Будь мы мятежниками...

      ✺✺✺              (Елисей)              Лоретто кушает цветы.       Это первое, что я вижу, когда нахожу куратора под кустом на окраине кладбища.       Я сюда так спешил, что кровь опять начала течь из простреленной ноги, перемотанной полотенцем, и в висках теперь что-то пульсирует со звоном падающего на каменный пол вновь и вновь колокольчика. «Ничего не соображаю. Зачем… цветы?»       Я прокручиваю в голове последние мысли снова, силясь отдышаться и сообразить.       Итак, следуя наставлениям Ло, чтоб сбить с толку нашу погоню, я телепортировал из того злосчастного переулка, увешанного бельём, сначала обратно к складу. Потом в подворотню за родным домом. Оттуда в кусты меж Тик’альской стеной и пекарней «Трес Лечес»… В качестве ложной улики выкинул аурное кольцо, что однажды мне достал Йен, на дороге, ведущей к озеру за шаманскими храмами. А затем, у школы, мою кровь учуяли ксолоитцкуинтли — и завыли при виде меня, как сама смерть, оповещающая о прибытии.       Я так перепугался, что чуть в обморок не упал. Аж в глазах задвоилось.       Пришлось отбиваться от собак и колошматить их ножкой от стола — единственным оружием, что было у меня в руках. Не знаю, почему директриса называла этих огромных псин «дружелюбными сторожами». Они скачут на своих длинных, тонких лапах как взбесившиеся олени. К тому же, уже издали буравят глазами — чернющими и умными, точно знающими что-то мне недоступное, а следом несутся прямо навстречу, чтобы свалить с ног. Вроде бы пёсик радостный спешит поздороваться, а вроде и кожистая, мускулистая тварь размером почти с койота. Дыхание обрывается при виде таких. И кожа у них цвета пепла, гладкая и блестящая, и без единой шерстинки. В темени пришкольной аллеи они были похожи на ожившие сгустки тьмы с костями и мышцами, которые обтянули сатином, клянусь. Будто они вылезли из аурной бездны. Ещё не люди — уже не звери.       «Демоны».       Прежде чем я успел смотаться, эти четвероногие бесы искусали мне все щиколотки, словно хотели сожрать и по кускам растащить на тот свет. Разлаялись, подняли шумиху. Чуть не выдали меня настоящему сторожу. А тот меня, хромого, точно бы догнал и Кайлу сдал как в детстве, когда мы с одноклассниками играли в охотников и шаманов после уроков.       Причина, по которой я в принципе охотно согласился выполнять указания Ло и куда-то в одиночку на последнем издыхании идти… Не знаю уже. Моя доверчивость?       «И Лореттов шарм». Когда Тэйен говорит что-то, с умнейшим видом затем поджав губы, я не умею отказывать. Ло выглядит уверенно и спокойно всегда, даже когда мелет чушь. Сразу кажется, что куратор просто недоговаривает какую-то великую тайну.       Ну а стоит прибавить сюда толику Тэйенова горделивого своенравия в голосе, немного нежности в бездонно-карих глазах, и властный поцелуй взасос со вкусом мёда… всё, у меня кровь отливает от мозга в другие места. А сейчас ещё и капает из ноги — ну голове же на нормальное функционирование явно ничего не осталось.       Только когда я вернулся в трущобы и уныло поковылял на Старое кладбище на своих кровоточащих двоих, сквозь звон в ушах до меня начало доходить, что что-то не так. Поначалу я обрадовался, конечно. Нашёл гору кукурузы, которую кто-то рассыпал на перекрёстке (я подобрал пару початков, оттёр от грязи, как мог, одну сожрал тут же, вторую понёс голодающему куратору — и, как оказалось, зря), но, поев, пришёл немного в себя и осознал, что реальность совсем не так уж кристально ясна, как заявляет Лоретто.       Даже если Кайла с Кофи мои бессистемные порталы и впрямь сконфузят и уведут не в том направлении на час-другой, что им мешает потом отправить по нашему следу тех же ксолоитцкуинтли? Псины учуют, куда мы в итоге ушли. Отыщут на раз.       И где мы с Ло прятаться будем на кладбище? В городе хотя бы бесчисленные вереницы домов, шанс затаиться, а там? В склепе моего двоюродного прадеда Тома? Нет уж, я на его прахе не усну.       И, самое главное, что пугает меня больше всего: как куратор собирался лечить мою раненную ногу в лесу?       Собирался ли вообще?..       «Ампутировать, ампутировать…» — стучит с тех пор по вискам, как поварёшка по чугунной кастрюле, надетой на голову. Мысль о том, что если я лягу спать в склепе, то истеку кровью и уже не проснусь, сверлит душу паникой, точно смертельный приговор.       Я готов на всё ради Ло. Однако, лавируя среди заросших папоротниками могил, спотыкаясь, стискивая зубы от боли, я уже не был уверен, что нам с Лоретто суждено провести вместе жизнь. Вселенная — или эгоистичные Предки, о которых то и дело вспоминает куратор, — будто бы против нас. Весь мир против, сколько бы я ни верил!       Я умею верить во что-то страстно и доблестно, умею бороться за это, не думая о последствиях и не страшась синяков, да, но в отличие от Ло я не могу сохранять свою целеустремлённость веками… Я бегаю быстро, но недалеко. Сила воли, смиренная стойкость вопреки всем невзгодам — это про Ло, не про меня.       «А если Аря была права, и у Лоретто больше нет желания сражаться, нет той живительной выносливости, и я — единственный, кто может её Ло вернуть… Смогу ли я? Как скоро я отчаюсь, если не получу здесь и сейчас даже намёка на результат?» — хочется уже только скулить.       От всей этой спешки без цели, ссадин, тревог, в сознании у меня целый день что-то тлеет, угрожая сгореть. Надежда, что уже тоньше пергамента.       И при виде куратора, жующего орхидею с видом невозмутимым, будто лепестки — это мармелад, очередной краешек того пергамента, моей веры в существование нашего будущего, рассеивается в золу. Я в шаге от того, чтобы разрыдаться, точно школьник, опять.       — Ло? — окликаю я, сглатывая горький ком в горле. Початок кукурузы выпадает из моих рук, исчезая в высокой, шуршащей траве.       Услышав своё имя, Лоретто резко перестаёт жевать. Замирает, как спугнутая мышь, и лишь волосы, паклями торчащие за ушами, колеблются на ветру.       Цветастая простыня и деревянная маска, в которых куратор щеголял по городу, валяются на земле чуть поодаль, словно они стали противны и пришлось раздеваться на ходу; на ногах у Ло дырявые, пыльные носки, облепленные колючим репейником; из-под порванной, грязной мантии на спине торчит поцарапанный позвоночник, выпирающий на сгорбленной спине.       И образ немытого, измученного скитальца в исполнении Лоретто завершают цветы.       Кусты белоснежной орхидеи разрослись на лесной поляне так, что их вьющиеся стебли расползлись во все стороны, как ковёр. Посреди поляны стоит одно-единственное дерево с красноватой корой, под которым и прячется от знойного солнца мой наставник. Белые соцветия орхидей, словно лианы, обвились вокруг ствола и ниспадают с веток — опускаются прямо на Лореттовы плечи и стелются у ног. Выглядит это очень красиво: будто огромная накидка из заснеженных бабочек, трепещущих вокруг Тэйен на ветру. Словно заклятие, которое дышит с Лоретто в унисон.       Однако ещё белый цвет и подчёркивает зеленовато-бурые гематомы на Лореттовых локтях, и тёмные мешки под глазами, и ладони, облепленные землёй. Это придаёт Тэйенову облику одичавшее, неприкаянное настроение. Мне даже приходит в голову, что если бы покойник вылез из одной из местных могил, то зрелище было б именно такое.       Да и сам куратор сидит, как мертвец. Неловко поджав ноги, понурив плечи, не интересуясь никакой красотой. Лишь одно выдаёт в Ло живого человека: взор. Если до этого наставник вёл себя так, точно впав в детство, — прятался от проблем в своих безопасных воспоминаниях и фантазиях, — и оттого глядел на меня едва ли осмысленно, твердя блаженный бред, то сейчас взор у Ло вновь по-взрослому цепкий. Незамутнённый. Искушённо-пронзительный, как в свои лучшие времена.       А вот на лице у Ло безразличие. Ленивое, бледное, с едва видимой рассерженной морщинкой между бровей — как в самые беспросветные дни. И этот контраст — смелое упадничество, алчная тоска, — тревожит меня куда больше внешности, потому что человек, который осознанно не желает иметь дело с проблемами жизни, способен найти свою смерть куда быстрее и необратимее.       — Я надеюсь, орхидеи не ядовитые? — вырывается у меня прежде, чем я успею подумать о том, на что намекает этот вопрос.       Держа недоеденный лепесток у своих губ, Лоретто медленно поднимает голову. Без особого интереса, но внимательно оглядывает меня с макушки до пят, проверяя, насколько я цел, а затем, убедившись, что новых ран я не приобрёл и дел не прибавилось, смотрит мне прямо в глаза. Этим взглядом куратор не сообщает мне ровным счётом ничего, когда кладёт цветок себе на язык и проглатывает.       — Конкретно эти не больше, чем я, — отвечает мне наконец Ло. И отворачивается, чтобы отщипнуть от кустов очередной бутон.       Я растерянно втягиваю носом воздух. Пахнет мускусно-сладкими цветами и свежей влагой после дождя, но от этого не легче. Ло больше ничего не говорит, и я, покусывая изнутри щёку, тупо слежу, как куратор набирает в свои чумазые ладони охапку невинных, бархатных лепестков. Что у Ло в голове? То целует меня, то едва вообще замечает…       И что с этим делать мне? Спорить с Ло бесполезно даже при смерти, а умолять, искренне, не лебезя и не срываясь на ссоры, я могу только по вдохновению. Его давно нет.       В мыслях у меня только звон и апатия. Я был уверен, что здесь, сейчас, при встрече с Лоретто мне откроется какая-то новая цель, как всегда. Но это оказался самообман. Даже Лореттов шарм меня сейчас не бодрит и не прельщает. Нет ничего очаровательного в том, как человек с уверенным видом собирается засунуть в рот цветы!       Так что я просто стою, да. Опираюсь на свой костыль в виде ножки стола, боясь шевельнуться. Комары слетаются на мою свежую кровь, пропитавшую штанину, и я наблюдаю, как они кружат, спеша на пир. Не отгоняю их. Пусть хоть им будет хорошо.       В отличие от разбитых улиц, по которым мы слонялись с Лоретто весь день, тут, в лесной глуши, среди памятников давно умерших людей, на удивление умиротворяющая атмосфера. Безмятежно, тепло и солнечно. И вовсе не тихо, никакой мавзолейной, подозрительной тишины, что царила в городе.       Так что я пытаюсь насладиться хоть этим жалким покоем.       Если расслабиться, бескрайняя чаща жужжит и гудит, заглушая нервирующий звон в голове. Среди косматой травы, как стражи, вокруг нас заброшенные могилы. Ло же мирно сидит рядышком, под деревом, на крошечном островке пушистого цветника в стороне от всех тропок. Под ветвями густая тень, и белоснежные орхидеи будто чуточку источают свет. Я даже улавливаю исходящую от них ауру (искрящуюся, как битый хрусталь), если прислушаться к интуиции.       «Интересно, а цветы обладали магией всегда? Я лишь сейчас начал её ощущать? Или они волшебные? Надеюсь, поэтому куратор их ест…»       Вроде бы в лесу и впрямь хорошо.       Однако что нам всё это даёт?       У меня нет больше сил. Тащить Ло через весь город, чуть не стать убийцей, вышибив Нур мозги, получить пулю в ногу и кормить собой сторожевых псов и комаров, и зачем?.. Чтоб простреленная нога отстегнулась.       «И чтоб хоронить нас далеко волочь не пришлось. Может, куратор вообще специально нас сюда привёл? Знал, что мы обречены? Тогда не стоит и мне переживать…» — Лесной покой и усталость странным образом меня убаюкивают, и мысли в какой-то момент окончательно становятся лёгкими, как облака. Никто за мной не гонится, любимый человек здесь. Все сиюминутные мечты, значит, сбылись — можно и умирать, так?       Я выдыхаю. Поднимаю глаза и замечаю радугу, выглядывающую из-за крон. Вижу розовеющее, уже закатное небо. Слушаю, как поют в кустах цикады: их стрёкот похож на что-то среднее между ритмичным треском ржавых шестерёнок и свистом птиц, он пульсирующий, как моя боль в висках, нарастающих, гипнотизирующий… «Может, и хорошо будет тут умереть…» Я закрываю глаза, грея на солнце щёки. Ветерок приятно обдувает мне лицо. «Хорошо…»       Что-то дёргает меня за ногу.       От неожиданности я чуть не падаю. Резко распахнув веки, напрягаюсь, по привычке готовый бить, но, слава богам, не бью. Потому что на коленях передо мной только Ло. Куратор, нарвав своих цветов, даже не поднимаясь с земли, подполз, и теперь деловито пихает размятые в кашицу бутоны орхидей под окровавленную повязку у меня на бедре.       Я хочу было отойти, решив, что банально мешаю Лоретто ползти дальше и это такая месть, но Ло по-свойски хватает меня за бёдра, не позволяя двигаться.       — Это рану обеззаразит, — не глядя на меня, объясняет Тэйен. — И мошкару отпугнёт.       — Да я… уже не болит почти, — признаюсь я. Нога действительно уже так онемела, что, если не суетиться, и не чувствую ничего. Наверное, и правда проще отрезать, и всё.       — Тем более. Не вертись, а то упадёшь.       Говорит Лоретто всё таким же бесцветным голосом, как учитель, которому опостылела своя стезя. Однако руки куратора прикасаются ко мне с толком, с энтузиазмом и куда бережнее, чем к ученику.       Так что я, проглотив от нового замешательства язык, не верчусь.       Мой едва воцарившийся покой в мыслях сменяется любопытством. Я смотрю, как Тэйеновы непривычно слабые, дрожащие пальцы, измазанные липким цветочным соком и ярко-жёлтой пыльцой, настойчиво, но как могут осторожно продолжают втирать своё волшебное средство мне в кожу, сквозь растерзанные пулей штаны.       «Это всё-таки не конец, значит?» — хочется мне спросить. Что-то робкое шевелится у меня в груди. Ещё не надежда, но предчувствие.       Противоречия в характере Ло не перестают меня поражать.       Наверное, несмотря на всё своё красноречие, в судьбоносные моменты поступками куратор всё-таки умеет объясняться куда лучше, чем словами. Каждый раз, когда я готов списать наши жизни со счетов, Ло странным образом в самый последний момент приходит на помощь и напоминает, что я бьюсь не зря. Будто ощущает, когда нужно сделать усилие, а когда можно позволить себе полелеять свою тоску и отдаться на милость мне.       И, надеюсь, я тоже время от времени не даю Ло потерять веру в себя, так?       Может, это и есть любовь? Может, она придумана вовсе не для того, чтобы по ночам переплетаться телами, а в первую очередь чтобы ты не сдавался, когда хочется упасть и уже не дышать? Ведь, лишь благодаря тому, что мы поддерживаем друг друга, мы оба до сих пор живы.       — Я люблю тебя, — не сдержавшись, признаюсь я.       Лоретто не реагирует. Делает вид, что не слышит. Продолжает заниматься моей ногой, сдувая прилипшую к моей штанине траву. Сначала мне становится обидно, что я не получаю отклика, а потом… я даже рад. Равнодушие — это безопаснее, чем то, как куратор отреагировал на моё признание в прошлый раз. Пусть лучше молчит, чем просит меня прикончить себя, да? Уже прогресс.       Правда, в следующий момент в моей голове появляется новая мысль, и она угнетает: а что, если Ло вовсе и не хочет, чтобы всё было у нас хорошо? Не сдаётся вовсе не ради меня? А потому, что если перестанет делать хоть что-то, то снова погрузится в свои панихидные думы — а это для Ло больнее всего. Оттого куратор и ведёт себя так непредсказуемо — цепляется за каждую идею, и неважно, насколько она рациональна.       Пока Лоретто ползает передо мной на коленях, обмазывая цветочным соком и мои искусанные лодыжки, а я размышляю, как спросить у Ло о чувствах так, чтобы получить ответ, а не молчание, что-то опять шуршит у меня за спиной. Чуть громче цикад. Меня не особо это волнует, а вот Лоретто внезапно замирает опять.       В тот же миг за спиной у меня раздаётся чужой голос:       — Г-ха! Не, ну я, конечно, рассчитывал увидеть что-нибудь невероятное. Но не думал, что стану свидетелем того, как у моего братца ковыряются в штанах.       Испуг подскакивает к моей глотке, окончательно лишая меня умиротворения. Я затаиваю дыхание. И пусть тон Кофи звучит с привычным ехидством, в нём всё же слышны натянутые, недовольные нотки. Он не в настроении шутить. «А если он нас нашёл, то и Кайл…»       В отличие то меня, Лоретто не тратит время на логические цепочки.       Я едва выгибаю шею, чтобы удостовериться, что там и впрямь сводный брат, а Тэйен уже подлетает на ноги. Потревоженные цикады взмывают вокруг нас тучей из переливчатых, изумрудных крылышек. Лореттова обветшалая мантия мелькает сизым пятном. Мою ногу сводит судорогой. Я охаю и роняю трость, когда меня одним метким толчком разворачивают к Кофи, а следом Лореттовы пальцы делают ещё и странный жест, точно ища на моём бедре что-то. Это что-то, отдалённо знакомое, твёрдое, продолговатое, проскальзывает у меня по хребту.       С запозданием я вспоминаю, что за поясом у меня был Лореттов серебрённый кинжал. Куратор отдал мне его ещё в день Тик’альской битвы, и я честно не расставался с ним. Однако, сунув за пояс ещё до того, как уснул на трое суток в фонтане, очевидно, давно привык к его тяжести и забыл о нём. Иначе бы воспользовался в драке с собаками.       «Но Ло не забывает ничего».       Когда мы с Кофи оказываемся лицом к лицу, Лоретто уже выглядывая из-за моей спины, левой рукой крепко обвив мою талию. Кинжал же в Лореттовой легонько трясущейся, но бессменно решительной правой ладони недвусмысленно указывает Кофи в грудь.       Взору Кофи предстаёт картина, где мы с Ло в тех самых полуобъятиях, о каких я просил, когда предлагал разыграть перед Кайлом сцену, будто бы я в заложниках, чтоб остановить повстанцев. «Не вовремя куратор решил сдержать то обещание».       Потому что для Кофи увиденное взаправду. Перед ним ошалелый, вооружённый шаман, держащий в своих тисках младшего братца. У братца на лице шок и боль. И пусть шокирует меня скорость Ло и само прибытие Кофи, а кривиться от боли заставляет простреленная, вновь ожившая от Лореттовой травяной мази нога, Кофи это неведомо. Он в ужасе, он округляет на нас глаза.       — Воу! Я лишь поговорить хотел! — восклицает Кофи самое банальное, что мог, из-за паники. Следом вскидывает в воздух руки, как сдавшийся. — У меня даже оружия нет!       Разумеется, Ло не верит. Грубо дышит за моим правым ухом, пожирая Кофи взглядом. Ни на дюйм не опускает кинжал.       — Зачем ты тут, — спрашиваю у Кофи я, — раз без оружия? Внезапно решил предать Кайла и помочь мне?       Чуть приходя в себя, я в то же время кладу свою левую руку поверх Лореттовой на своей талии. Глажу, как могу бережно, желая успокоить Ло и ослабить хватку. Куратор сжал меня так рьяно, аж дышать стало трудно. Видимо, боится, что без трости я упаду, и хочет, чтоб я видел Кофи, если тот бросится на нас, но ощущается это, будто Лоретто готовится в любой момент шагнуть назад и утащить меня, как жертву, с собой в кусты орхидей.       И при виде моего жеста, моих пальцев, добровольно ласкающих Лореттовы, которые некрасиво измазаны в соке травы и земле, на какие даже неприятно смотреть со стороны, Кофи окончательно сходит с ума. Он уже явно и не рад, что нас нашёл.       — Пабло был прав, — бубнит вместо того, чтоб ответить на мой вопрос. — Шаманы добрались до твоей души. Блядство! О боги… ну как же… да я же почти… Почти!..       Следом Кофи начинает трясти дредами, драматично вздыхать, как с ним бывает от нервов, и истерично посмеиваться. Не пытается сжаться и спрятаться, как делал Фарис, когда нашёл меня по просьбе Ари в Тик’але, а наоборот, как будто хочет занять места побольше, показать, как он прекрасен со всех сторон, и за это нельзя пускать его в расход.       Не смея опускать вскинутые руки, боясь резво дёрнуться и спровоцировать Ло, Кофи лишь пританцовывает неосознанно, нелепо на месте, бегает глазами по могилам вокруг, ища неизвестно что. Пот выступает и блестит на его темнокожем лбу, во взгляде мечутся искры бессвязных мыслей.       Я не знаю, стоит ли и впрямь опасаться брата, так как он не выглядит разъярённым или высокомерным, как ведёт себя Кайл каждый раз, когда видит аурокровок. Однако и беззлобным, как Аря, Кофи не кажется. Доверять ему я не могу. Ведь именно он однажды дал мне в руки ошейник, который по-прежнему на шее у Ло.       — Кофи, что ты здесь делаешь? — повторяю я, настойчивее, чтобы дать понять, что я не шучу. — Где Кайл? Ты один? Как ты нас нашёл?       Закусив нижнюю губу, Кофи со страдальческой обречённостью опять переводит глаза на меня.       — Было несложно найти, — признаётся он чуть спокойнее. — Ты всю траву помял от самых ворот кладбища до этого места. А сюда я пошёл, ну… Сплетни о том, что у богини Иш-Чель в Лесу Белых Камней тайное место силы, давно по анклаву разносят. Я говорил Кайлу, что надо идти искать вас здесь. Но он туго соображает, когда бесится. И вообще делает всё мне наперекор последние пару дней, считая, что я ему специально мешаю. Поэтому все бросились искать тебя у озера, так как Йен там нашёл твоё аурное кольцо.       — Это не отвечает на вопрос. Почему ты решил, что я здесь?       — Да потому, Еля! Какой бы из двух вариантов ни был правдив, тот где ты влюбился в шамана, или тот где шаман тебя приворожил… В любом случае ты побежишь за Лоретто! Сюда! И я оказался прав! Боги, но я не хочу быть прав!       Покачав головой, Кофи в очередной раз вздыхает, но это уже больше похоже на стон. Он открывает рот, точно хочет спросить что-то, но лишь с опаской косится на Лоретто.       Я и сам скашиваю глаза на Ло, потому что до сих пор не понимаю, зачем куратор яростно прижимает меня к себе. Молниеносной угрозы, как таковой, нет. Никто нас друг от друга не растащит, если Кофи один.       Лоретто не глядит на меня. Стоит статуей, сковавшей меня в объятия, сверлит глазами Кофи. Бесстрастное выражение Тэйенова лица изменилось, за равнодушием обнажив нечто отчаянное, лихорадочно-безумное, чем навевает мысли о Мариселе. Видимо, они правда родня. В многовековом хаосе Лореттовой головы новая идея, и куратор, не отдавая себе отчёта, так же увлечён той идеей всей душой.       — Ло, — шепчу я, стискивая Лореттову руку на своей талии крепче. — Всё в порядке.       Лоретто не реагирует.       — Я могу за себя постоять, — добавляю я. — Кофи не соперник моей магии.       — На мне амулет, — с дуру брякает Кофи.       Лоретто ощетинивается от одного его голоса. Тут же сильнее сжимает рукоятку клинка, костяшки пальцев куратора белеют сквозь слой грязи на коже.       Я зыркаю на Кофи с укором.       — Твой амулет бесполезен сейчас, — говорю ему я. — Побрякушки могут защитить от заклятия или элементарной аурной ловушки, но не от реального колдуна. От моей магии в амулете тебя защищает магия. Я могу использовать её, как хочу. На самом деле ты мне даже облегчаешь задачу, Кофи. Даёшь источник энергии, мне не придётся искать его в природе вокруг.       Кофи тоже не верит мне. Однако осмысленный разговор немного приводит его в чувства. Он понимает, что я не похож на приворожённого идиота, какой бегает за своим истязателем на невидимом поводке, и перестаёт театрально топтаться. Опускает наконец руки.       — Зачем ты тогда сорвал амулет с Кайла, когда его бил? — уже ехиднее уточняет он.       — Чтобы выбесить. Чтоб ему было страшно заранее. Правда, я не планировал применять магию и выдавать вам себя.       — То есть это действительно наколдовал ты? Как ты… как тебя обратили в аурокровку? Как сказал Пабло? С помощью… секса?       Я невольно закатываю глаза.       — Никто меня ни во что не обращал, Кофи. Куратор просто научили меня дружить с магией.       — Но вы двое явно трахались! Иначе бы ты, монашка, давно начал краснеть и меня в своей благочестивости убеждать! А значит, Том и есть твой старикашка-куратор, по которому пускал слюни Йен, и он же бессмертная богиня Иш-Чель, на которую молятся все, кто ненавидит Кайла! И эта богиня поимела тебя! Тебя! Вот же угораздило, Еля! Блядь! Ялин во всём права! Как я Кайлу-то теперь всё это объясню?! Ты объяснишь?! Ты должен вернуться и всё объяснить!       Вопли Кофи разлетаются по всей поляне, отчего у меня снова звенит в голове и двоится в глазах. Птицы, закричав в ответ, гулко хлопают крыльями в чаще. Кажется, даже орхидеи пугаются, затрепетав.       Лишь Ло не выдаёт никакой реакции, продолжая держать меня в притворных заложниках. Если честно, у меня уже спина ноет, ибо приходится выгибаться под неудобным углом в грубых объятиях Ло.       Однако всё это неважно, потому что слова Кофи застают меня врасплох. Я вопросительно таращусь на него, он мрачно глядит между мной и Ло. Не знаю, что в этот момент меня возмущает: то, что Кофи теперь молчит, не объяснив ничего? Или что он успел подружиться с Ялин? Или что ей, очевидно, утащил пряники, которые я просил отдать Ло, и бросил Ло голодать? Или то, что я, по его мнению, должен объяснять что-то Кайлу? Не буду я больше ничего никому объяснять. Кайл мне больше не брат.       — Только не говори, что ты сам уже переспал с Ялин, — в итоге говорю я, помрачнев. — Она же у тебя в плену, Кофи. Это… бесчеловечно.       — Переспал? Что? Нет, она же шаман, фу! Фу! То есть… я не знаю уже. Может, не фу. — Кофи никнет. Опять начинает нервничать. На его не особо выразительном лице почти ничего не заметно, но язык тела его выдаёт. Его длинная, тощая фигура раскачивается, как пальма на ветру. Губы он себе уже все искусал почти в кровь. Заламывая руки, Кофи снова глядит на блестящий кинжал, которым Ло всё ещё указывает ему в солнечное сплетение.       — А мы можем вообще поговорить без оружия? — неуверенно спрашивает он.       Когда я поворачиваю было голову к Ло, Тэйен, точно почувствовав, что я на сей раз приму сторону Кофи и попрошу меня отпустить, лишь бросает сквозь зубы:       — Не отдам тебя ему.       — Но он не нападает, Ло. Он и сам боится тебя.       — Ты не знаешь, на что способны люди, когда боятся.       «Имеешь в виду Кофи или себя?» — хочется спросить мне. На миг мне чудится, что в своей лихорадочной алчности, жажде держать меня в безопасности, при себе, Ло и впрямь пустит в ход кинжал. Согласится умертвить нас обоих, лишь бы «не отдавать». Я опять невольно вспоминаю всех убитых в Тик'але, вспоминаю, с какой лёгкостью куратор сражался со стражей в тот день… Как говорил мне недавно, что убивать лишь в первый раз страшно... Ло ведь может. Легко.       Сглотнув, я всё же заставляю себя положить руку на вытянутое, напряжённое предплечье Лоретто.       Ло наконец-то отрывает от Кофи взгляд и косится на меня. Печаль отражается в Лореттовых зрачках.       — Мне лишь нужно быть тебе полезным, Еля, — шепчет Ло, едва слышно, будто извиняясь. — Они не хотят меня убивать. А тогда я и тебя им не отдам, не могу       отдать.       — Ты мне полезен, куратор. — Я выдавливаю из себя улыбку, насколько могу, тепло. — И сейчас будет очень полезно, если ты бросишь кинжал. Ты сбиваешь Кофи с толку. Нам надо поговорить с ним, чтобы он нам помог.       Лоретто колеблется. Смотрит исподлобья на Кофи.       Кофи, всё это время, молча истеря, уже начав кусать ногти, как прежде делал я, кивает.       Я чувствую, когда Ло начинает сдаваться. Может, просто устав. Но хватка на моей талии чуточку ослабевает, наконец позволяя мне полной грудью вздохнуть. Правда, вместо того, чтоб отдать мне кинжал, Ло воспринимает мои слова буквально. Серебрённое лезвие вспыхивает, ловя солнечные лучи, когда Тэйен размахивается и со всей силы швыряет оружие в лес.       Мы с Кофи в смятении следим, как блеснувший на прощание кинжал описывает в воздухе дугу и улетает, утопая в море зарослей за поляной. Теперь, чтоб его найти, придётся копаться в крапиве и папоротнике. Повернуться жопой к врагу.       Лоретто, тем не менее, не выпускает меня из своих объятий. Наоборот, хватает освободившейся рукой меня ещё и за плечо, и недобро впивается в Кофи взглядом по новой. Напрягается, как кошка на охоте. Ждёт новый подвох.       Тяжело выдохнув, Кофи ещё раз смотрит на Ло, затем на меня.       — Ты цел? — спрашивает вдруг он у меня.       — Мне прострелили ногу, — ворчу я, весь уже сам изнервничавшись, — я трое суток нормально не ел и не спал и прячусь по всему анклаву от родного брата, который мечтает изжарить моего любимого человека и всех шаманов на костре. И я шаман, Кофи. Как ты думаешь?       Только теперь взгляд Кофи опускается ниже моей талии, за которую держится Ло. Сквозь травы по колено видно плохо, но Кофи замечает мою перебинтованную окровавленным полотенцем ногу и цветы, заботливо напиханные куратором и торчащие из-под него. Паника с новой силой вспыхивает в его глазах.       — Тебя же надо показать врачу! И ты молчал? — возмущается он. Сердито косится на Лоретто, теперь совсем не боясь, но зато явно обвиняя моего куратора в том, что ему ничего не сказали о ране сразу. Он точно больше не верит в нашу с Лоретто любовь. — Так, всё, надоели. Отпускай его, Том. Монашка, пошли.       Кофи делает шаг ко мне. Ло, вцепившись в меня, делает шаг назад. Со стороны, пожалуй, это забавно: за меня дерутся два мужика. Один из них, правда, мой брат, а второй мифическое божество… Но ни за что бы не поверил, что такое возможно вообще. Если настоящему Тому видно из своего склепа, стоящего неподалёку, то моему двоюродному прадеду сейчас точно смешно.       — Еля-я, — заводит Кофи, его тон внезапно очень похож на назойливый голос матери, рассаживающей за завтраком всех по местам.       Я теперь уже и не знаю, действительно ли Кофи изначально пришёл с нами поговорить, или чтобы болтовнёй уговорить Ло бросить кинжал и увести восвояси меня. Не зря, значит, куратор щетинился?       — Не пойду я домой! — Я шлёпаю Кофи по руке, которую он ко мне тянет. Чуть не падаю, когда Ло продолжает волочь меня спиной за собой, и я спотыкаюсь на корнях.       — Тебя надо вылечить! — не сдаётся Кофи.       — Мне надо, чтобы ты снял с Лоретто ошейник. Магия меня вылечит быстрее твоих врачей.       — Ага, как же. Так я и поверил, что Том нас всех не перебьёт, если мы с него серебро снимем. Он даже сейчас тебе больно делает.       Ло и впрямь стискивает мою талию так, что там явно останутся синяки, но я в этом не признаюсь. Я вообще не успеваю ничего больше сказать, потому что в следующий миг Кофи вытаскивает из кармана какую-то чёрную штуку с трубкой.       «Рация», — понимаю с ужасом я. Кайл предусмотрел, что шаманы лишат их связи с помощью аурных колец, когда он затеет восстание, и где-то заранее раздобыл рацию. Ну а чтобы заряжать её, наверняка притащил из Сент-Дактальона генератор или что-то подобное. Таким образом магия им для связи и не нужна. Со знанием дела покрутив рацию в руках, заставив ту пищать и шипеть, Кофи начинает орать в неё, как ошпаренный:       — Кайл! Я нашёл его! Кайл! Еля с аурокровкой на Старом кладбище! Он ранен! КАЙЛ! ЕЛЯ ЗДЕСЬ!       Моё сердце заходится галопом.       — Замолчи! — кричу я что есть мочи, лишь бы заглушить голос Кофи, чтобы Кайл не расслышал и не понял, где мы.       — Сам замолчи! — рычит Кофи. — Кайл меня прибьёт, если узнает, что я видел тебя с шаманом и отпустил. Да я и сам себя не прощу, если отпущу тебя в таком состоянии!       — Я убью тебя!       — Ой, конечно, Еля. Ага. Ты только бросаться такими угрозами можешь. Кого ты когда убивал?       Однако меня так захлёстывают гнев и оторопь, что я как будто и впрямь готов Кофи прибить. Я уже даже замахиваюсь кулаком, когда он в очередной раз порывается схватить меня за рубаху, чтоб на сей раз уже оттащить от Ло, но… не успеваю. Куратор, как обычно, оказывается проворнее меня.       Ло выпускает меня из объятий, делает какой-то невообразимый, быстрый выпад, который мои глаза даже не в силах уловить. В следующее мгновение куратор уже заламывает Кофи руку и лёгким, но ловким пинком под зад отправляет его барахтался носом в траве и цветах. Меня же Ло снова хватает за плечи до того, как я потеряю равновесие и упаду.       Кофи, очутившись среди сорняков и притаившихся там москитов, матерится. Я, наоборот, замолкаю, разинув рот. А Ло шагает в те самые, противоестественно белоснежные орхидеи, утягивая меня за собой.       Однако вместо того, чтобы почувствовать царапающие моё лицо ветки кустов и, как Кофи, лицезреть комаров, я чувствую, как меня что-то обволакивает. Мягкая, как желе, и ласковая, как шёлк, чернота. Тьма, которая бликует перед моими зрачками как бывает за миг до потери сознания…              ✺✺✺