсь — тихо, как дух бестелесный.       — Суки, — вырывается у меня эхом на одном дыхании.       Сердце внезапно сжимает такой болью, что на глазах наворачиваются слёзы, которые отказывались всё это время идти. В груди колет, в животе что-то твердеет камнем. Обида жжёт изнутри, и ноги подкашиваются. Ревностная хандра, страх, ярость, отчаяние на грани нервного срыва… Однако я лишь стою, не шелохнувшись. Немею. Елю теперь никто не обидит по дороге до кладбища, путь свободен. Но как же я? Где моя свобода?!       «За что, Предки?..» — я поднимаю глаза на статую полководца, которая остаётся моим единственным компаньоном. Конечно, там не лицо моего отца. И не матери. Статую, верно, переколдовали по приказу Мариселы: кое-где убавили камня без стропил, кое-где добавили без клея… Переодели. Белоснежный, сверкающий на солнце лик статуи с крючковатым носом и требовательной улыбкой похож теперь на типичного шаманского бога из книжки. Он в модной ныне приталенной мантии и широкой накидке. Вот, почему в доме поблизости была маска — это лицо божества, что охраняет местный район. Район ремесленников, аптекарей, ювелиров.       Я смотрю на статую. Та не удостаивает меня вниманием. И под её каменным равнодушием я вновь чувствую себя случайным ребёнком, которого никто не планировал.       Ребёнком, которому подарили игрушку, чтобы выманить и выгнать из дома.       Предательство.       Моя жизнь затянулась настолько, что сделала меня изгоем всех миров. Выходит, интуиция вела меня не на казнь, а подсказывала, как выжить. Предки подсунули мне наряд, способный отогнать опасность. И ради чего? Чтобы напомнить, что моя душа недостойна покоя?       «Моё тело — бессмертный изгой».       «Я демон».       Слёзы какое-то время текут по щекам, потом высыхают. Со слезами будто уходят и все мечты. Во мне не остаётся ничего, кроме усталости и вселенского безразличия. Последняя надежда, как высушенный мотылёк, истлела, а значит, остаётся… да ничего не остаётся. Меня не ждут дома.       «Отныне я демон — дух мёртвой плоти».       Не отдавая себе отчёт, я начинаю бездумно куда-то брести. Перо из моих волос выпадает, но я его не поднимаю. Где-то стрекочут цикады. Жарко. Ну и ладно. Моё проклятие в том, что я никогда не сдохну. Ну и ладно.       На Старом кладбище зато есть цветы. Посижу под ними.       ✺✺✺